Текст книги "Будни «Чёрной орхидеи» (СИ)"
Автор книги: Dita von Lanz
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 73 страниц)
Поняв, что их общество получило вливание новой крови – пусть и не в огромном количестве, как им бы того хотелось – Альберт и Эштон воспрянули духом. После чего приступили к активной реализации былых идей.
Не получая отклика, они забросили эти наработки в долгий ящик, отложив до лучшего периода. Настало время вытащить их на свет, отряхнуть от пыли и попытаться претворить в жизнь.
Конечно, в первоначальном виде они никуда не годились. Большинство их предстояло переработать, дополнить множеством мелких деталей, создающих необходимый колорит, подкорректировать, поскольку мировоззрение обоих участников тандема менялось с годами, тщательнее потрудиться над проработкой персонажей и суметь подать темы, поднятые в произведениях, написанных для сцены, максимально легко, в игровой форме, отказавшись от извечного морализаторства.
Рекс как-то упомянул об этом в разговоре с Эштоном.
Альберт, стоявший во время разговора поблизости, сперва хотел возмутиться, а потом подумал и не стал принимать скоропалительных решений.
Он взял всё, сказанное Рексом, на заметку, чтобы в дальнейшем обсудить это с Эштоном, оставшись уже тет-а-тет. Они спорили долго и оживлённо, но, в итоге, пришли к выводу: Рекс прав. Им есть, над чем поработать.
Собственно, тем они и занялись.
Рекс о театрах мог говорить часами. История, постановки, мифы, связанные с этим искусством. Он знал очень много и охотно поддерживал беседу на любую тему, имеющую отношение к служителям Мельпомены.
Альберт и Эштон, слывшие в академии самыми продвинутыми театралами, теперь могли с лёгкостью уступить Рексу первенство. Впрочем, он не стремился отбирать у них лавры и не гордился познаниями. Ему просто было интересно, вот он и проводил время с пользой, изучая материалы, посвящённые театральной жизни.
Он мог бы упиваться этим и в одиночестве, но раз у него появились единомышленники, глупо было отталкивать предложенную руку дружбы, примеряя на себя роль либо асоциального элемента, либо потрясающего сноба.
Рекс не был ни тем, ни другим, потому охотно пошёл на контакт.
Будучи горячим поклонником постановок, Рекс видел себя исключительно зрителем. Вступая в клуб по интересам, он не рассчитывал на построение карьеры – исключительно в стенах академии, само собой – актёра, сценариста или того круче – режиссёра. Он трезво оценивал свои способности, не превознося их до небес, потому изначально шёл сюда, желая найти единомышленников. Самое большее, что он планировал делать в постановках – так это быть человеком на подхвате. Суфлёром, декоратором… Да кем угодно, только бы почувствовать себя частью творческого процесса, посмотреть на него изнутри.
Пока другие клубы наперебой себя рекламировали, Альберт сидел в стороне. Его вновь посетила меланхолия, в результате он принял волевое решение: не тратить силы на неблагодарную публику и никак о себе не заявлять. Не гоняться за каждым новым учеником, поступившим в старшую школу, и не рассказывать о том, насколько у них потрясающая организация.
– Ты многое потеряешь, если не вступишь в наши ряды!
Он-то знал, что никто ничего не потеряет. Убивать время можно было и в других объединениях, при этом переживать неудачи не столь болезненно.
Обидно, когда ты мечтаешь косплеить Леголаса и считаешь жизненной необходимостью для отыгрыша сценки с его участием научиться стрелять, а противный лук никак не желает петь в руках. Стрелы вместо того, чтобы лететь точно в цель падают под ноги.
Несомненно, обидно.
Но рано или поздно появятся навыки, руки лягут, куда нужно, и стрела зазвенит, рассекая воздух, а потом вонзится в центр мишени.
А вот когда пытаешься продвинуть высокое искусство в массы, а оно не находит отклика… Тут вроде тоже для себя стараешься, но хочется видеть отдачу. Когда её нет, вдохновение бесславно умирает.
Рекс своим появлением если не вселил надежду, то хотя бы сумел стряхнуть паутину с руководителя объединения и его неизменного помощника. Они вновь начали шевелиться, привлекая к работе над грядущей постановкой всех, кто значился членом театрального клуба.
В первый раз, когда Альберт созвал их, результат оказался нулевым. Ожидаемо, конечно, но от того не менее обидно.
Премьера, над которой все ныне ударно трудились, особой оригинальностью и новаторством не отличалась. К слову сказать, она и не по велению души делалась, а по указанию школьного руководства, решившего превратить празднование Хэллоуина в масштабное мероприятие.
Альберт смотрел на это скептически.
Признаться, он не любил данный праздник, не видел его очарования и никогда не ходил клянчить конфеты у окружающих. В детстве не хотелось, а теперь смотрелось довольно тупо, если бы он вдруг решил заявиться к кому-нибудь, предлагая откупиться от шуток сладостями.
Но раз уж учителя заявили, что театралы им в этот день обязаны продемонстрировать свои таланты, пришлось согласно кивнуть и покинуть кабинет специалиста по внеучебной работе, растянув губы в понимающей улыбке. Она стекла с лица сразу же, стоило только услышать, как хлопнула дверь.
После чего Альберт вновь разослал своим одноклубникам краткие сообщения.
На этот раз, оно тоже состояло из одного слова.
«Собрание».
Альберт зачастую именно такими посланиями и обменивался. Он не любил долгие рассуждения, выделяя самую суть. Растечься мыслью по древу он мог и после, когда все они собрались в актовом зале, чтобы внимательно послушать объявление юного мистера Кейна.
– Хотим мы этого или нет, но слово администрации школы – почти закон. Следовательно, нужно выполнять, – заметил Альберт, остановившись на середине сцены.
Он уперся руками в бока и выглядел невероятно решительным.
Эштон знал, что весь энтузиазм на ладан дышит и больше показной, нежели реальный. Однако других актёров информировать об этом было не обязательно.
Взгляд Альберта скользил по тем людям, что считались креативными и фонтанирующими идеями. Почти все они сидели, не проявляя никакой инициативы. Они ждали, когда он сам начнёт предлагать варианты, а им останется только сделать выбор.
Альберту это смертельно надоело.
Ни единого предложения, ни единой поднятой руки. Ни робкого высказывания.
Альберт не просил генерировать гениальные идеи, он просто хотел, чтобы люди работали и старались поддержать видимость заинтересованности в происходящем. Его бы порадовало любое предложение, хоть дельное, хоть откровенно нелепое. Только бы не молчание. Реакция оказалась как раз такой, что выбивала Альберта из колеи, заставив опустить руки и почувствовать себя бессильным перед обстоятельствами.
Эштон представил, как приятель мысленно одарил каждого из присутствующих в зале нелестной характеристикой, покрыл всех матом и рассказал с экспрессией в голосе, какие все его одноклубники – идиоты.
В мыслях Альберт именно это и сделал, но в реальности он лишь воздел глаза к небу, спрыгнул со сцены и ушёл, громко хлопнув дверью.
Эштон знал, где можно найти приятеля, потому, не тратя времени, поднялся с места и направился в беседку.
Во время заседания он не проявил инициативы не по причине отсутствия идей. Альберт попросил его не вмешиваться. Они оба знали, что у Эштона идеи найдутся, в неограниченном количестве. Хотелось немного активности и от других. Но её не наблюдалось прежде, когда Альберт был одним из рядовых актёров, не появилось и теперь, когда он поднялся на ступеньку выше, превратившись в руководителя из числа учеников. Среди преподавателей у них тоже имелся наставник, но он в жизнь клуба практически не вмешивался, считая, что иногда излишняя опека способна загубить творческие порывы.
Было бы, что губить…
Альберт действительно обнаружился в беседке. Он постукивал пальцами по столешнице, шумно дышал, будто загнанная лошадь и, вероятно, ненавидел в тот момент весь мир.
– Мне нужно сделать кому-нибудь больно, – бросил раздражённо.
– У тебя была пара рядов потенциальных жертв, – усмехнулся Эштон, поднявшись на ограждение, но не торопясь перепрыгивать через него. – Почему не воспользовался шансом?
– Если бы они все, единожды проявив солидарность друг с другом, взялись отбиваться, мне бы, увы, пришлось не сладко. И даже тот факт, что ты придёшь на помощь, не слишком-то менял ситуацию.
– Тогда кому будем причинять боль?
– Пойдём в зал? – предложил Альберт.
– Значит, мне, – резюмировал Эштон.
– Так идёшь?
– Иду.
– Ты настоящий друг, – с чувством произнёс Альберт, словно заранее извиняясь за то, что им сейчас придётся выступать по разные стороны баррикад.
Именно в тот день они и получили возможность поговорить с новым одноклассником о чём-то, помимо учёбы. Рекс наблюдал за поединком и расщедрился на аплодисменты в тот момент, когда Альберт таки уложил приятеля ударом с левой. Альберт помог Эштону подняться и предложил Рексу попробовать свои силы. Он выглядел весьма самонадеянно. Мелкий, растрёпанный, но довольно агрессивный.
Рекса эта внешность в заблуждение не вводила. Там, где видели милого мальчика, он разглядел истинную суть и поймал себя на мысли, что противостояние будет интересным, как минимум. Не тратя времени на размышления, он с лёгкостью согласился выйти на ринг против Альберта.
А после, сидя плечом к плечу, деля одно полотенце и одну же бутылку минеральной воды на двоих, они договорились не только до совместных спаррингов, но и до выступления дуэтом на сцене.
Недостающий элемент системы был найден.
Теперь Альберт мог отыгрывать с человеком, действительно горевшим энтузиазмом, а не делающим это из-под палки, не только монологи, но и диалоги. В былое время такая роскошь обходила их стороной.
Будучи талантливым драматургом, Эштон был совершенно неумелым актёром. Попробовав однажды, он больше не повторял печального опыта. Предпочитал оставаться по ту сторону сцены, не поднимаясь на подмостки и не выставляя себя на посмешище.
Дуэт превратился в трио, и появление дополнительного участника не внесло смуту в ряды театралов, а позволило им окончательно сплотиться.
Над грядущей постановкой они работали втроём, наплевав на всех остальных. Но, как это часто бывает, у тех, кто остался без внимания, пробудилось желание сделать вклад в развитие искусства, и заинтересованные начали подтягиваться.
До премьеры оставалось не так уж мало – целых три недели. Располагая столь внушительным количеством времени, они могли неоднократно отрепетировать необходимые эпизоды. Однако Альберт всё равно опасался. И не столько провала, к коим привык, а того, что в процессе работы Рекс их подставит и отправится в свободное плаванье.
Именно эта мысль не давала ему покоя, заставляя постоянно тянуться к телефону, чтобы отправить сообщение, набирать текст, стирать его и снова совать гаджет в карман.
– Если он нас бросит, я не удивлюсь, – произнёс Альберт, обращаясь к Эштону.
Тот шёл позади, держал в руках распечатанный сценарий и карандаш. Что-то вычёркивал, что-то дописывал. Они пока ничего не утвердили, внося бесконечные правки. Единственное, в чём были уверены, так это в том, что за основу возьмут классическое произведение и создадут сцену по его мотивам, адаптируют под современные реалии. Попытаются, во всяком случае.
В работе над сценкой, они использовали не только роман Брэма Стокера, но и другие произведения, связанные с именем культового персонажа, в том числе, мюзиклы. Петь, правда, ни Альберт, ни Рекс достойно не умели, потому единственное, что они жаждали оттуда почерпнуть – это манеру подачи материала. Чему-то в процессе просмотра научиться у профессионалов, что-то, напротив, не использовать, желая избежать ошибок.
– Почему он должен так поступить? – удивился Эштон, отвлекаясь от своих бумаг и глядя на приятеля с недоумением.
Альберт снова трясся за судьбу постановки и искал подвох в поведении каждого, кто был причастен к реализации грандиозного плана. И это, несмотря на то, что свою роль в постановке Альберт считал – отчасти – омерзительной.
В центре повествования стояли граф Дракула и его возлюбленная. Поскольку актрис в театре не было, несложно догадаться, на кого сценарист и второй актёр возложили обязанности по исполнению данной роли.
Не понаслышке знакомый с историей театра Альберт знал, что в определённые периоды времени в разных странах на сцену, исполняя женские роли, поднимались мужчины. А в Японии и ныне существовал театр, практикующий обратную систему – все роли там исполняли женщины. Он принимал эти познания, как часть культуры и никак не комментировал, но лично для себя находил подобный расклад унизительным. Он не хотел наряжаться в платье, наносить макияж и делать причёску, завивая волосы и подкалывая их десятком шпилек.
Он так отчаянно бился за доказательство мужественности, и тут…
Одним поступком он рисковал перечеркнуть все былые достижения и заслуги.
Однако альтернативы не было. Нарядить Рекса в женское платье не представлялось возможным. Такая рокировка превращала тщательно продуманную сцену в фарс, пародию, сатиру… Да во что угодно, но только не в произведение искусства.
Альберт нервно покусывал зубочистку, гоняя её из одного уголка рта в другой, ярко ощущал на языке вкус размокшей древесины и размышлял над ценой своего падения. Интересно, какое количество переломанных носов убедит всех в том, что это была единичная акция, а не постоянная забава?
Особых иллюзий он не питал, потому заранее готовился к активному доказательству своей правоты с помощью кулаков.
– Потому что я до сих пор сомневаюсь в его реальности, – хмыкнул Альберт, потянувшись и сорвав с ветки пожелтевший лист.
Они пока не облетели, продолжая радовать глаз разноцветным окрасом, пришедшим на смену однотонной зелени.
Осень не окончательно вступила в свои права. Периодически из-за туч выглядывало солнце, и можно было подолгу разгуливать по улице, не рискуя подхватить простуду.
Альберт, имевший дурную привычку – ходить в куртке нараспашку, нередко страдал в зимний период. Сейчас это ещё было возможным и не грозило неприятными последствиями.
– Он придёт, – заметил Эштон, собирая листы с помощью скрепки и бросая карандаш в школьную сумку. – Он относится к игре, как к развлечению, а не к чему-то серьёзному. Однако она ему по-настоящему нравится, кажется забавной. Глупо бросать то, что приносит тебе положительные эмоции и нечто, сродни наслаждению. Если не уверен, можешь позвонить и спросить, когда он соизволит подойти к актовому залу.
– Это будет выглядеть, как нож, приставленный к горлу, – произнёс Альберт, бросив зубочистку в карман и принимаясь раздирать лист на части. – Не хотелось бы терять единственного человека, который действительно заинтересован в нашем клубе, а навязчивость ни к чему хорошему никогда не приводила.
– Есть запасной вариант.
– Какой?
– Спроси у его соседа. Это же он идёт, да?
Альберт притормозил и присмотрелся.
– Он, – подтвердил, спустя пару секунд наблюдения.
Спутать Мэрта с кем-то другим было практически нереально.
Белая ленточка, перехватывающая хвостик не слишком длинных, но и не особенно коротких волос, до зеркального блеска выпрямленная прядь, спадающая на лицо, неизменное его выражение – отторжение ко всему миру. Плотно сжатые губы, невидящий взгляд, будто Льюис не на собеседника смотрит, а мимо него, белеющие – на расстоянии это рассмотреть не получалось, просто вспоминалось сразу же – пальцы, сжимающие тетрадь, ежедневник или ручку школьной сумки.
– Вот и спроси у него, – повторил Эштон.
– Так себе перспектива, – произнёс Альберт, не проявив энтузиазма.
Как и большинство учеников академии, более или менее знакомых с Льюисом, он не испытывал прилива радости при необходимости разговора. Зачастую слова из Льюиса приходилось вытаскивать клещами, а ещё – тщательно искать к нему подход, чтобы не наткнуться на уничтожающий взгляд. С ним было невыносимо сложно, а Альберта подобная расстановка сил не столько угнетала, сколько раздражала.
– Да ладно. Не убьёт он тебя и не укусит, – усмехнулся Эштон. – Всего пара слов. Это проще простого. Льюис! Эй, Льюис, погоди минутку…
Эштон поднял вверх руку, обращая на себя внимание Льюиса. Схватил Альберта под локоть настолько стремительно, что возможности возмутиться не осталось, и потащил за собой, показывая на собственном примере, как нужно вести разговоры в цивилизованном обществе.
Льюис услышал, что к нему обращаются и остановился, не прибегая к любимой тактике. Он имел обыкновение притворяться невидимкой, слепым и глухим, к тому же.
Альберт не без вмешательства внутреннего сарказма отметил, что уже через пару секунд Эштон взвоет волком и торжественно провозгласит недавнюю идею о переговорах самым нелепым решением, которое только принимал в своей жизни.
Эштон был сама доброжелательность. Похоже, не представлял, с кем связывается.
Альберт приятелю заранее сочувствовал, что не мешало ему иронизировать про себя, а его внутреннему голосу – отпускать едкие комментарии относительно происходящего.
– Привет. – Эштон, остановившись напротив Льюиса улыбнулся, пытаясь расположить того к себе. – Мы тут подумали… Не хочешь прийти на наш спектакль?
– Спектакль? – повторил Льюис и нахмурился. – А что именно вы ставите?
О своём желании посетить данное мероприятие или отсутствии оного, промолчал. Но хотя бы ответил, и уже это Альберт посчитал победой. Он, пытаясь найти общий язык с этим человеком, неоднократно натыкался на стену ледяного молчания и отвращения к собеседнику, отражённого в глазах, потому и предпочитал держаться на расстоянии, не убивая нервы на разговоры с тем, у кого на все вопросы находился один ответ.
Льюис всех всегда игнорировал и никогда не заговаривал первым.
Впрочем, он был одним из немногих людей, постоянно посещавших кабинет школьного психолога. Это что-то да значило.
– Триллер с нотами садизма и эротизма, – небрежно бросил Альберт.
– Он шутит, – тут же вмешался Эштон. – Хотя… С какой стороны посмотреть. Вообще-то постановка приурочена к празднованию Хэллоуина, потому с тематикой нам не разгуляться. Приходится выбирать из стандартной программы. Мы решили показать новую интерпретацию «Дракулы». При желании, там можно и садизм усмотреть, и эротизм, и триллер. Всё в рамках приличия, но каждый ведь судит в меру своей распущенности.
– Отлично, – сдержанно отозвался Льюис.
Уголки его губ чуть дрогнули, приподнимаясь, но он тут же их опустил, словно побоялся проявления эмоций, посчитав их лишними и неуместными.
– Ты, правда, так думаешь? – воодушевился Эштон, но ответа дожидаться не стал и продолжил. – У нас пока только сценарий готов, да и то постоянно приходится вносить правки. Написать основу – это половина пути. Этот сценарий нужно ещё и отыграть неоднократно, чтобы в итоге показать зрителям класс. Чем больше репетиций, тем лучше.
– А какое отношение репетиции имеют ко мне?
– На самом деле, мы хотели спросить, не знаешь ли ты, где сейчас Рекс? Вы вроде как соседи. Может…
– Он не отчитывается передо мной о своих делах, – чётко проговорил Льюис, прижимая к груди ежедневник. – С тех пор, как закончились занятия, мы не пересекались. Потому не знаю. Извини.
– Ладно. – Эштон вновь лучезарно улыбнулся. – Прости, что побеспокоили.
– Ничего страшного.
– На премьеру всё равно приходи. Может быть, понравится. Тем более праздник планируется масштабный. Если не наше выступление, то что-нибудь другое обязательно привлечёт внимание. Там будет весело.
– Я подумаю, – пообещал Льюис и чуть позже добавил: – Спасибо за приглашение.
Эштон кивнул и, проводив Льюиса, поспешившего удалиться, взглядом, вновь обратился к Альберту:
– Видишь? Всё просто, он нормально разговаривает. Чего ты боялся?
Альберт собирался произнести перед приятелем длинную пространную речь, суть которой сводилась к тому, что на него реагировали иначе, но не успел.
Телефон запищал, и Альберт потянулся к раскрытой сумке. Пробежался взглядом по экрану, удовлетворённо хмыкнул.
– Мюррей ждёт нас в актовом зале.
– Пришёл. Не стоило разводить панику на пустом месте.
– Перестраховаться не мешало.
– Молчи, мастер маркетинга. – Эштон толкнул приятеля локтем в бок и поспешил увернуться от подзатыльника. – «Триллер с нотами эротизма и садизма». Это, несомненно, чудесный ход. На него бы многие повелись и побежали смотреть, но только не в данном случае. После такой рекламы Льюис точно обойдёт нашу постановку десятой дорогой.
– Ты удивишься?
– Нет.
– И я тоже не удивлюсь. На наши постановки никогда никто не приходит.
– В этот раз всё будет иначе.
– Посмотрим.
– Выше нос, Берти.
– Не называй меня этим жутким «Берти», – процедил Альберт, моментально растеряв меланхоличные настроения.
Эштон засмеялся.
Он отлично помнил, что способно приятеля взбодрить. Не упоминание о росте, так применение в разговоре производной формы имени. Её Альберт ненавидел не меньше, чем пустые залы. А, может, и больше.
Эштон по себе знал, насколько продуктивной может быть злость, если направить её в нужное русло. Не на разрушение, а на созидание. Достаточно лишь немного зацепить Альберта, чтобы он вспыхнул, как спичка, и это даст потрясающий результат – стремление выложиться на сцене на сто процентов, умноженное на желание работать до тех пор, пока всё не будет сыграно идеально.
Всего-то и нужно, что назвать Альберта дурацким сокращением. Главное – потом успеть увернуться от тяжёлого предмета, летящего прямо в голову.
Данным умением Эштон овладел в совершенстве, потому не боялся рисковать.
*
Льюис несколько секунд внимательно смотрел на число, подсвеченное в календаре, потом решительно закрыл приложение и отшвырнул телефон как можно дальше.
Время летело с потрясающей скоростью, а он этого даже не замечал, полностью погрузившись в душевные переживания, связанные с событиями, наполнившими его жизнь в последние два месяца.
Казалось, что только пару дней назад представители театрального дуэта обращались к нему с вопросом, где можно отыскать Рекса, чтобы отрепетировать вместе с последним задуманные сцены из готовящейся постановки.
На деле прошло целых три недели, и вот уже Хэллоуин на пороге. Можно развешивать на окнах фигурки чёрных кошек, зажигать свечи, слизывать ярко-красную карамель с яблок и набивать карманы кэндикорном.
Шутка или угощение?
Ни то, ни другое, пожалуйста. Просто отстаньте и не пытайтесь расшевелить этого мрачного юношу. Он не умеет улыбаться и в процессе лишь испортит вам настроение.
Льюис и сегодня не собирался изменять своим привычкам.
Пока школа напоминала собой обезумевший муравейник, а ученики готовились весело встретить наступление праздника, Льюис в очередной раз обнимался со своим ежедневником, оставляя на страницах короткие замечания. Он знал, что не покинет комнату и не станет принимать участие во всеобщем веселье. У него просто не было поводов для радости.
Кроме того, никто не гарантировал, что там, на празднике, кто-то вспомнит о тонкостях общения, столь необходимых для Льюиса. Он понимал, что люди будут толкаться, сновать из одного конца зала в другой, разыскивая компанию, с которой можно повеселиться, некоторые будут хлопать по плечам каждого, кто попадётся у них на пути, предлагать присоединиться к ним.
Он там окажется лишним.
Он будет нервно сглатывать каждый раз, когда кто-то подойдёт к нему ближе, чем на расстояние вытянутой руки, закрывать глаза и шумно сглатывать, стараться выровнять дыхание и привести его в норму.
Это всё сведёт его с ума, окончательно расшатав психику, как выразился бы Рекс.
Решающим фактором станет темнота.
Конечно, темнота, в которой оживут кошмары. Она будет действовать на нервы, заставляя вновь переживать ужасные моменты прошлого.
При таком раскладе лучше действительно не рисковать и лишний раз за пределы комнаты не высовываться.
Пока остальные ученики сновали туда-сюда, уделяя время подробностям карнавального шествия и прочим пунктам праздничной программы, Льюис мечтал только о том, чтобы праздник поскорее закончился и остался в прошлом.
Эти разговоры его раздражали.
Одноклассники активно обсуждали костюмы, в которых появятся на своеобразном балу. Льюис решил, что и этим озадачиваться не станет.
Всё равно приготовленный наряд останется невостребованным, как и все остальные наряды, некогда переданные ему Адель.
В отличие от сына, она любила праздники, потому отчаянно хотела, чтобы Льюис перестал замыкаться в себе, попробовал перебороть панический страх и выбраться за пределы комнаты. Не важно, в костюме или нет, но пусть сходит на этот бал, пообщается с одноклассниками или учениками параллели.
Они не сделают ничего плохого. Правда, не сделают.
Льюис принимал из рук матери коробки с подношением, возвращался в академию и, не распаковывая, отправлял их в шкаф. Там они и лежали невостребованными вплоть до конца учебного года. Льюис старался о них позабыть, что благополучно и проворачивал. Вспоминал о потраченных впустую средствах только летом, когда уезжал домой, покидая академию. В процессе сбора вещей.
Тогда-то он действительно вскрывал коробки, проводя острым лезвием по клейкой ленте, сдирая подарочную бумагу, не жалея. Доставал очередной костюм и перетряхивал его. Создавал видимость, будто давным-давно использовал предложенный наряд и повеселился вместе с одноклассниками, а не просидел в полутёмном помещении, прислушиваясь к шагам, доносившимся из коридора, смеху других учеников академии и их оживлённым разговорам.
В этом году Адель привычкам не изменила. Льюиса вновь ждала коробка с карнавальным нарядом.
Льюис сдержанно поблагодарил мать и поспешил выскочить из машины, чтобы лишний раз не демонстрировать истинные настроения. Каждый раз, когда она просила его стать чуточку активнее и перестать прятаться от жизни в прошлом, он оказывался близок к тому, чтобы удариться в слёзы, а реветь на глазах у матери было слишком стыдно.
Она и без того положила огромное количество лет и сил, направленных на то, чтобы вытащить его из тёмной ямы воспоминаний. Билась, как голубь о раму, утыканную ножами, оставляя на острых лезвиях бесчисленное количество капель крови. Она, несомненно, готова была продолжать борьбу, не считая её бессмысленной. Однако время шло, а внушительных успехов они в своей борьбе не достигли.
Льюис знал, что, оставаясь в одиночестве, Адель перестаёт фонтанировать идеями и улыбаться.
Именно тогда, когда он уходит, мама позволяет слабостям прорваться наружу и плачет.
Как вариант, рыдает навзрыд.
На людях она себе подобного не позволяла. Однажды услышав высказывание, гласившее, что никто не должен видеть слёзы леди, она прониклась и в дальнейшем следовала данному утверждению.
Льюис видел слёзы на глазах матери только дважды.
В тот день, когда попал домой в сопровождении полицейских.
И в тот, когда специалисты сумели частично снять с его психики блок, заставив открыть рот и произнести несколько слов. Тогда он и сам поразился тому, насколько неестественно прозвучал голос. Ломано, хрипло, сорвано. Как будто и не его вовсе, а чужой. Словно одна личность умерла, а вторая пробудилась. Она же теперь и разговаривает, окончательно утверждая свои права на это тело.
Поводов для слёз в жизни Адель Мэрт было гораздо больше, чем для улыбок.
В представлении окружающих она была железной леди, уверенно ведущей как свой бизнес, так и хозяйство, управляясь одновременно с огромным количеством дел, старающейся из всех сил, чтобы поставить на ноги единственного сына. Она не разрывалась на несколько частей, умудрялась находить компромисс между карьерой и семьёй.
Никто не видел её слабостей.
Но они-то однозначно были.
Самая главная из них носила имя Льюис – Адель, впрочем, предпочитала называть сына «Луи» – и продолжала пестовать в себе множество страхов, накрепко связанных с событиями десятилетней давности.
Он был потрясающе несчастен, что, несомненно, не оставалось для Адель незамеченным. Она улыбалась и согласно кивала, делая вид, что принимает на веру слова сына, утверждающего, будто в его состоянии появилась положительная динамика. В реальности Адель всё понимала и знала, что он продолжает топтаться на месте, избегая общения и перманентно ненавидя людей. Боясь. Видя в них исключительно источник опасности и боли.
Льюису хотелось видеть Адель счастливой, но пока единственное, на что его хватало, так это на ложь. Бесконечную ложь, которую она продолжала видеть, а он перестал отличать от правды.
Перечитав очередную запись в дневнике, Льюис посчитал её излишне откровенной и поспешил избавиться от этого проявления истинных чувств. Вырвал листочек и предал его огню за пределами общежития, чтобы никто не видел.
Взамен записи-признания на разлинованных страницах появилась отвлечённая заметка, не имеющая особого смысла. Льюис успокоился и вновь начал делать вид, будто плевать хотел на всё происходящее вокруг.
Тридцатого октября он к ежедневнику не прикасался вообще, вновь показательно оставив его лежать на столе, чтобы Рекс ознакомился с последней записью и немного притушил свою бурную деятельность, от которой Льюиса подташнивало.
Рекс намёка не понял, более того ещё сильнее взбесил соседа своим поведением. Он не только прочитал, но и позволил себе написать несколько слов в ответ.
Льюис, открыв ежедневник, в первое мгновение обомлел, поскольку ничего подобного не ожидал. Всё-таки это был личный дневник, а не сетевой, рассчитанный на ведение дискуссий с читателем знакомым или незнакомым.
Рекс считал иначе.
Вообще-то Льюис частично понимал его. В жизни Рекса вечер был важным. Один дебют на сцене с неудачниками от искусства чего стоил…
Но всё равно восторгов не разделял и в группу поддержки записываться не собирался.
Дебютант отчего-то решил, что Льюису необходимо показаться на этом мероприятии, о чём и заявил в послании, дополнив это замечание ироничной ремаркой «Иногда мне кажется, что скоро ты пустишь корни в эту кровать».
Коробку, лежавшую на постели Льюиса, он тоже видел, потому отделаться словами об отсутствии карнавального костюма не получилось.
– Я просто не хочу идти туда. И не пойду, – произнёс Льюис. – Никто меня не заставит.
– Никто, если это чудное слово подразумевало меня, и не собирается заставлять, – усмехнулся Рекс. – Моё дело – предложить. Окончательное решение ты волен принимать самостоятельно.
– Я его уже принял.
– Что было в той коробке?
Рекс резко сменил тему, подтверждая недавние слова.
Он действительно не собирался ходить здесь на цыпочках, умоляя Льюиса удостоить праздник вниманием, потому что в противном случае, не увидев в своих рядах царственной особы, все загрустят и не смогут радоваться в полную силу.
Льюис знал, что одноклассникам будет хорошо без него, а с ним – только хуже, вот и не дёргался лишний раз.
– Не знаю. Я её пока не открывал.
