Текст книги "Войны скавенов. Черная чума"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 69 страниц)

Глава седьмая

Альтдорф

Ульрикцайт, 1111

Эрих прижался к каменной стене лавки травника и смотрел, как по улице бегут оборванцы. Несмотря на невзрачный вид, в их движениях чувствовалась военная выправка. Эрих решил, что это уцелевшие обитатели Хлеббурга, динстманны, избежавшие резни.

По крайней мере, на время. Рыцарь увидел показавшихся из-за угла троих вооруженных людей с повязками шутценферайнов на рукавах, с обнаженными мечами – погоня. Когда беглецы оказались у лавки травника, двое в черных плащах и туниках кайзеръягеров показались в конце проулка. Один из них снял с пояса меч, другой присел на корточки и прицелился из арбалета.

Один из повстанцев с криком упал на снег с железным арбалетным болтом в груди. Второй буквально на мгновение задержался над телом убитого товарища, и, воспользовавшись этим, на него с разных сторон набросились шутцы. Единственным оружием динстманна был топорик, но солдат яростно оборонялся им, ранил одного ополченца в руку и раскроил другому плечо, прежде чем кайзеръягер с мечом напал на него сзади и проткнул насквозь. Повстанец рухнул в снег прямо на тело убитого товарища.

Эрих тихонько отступил обратно в темный проулок. Его заставило уйти вовсе не это ужасное зрелище. В последовавшие за Хлебной резней недели Альтдорф увидел множество подобных сцен. Многие люди Энгеля избежали гибели в лагере и укрылись в городе. Бедные районы охватила чума, и вымерли целые кварталы лачуг – так что беглецам было где укрыться.

Кайзеръягеры и ополчение неустанно искореняли повстанцев, и, когда они кого-то находили, начинались уличные бои. Плохо экипированные и почти всегда уступающие в числе повстанцы, однако, не сдавались.

В рядах рейкскнехтов вместе с Эрихом служили и динстманны, и у него не осталось иллюзий относительно того, являются ли отвага и доблесть отличительными свойствами лишь знати. И все же его впечатлило упорство простолюдинов Энгеля. Перед лицом неминуемой смерти они отказывались сдаваться – большего нельзя было ждать от товарища по оружию.

Он нахмурился. То, что он видел, не сулило его собственному товарищу по оружию ничего хорошего. Эрих собирался достать у травника окопник и другие целебные коренья для ран Альдингера, но внезапное появление кайзеръягеров показало ему – это бесполезно. Они знали, что часть рейкскнехтов вырвалась из ловушки, и видели, что некоторые из них ранены. Вполне естественно, что кайзеръягеры будут следить за любым местом, где могут оказать помощь пострадавшему. Эрих понял, что обязан жизнью несчастным повстанцам: если бы не они, он направился бы прямехонько в засаду.

Рыцарь крался по узкой улице, видя врага чуть ли не в каждой тени, и быстро отошел довольно далеко от дома травника. Он всю жизнь воевал и занимался муштрой, так что оказаться в роли загнанной добычи было непривычно. Эрих поклялся, что поквитается за это с Крейссигом.

Свободный от снега участок улицы говорил о том, что здесь есть очередной люк, ведущий в разветвленную канализационную сеть Альтдорфа. В сводчатых тоннелях было так тепло, что снег на каменных люках таял. Иногда их только так и можно было найти, поскольку гномы очень ловко вделали их в мостовую.

Эрих пригнулся и оглянулся, чтобы выяснить, не следят ли за ним. Население охватила паника из-за быстро распространяющейся чумы, и на улицах было малолюдно, но капитан все равно соблюдал осторожность. Лишь убедившись, что вокруг никого нет, он поднял крышку и спрыгнул в темноту.

Оказавшись в канализации, он осветил себе путь простым соломенным факелом. Эрих закрыл нос надушенным платком, идя по поребрику вдоль канавы, по которой потоком текли нечистоты. Сама мерзость этого места приносила своего рода успокоение. Никому не хотелось думать о жутких вонючих канавах. Сознательно забытые многими жителями Альтдорфа, они представляли собой отличные дороги для тех, кому важно было остаться незамеченным.

При свете факела разбегались в стороны жирные крысы, плюхаясь в канаву, чтобы убраться подальше вплавь как можно скорее. Эриха мутило при виде отвратительных грызунов. Этой зимой крысы Альтдорфа были крупнее и смелее, чем обычно, они забирались в дома жертв чумы и глодали трупы. Жрецы Морра даже наняли крысоловов охранять покойницкие, чтобы умершие попали в руки своего бога, хотя бы пальцев не растеряв.

У Эриха все сжалось внутри при мысли о том, что в темноте поджидают эти твари, словно стервятники, готовые закружиться над мертвым телом и обклевать его до костей. Их не зря называли псами Кхаина: лишь бог убийств мог любить этих хищных созданий. Во всем мире не было существа омерзительнее крысы.

Рыцарь вздрогнул, увидев десятки глаз-бусинок, взирающих на него из тьмы впереди. Сломанная стена была своего рода приметой, указывающей, что укрытие уже близко, но он не мог привыкнуть к тому, что на обломках кирпичей и камней обосновались полчища крыс.

Но как только человек приблизился, глазки исчезли – крысы уползли в норы. Когда уже стало видно стену, о недавнем присутствии грызунов говорил лишь длинный чешуйчатый хвост, который стремительно исчез в щели между камнями. Эриха трясло: вовсе не было необходимости видеть грызунов, чтобы знать – они там.

Смотрят.

Ждут.

Рыцарь заторопился. Пройдя несколько сот ярдов от разрушенной стены, он остановился, свернул налево и двинулся по узкому кирпичному тоннелю. Когда гномы выстроили канализацию для императора Сигизмунда, они использовали природные пещеры под городом и не стали их обходить, а напротив, включили в план строительства, так что остались некоторые боковые тоннели, выходящие в основные коридоры. Со временем, когда погреба горожан расширились, некоторые из старых тоннелей пострадали. Часто такие проломы закрывали, но иногда, когда это было выгодно заказчику, тайные ходы оставляли.

После Хлебной резни Эрих укрылся как раз в таком погребе. Он был довольно давно дружен с сеньорой Миреллой фон Виттмар, ослепительно красивой фавориткой князя Зигдана. Щедрый князь подарил ей роскошный городской особняк – и она с радостью отвечала на эту щедрость, но князь Зигдан вовсе не возражал, если фаворитка заводила и другие связи.

Эриху пришлось выдохнуть, чтобы протиснуться сквозь узкий ход в погреб сеньоры Миреллы. Он до сих пор не мог понять, каким образом сумел втащить сюда здоровяка Альдингера.

На каменной стене горел факел. Эрих увидел одного из слуг сеньоры Миреллы, старого Густава, – тот сидел у матраса, на котором лежал Альдингер. Простолюдин прикладывал к раненой руке рыцаря какой-то компресс. Эрих удивленно поднял брови: он не думал, что Густав хоть сколько-нибудь разбирается в медицине, а еще больше удивился, что сеньора Мирелла ничего об этом не говорила.

И тут ему пришла в голову ужасная догадка. Вероятно, движимая состраданием, Мирелла послала Густава к травнику или цирюльнику. Если так, то сейчас у стен особняка, должно быть, уже стоит отряд кайзеръягеров.

– Да что случилось-то, капитан?

Эрих непроизвольно обернулся, хватаясь за меч. Он не заметил тех, кто сидел в тени стойки с винными бутылками, и был уже готов вступить в бой, когда один из мужчин подался вперед и его стало лучше видно. Рыцарь немного успокоился, узнав Отмара, знаменосца великого магистра. Рядом был другой рыцарь – седой ветеран Конрейд.

Эрих крепко обнял обоих.

– Ах, чтоб вас, и как вы только не попались кайзеръягерам?

Отмар усмехнулся.

– Конрейд перемахнул через заграждения. Всегда говорил – коняга у него наполовину пегас.

– А этот болван пытался пробиться на свободу, – проворчал Конрейд. – Был прямо вылитый ежик, столько стрел застряло в кольчуге. Ну, потом даже у него хватило ума понять, что стрелять по нему будут, пока не добьются своего.

– И тогда я развернул коня и поскакал прямо на стену, – продолжал Отмар. – Пролетел через кухню, гостиную и вестибюль, потом пробил стену фасада. С другой стороны ждал целый взвод кайзеръягеров, но они так обалдели, когда я вылетел прямо на них, что, клянусь кошельком Ранальда, так и стоят, наверное, разинув рты.

Эриха развеселила эта история.

– Клянусь Зигмаром, страшно рад вас видеть, но как вы вообще нашли нас?

– За это нужно благодарить сеньору, – сказал Конрейд. – Вы же знаете, что кайзеръягеры захватили Рейкшлоссе? – Эрих кивнул: он был в курсе, что войска императора взяли крепость через каких-то несколько часов после Хлебной резни. – И вот, когда мы лишились замка, куда можно было бы отступить, некоторые из нас решили направиться в особняк князя Зигдана. Он всегда поддерживал рейкскнехтов и в то же время не так явно критиковал политику Калеты, чтобы вызвать подозрения у Крейссига.

– У князя Зигдана нас десять, – сказал Отмар, – включая сенешаля Бёльтера. Есть и врач по фамилии Грау, волей случая участвовавший в Хлебной резне. Он лечит Эрнста Каленберга.

– Эрнст был совсем плох, – перебил Конрейд, – и если бы не Грау, то точно помер бы.

– Грау дал нам лекарство и травы для Альдингера.

– Тогда мы все ему очень обязаны, – сказал Эрих.

Отмар мрачно покачал головой.

– Похоже, почтенному доктору не нужна наша благодарность. Вообще-то он ждет не дождется возможности убраться из Альтдорфа: говорит, что сделает это, когда Эрнст будет вне опасности.

Конрейд неодобрительно посмотрел на товарища.

– Похоже, его беспокоит не наше общество, а слухи.

– О чем ты? – спросил Эрих.

– Знаете же, кайзеръягеры взяли великого магистра, – сказал Отмар шепотом. – Император приказал казнить его – его сейчас держат в здании имперского суда.

– Расскажи ему остальное, – подсказал Конрейд.

Отмар расплылся в широкой улыбке.

– У князя Зигдана есть план. Будем спасать великого магистра!

Билорхоф

Ульрикцайт, 1111

Когда Фредерик ван Хал в следующий раз пришел к брату домой, маленькое тельце уже было завернуто в саван. Священник положил на грудь Йохана черную розу – ритуал этот должен был защитить юный дух от демонов и колдунов, пока отлетевшая душа не придет во владения Морра. Это обошлось дорого: черные розы достать трудно, а во время чумы спрос на них беспрецедентно повысился. Цветок должны были сжечь после проведения похорон, чтобы дух мальчика взлетел вместе с дымом и его могли подхватить вороны Морра.

Фредерик поднял глаза от тела племянника и посмотрел на родителей, переживших ребенка. Выражение лица Рутгера невольно вызывало сочувствие – там была и вина, и боль отца, который считал, что сделал недостаточно. Страдание с его лица уже ничто не сотрет, оно останется навечно, как клеймо, свидетельство черного пятна на сердце.

Аиша выглядела еще более трагично. Ее прекрасное лицо выражало собранность, губы были плотно сжаты, как будто она терпеливо слушала очередную высокопарную речь старшины гильдии Патраску или смотрела, как муж спорит с пастухом о качестве шерсти. Ни единой эмоции, лишь пугающая решимость.

– Спасибо, что пришел, Фредерик, – сказал Рутгер дрожащим голосом.

– Разве я мог не прийти? – сказал священник и положил руку на плечо скорбящего отца. – Я не отдам его сборщикам трупов, не позволю бросить на телегу, словно кусок мяса. Пока это в моей власти, Йохан получит все почести, подобающие члену рода ван Халов.

– А когда придет время, ты сделаешь это и для нас?

Голос Аиши был таким же сдержанным и холодным, как и выражение ее лица.

Фредерик склонил голову в капюшоне. Он не хотел это обсуждать. Священник только что потерял члена семьи и не собирался говорить о том, как утратит и других. У него никого не осталось, кроме Рутгера и Аиши, и не хотелось думать о том, как они умрут.

Но он знал, что придется. Что это неизбежно случится. Черная чума алчна и безжалостна, как волк, не насытившийся одной жертвой и готовый сожрать целое семейство. Там, где чума появилась единожды, ее чудовищный лик выглянет вновь.

Фредерик положил руку на голову Йохана, чувствуя сквозь саван холодное тело мальчика. Доктор Гавеманн, похвалявшийся своими познаниями и искусством, не смог спасти пациента – все варварские лечебные процедуры, которыми мучили Йохана, оказались бесполезны.

Вдруг священника осенило ужасным подозрением. Он крепче сжал саван, глядя на Рутгера и Аишу. Те, погруженные в горе, слепо слушали Гавеманна. Даже если они сомневались, то не знали, на что еще опереться.

Еще не успев до конца понять, что делает, Фредерик сдернул саван с тела Йохана. Аиша вскрикнула – наконец ее бесчувствие дало трещину. Рутгер, отказываясь верить своим глазам, взвыл и бросился на брата. Священник удержал его одной рукой, другой показывая на тело.

– Смотрите!

Рутгер непонимающими глазами смотрел на бледную чистую кожу мертвого сына. Затуманенное горем сознание не могло установить связь, которую хотел донести до него Фредерик. Купец молча, умоляюще посмотрел на священника.

– Следов нет, – сказал Фредерик, поднимая закоченевшую руку, чтобы открыть подмышку, и показывая, что кожа на голове тоже чистая. – Нет пометок, которые оставляет Черная чума. Я достаточно насмотрелся, чтобы знать наверняка. – Голос священника перешел в скорбный шепот. – От чего бы ни умер Йохан, это не чума.

Рутгер прикусил костяшки пальцев, чтобы подавить вопль ужаса. Аиша промолчала – она снова была невозмутимой женой, с лицом, словно деревянная маска, и глазами, пустыми, как у марионетки. Женщина развернулась на каблуках и неспешно покинула комнату, и вскоре на лестнице послышались ее шаги.

Рутгер подождал, пока Аиша пройдет по коридору второго этажа, и наклонился ближе к брату. Купец был полон мрачной решимости.

– Как умер мой сын?

Фредерик покачал головой. Что толку говорить Рутгеру? Это знание принесет лишь боль, а брат уже достаточно всего пережил. Как будто не слыша вопроса, он снова накрыл тело Йохана и сложил мертвые руки мальчика на груди.

Рутгер схватил его за руку и едва не раздавил ее.

– Как умер мой сын?

– Не спрашивай.

Фредерик попытался вырваться.

– Как умер мой сын?

Фредерику стало нехорошо, когда он услышал лихорадочную мольбу в голосе брата. Возможно, незнание все же мучительнее правды – но он все еще сомневался в этом.

– Из Йохана выпустили слишком много крови. В нем осталось недостаточно, чтобы поддерживать жизнь.

Рутгер отвернулся, рухнул на колени, его громко рвало, словно он всем существом пытался исторгнуть услышанное – и то, что оно значило.

Фредерику прежде никогда не было так стыдно за собственную правоту. Даже когда он обнаружил двойную бухгалтерию клиента в Мариенбурге и этот инцидент привел в конечном итоге к его уходу из Вестерланда, правота не вызывала у него такого сожаления. Он ведь говорил, что чумной доктор – жадный шарлатан, и теперь Рутгер понял, что священник был прав.

– Гавеманн убил его, – бормотал Рутгер, повторяя снова и снова, то тихим шепотом, то гневно.

Фредерик слушал излияния брата с глубочайшим беспокойством. Он искал в закоулках ума что-то, что могло бы хоть немного облегчить боль и сожаление. Но вся его образованность, все прочитанные им тысячи книг и десятки тайных обрядов – это в итоге оказалось бесполезным. Бывает, что горе въелось так глубоко, что его ничем не изгнать. Как буран зимой, это нужно было просто вытерпеть, потому что избежать невозможно.

Грохот наверху заставил Рутгера отвлечься. Он поднял лицо, посмотрел на потолок, и на лице его появилось недоумение. Потом купец смертельно побледнел, и с губ сорвались слова, полные глубочайшего отчаяния.

– Она знает, – выдохнул он, глядя на священника. – Разве ты не понимаешь – она знает!

Рутгер не стал ждать и бросился вон из комнаты, бешено промчался по лестнице навстречу ужасу, который, как он прекрасно знал, уже не предотвратить. Фредерик отстал от него буквально на мгновение, задумавшись над словами брата, потом похолодел, подхватил полы рясы и побежал вслед.

Чумной доктор убил маленького Йохана своим шарлатанством – но за Бруно Гавеманном послал не Рутгер. Это была Аиша!

Фредерик почти добежал до двери, ведущей в комнату Йохана, когда дом содрогнулся от жалобного воя. Разрывающий сердце звук исходил как раз оттуда. Священник собрался с духом и вошел. Как и брат, он понимал, что именно там увидит. Только теперь было совершенно понятно, что трагедию уже не предотвратить.

Рутгер сидел на полу посреди комнаты, громко плача, как ребенок, сжимая в руках тело красавицы-жены с разметавшимися золотыми волосами.

И в нескольких дюймах от него лежал выпавший из безжизненной руки Аиши короткий нож, покрытый кровью.

Скавенгниль

Ульрикцайт, 1111

Норы клана Вермс скавены из других кланов презрительно называли Ульем. Мало кто из них понимал, насколько это подходящее название. Земляные стены были толком не видны из-за ползающих везде мириад насекомых, на грязном полу что-то дергалось и извивалось, с низкого потолка свисали огромные массы паутины. Горячий зловонный воздух отдавал нечистой жизнью и грязью. Каждый дюйм твердыни был отдан под разведение всевозможной ползучей мерзости.

Гноеструп Вонючемех вздрагивал, идя по темным тоннелям, и радовался, что чумные благословения Рогатой Крысы убивали большинство насекомых, осмелившихся им заинтересоваться. Жизнь низшего уровня всегда гибла первой. И все же некоторые создания оказались досадно устойчивы к священной мантии болезни, окружавшей чумного жреца. Упорнее прочих сопротивлялись прозрачные мошки, пронзительно жужжащие и навязчиво лезущие прямо в нос.

Мошки имели много общего со своими создателями. Скавены клана Вермс были одержимы мерзостью, среди которой жили. Это выходило за рамки обычной коммерции или даже мании величия. Они не видели в своих насекомых средство достижения цели – это была самоцель. Разводить все более выносливые виды жуков и пауков, создавать новые цвета блох или более крупных клопов – эта жуткая страсть полностью поглотила клан Вермс.

Эти ничтожества были слишком отсталыми, чтобы оценить божественную болезнь, как оценил ее клан Чумы. Они никогда не поймут священную истину разложения. Такие никогда не осознают подлинную сущность Рогатой Крысы.

Но они станут полезными орудиями Рогатой – рано или поздно. Пока было неважно, во что верят Вермс, – хватало того, что они повиновались.

Гноеструп обошел лужу затхлой воды, поверхность которой буквально шевелилась от бесчисленных личинок москитов, и пригнул голову в капюшоне, когда огромный желтый паук слетел с крыши тоннеля. Колдовское слово, жест лапы чумного жреца – и от существа осталась лишь иссохшая оболочка.

Впереди Гноеструп почуял приятно знакомый запах болезни и разложения. Это был лишь слабый-слабый отголосок Чумного монастыря, но сразу стало намного легче. Несколько дней работы – и он превратил пещеру, которую отдали в его распоряжение, в островок тлена, достойный чумного владыки.

Пещеру освещали десятки фонарей на масле личинок, но запах их не чувствовался из-за едкого дыма, поднимающегося над несколькими бронзовыми курильницами. Даже напрочь сумасшедшие крысы клана Вермс понимали, что не стоит пускать своих блох и жуков в лабораторию Гноеструпа.

Гноеструп злобно щебетал, идя мимо охраняющих вход в его логово вооруженных скавенов. Это были здоровенные громилы с черной шерстью, в броне, которую, похоже, делали из хитиновых панцирей огромных жуков – вроде погибшего на арене смертоносного ходока и его сородичей. Стражники опустили головы и обнажили горло, демонстрируя покорность проходящему мимо чумному жрецу. Гноеструп подумал, что, вероятно, это несколько показное подобострастие – уж слишком тонка грань между положением телохранителя и тюремщика.

Чумной жрец решил, что не будет пока думать об этом. Глаза его заблестели от радости при виде лаборатории. Здесь стояли десятки низких столов, на каждом – лотки из черепных коробок. В каждом лотке в ядовитой смеси мазей и отрав плавал кусок гнилого мяса – в полном соответствии с семьсот тридцать первым псалмом Либер Бубоникус. Такое знание было даровано лишь самым высокопоставленным чумным жрецам – любое менее важное создание подхватило бы алую лихорадку, лишь прочитав это.

Так вот, Гноеструп был высокопоставленным: он сварил зелье в трижды проклятом котле и сказал тайные слова, помешивая варево. Теперь каждый лоток с островком разлагающейся плоти станет питомником для бациллы, которую он создал. Невидимые испарения Черной чумы соберутся вокруг мяса и образуют плесень на его поверхности.

Глядя на столы с сотнями лотков, Гноеструп почувствовал, как сердце трепещет от сладостного ужаса. Здесь, в этой самой комнате, достаточно болезнетворных зародышей, чтобы убить всех людишек на свете! Если бы понять, как распределить их быстро и равномерно, то скавены смогли бы уничтожить человечество за одну ночь.

Увы, все было не так просто. Рогатая Крыса требовала от своих последователей ума и изобретательности, а потому вложила изъян в эту священную заразу. Черная чума не может распространяться сама по себе – ей нужен носитель, существо, которое разнесет ее повсюду.

Гноеструп отвернулся от столиков и прошел мимо клеток в нишах. Оттуда на него взирали глазами-бусинками полчища крыс. Однако же чума была не для них – им лишь предстояло стать носителями созданий, которые, собственно, и распространят болезнь. Шкура их кишела блохами самого выносливого и плодовитого вида, какой только смог вывести клан Вермс.

В ходе первых экспериментов Гноеструп старался использовать в качестве переносчиков только людей. Блохи, мучившие людишек, не захотели пить кровь грызунов и тем самым уничтожили саму возможность заразить скавенов.

Однако же Гниль, Владыка червей, потребовал кое-чего иного. Он хотел изменить Черную чуму так, чтобы ее можно было использовать против других скавенов. То, что Владыки Разорения делали с людьми, Гниль думал сотворить с кланами-соперниками. Какой великолепный пример убийственного, ничем не сдерживаемого честолюбия!

Разумеется, у Гноеструпа не было иллюзий, что Гниль может соблюсти договоренность. Многочисленные помощники, которых тот предоставил, без конца пытались вынюхать тайну сотворения чумы. Если Вермс получит ее, то больше не будет нуждаться в клане Чумы. Но предательство зашло дальше. Гноеструп знал, что его так называемые подчиненные вечно таскают в лабораторию насекомых и тайком проделывают над ними опыты, чтобы понять, какие виды выдерживают близость Мастера чумы. Не нужно обладать богатым воображением, чтобы догадаться, в чем их цель.

Гноеструп оскалился на скавенов в кожаной одежде, суетящихся вокруг столов. Никто не ответил ему тем же. Даже в одиночку чумной жрец был слишком грозным врагом для этих жалких трусов.

Гноеструп жалел, что не смог привести с собой в Улей чумных монахов, но, как сказал ему Гниль, лучше всего хранится тот секрет, который известен тебе одному. Было слишком рискованно держать при себе послушников – это могло подкинуть Гнилю нехорошие мыслишки относительно его нового союзника.

Чумной жрец повел носом, почуяв запах Владыки червей. Он посмотрел на дверь, через которую в лабораторию вошел колченогий Гниль Скребун в сопровождении вооруженной охраны. Гниль облек свое согбенное тело в развевающееся одеяние из мягкой ткани, якобы сотканной червями. Он держал в лапе небольшой золотой шар с узкими щелями по бокам. Подойдя, Владыка червей потряс шаром, и сидевший внутри жук забеспокоился и выпустил едкую жидкость.

– Работа идет? – вопросил он, шевеля усами в предвкушении.

Гноеструп обвел клетки и лабораторию лапой.

– Много-много еще работы. Рогатая, дай-подари чуму убивать людишек.

Гниль утробно заурчал.

– Но ты можешь изменить все. Говоришь-обещаешь: чума может убить скавенов!

– Надо-надо время, – признался Гноеструп. Он протянул деревянный ящичек, чтобы Гниль смог увидеть внутри кучку свернувшихся блох.

– Надо-надо найти блоху, что понесет Черную чуму.

– Мы найдем такую, – прошипел Гниль. – Даже если придется перестать разводить червей и заняться только блохами, клан Вермс найдет то, что вам нужно! – Глаза полководца заблестели, клыки лязгнули. – Вы должны поменять-починить, а не то клан Вермс не поможет вам против предателя Нурглича.

Гноеструп угрожающе оскалил черные зубы.

– Нурглич силен-могуч! Слишком силен для клана Вермс!

Гниль пискляво засмеялся. Он махнул лапой и дал некоторым из своей свиты знак подойти. Первой была здоровенная крыса-мечник, толкавшая впереди себя дрожащего раба-скавена. Потом подошел мрачного вида белый крыс с большой железной шкатулкой и, наконец, двое тощих скавенов, размахивавших странными факелами на масле червей с длинными палками и стальным подобием гард.

– Смотри-учись, – сказал Гниль. Тут же крыс-мечник одним взмахом клинка перерезал коленные сухожилия раба, так что жалкое создание рухнуло на пол. Белый крыс поставил шкатулку на пол, поместил спереди тяжелый камень и поднял крышку.

Поначалу Гноеструп не понимал, что вообще происходит. Белый крыс открыл шкатулку, но камень мешал увидеть ее содержимое. Потом нос чумного жреца учуял резкий кислый запах. Из-под камня повалил дым, и донесся звук, как будто жир капал в открытый огонь. Прямо у него на глазах середина камня начала таять, и вскоре там уже зияла черная дыра, из которой торчали волосатые черные ноги.

Это был паук, громадный тарантул величиной с кулак Гноеструпа. Мерзкое создание выбралось из дыры, которую его яд проделал в камне, и как будто поднялось на дыбы, подрагивая передними конечностями. Раб завопил от ужаса, но искалеченные ноги не дали ему подняться. Прежде чем он смог уползти, паук бросился на него – и то, что яд твари сделал с крысиной плотью, вызвало омерзение даже у чумного жреца.

Пока тарантул все еще всасывал превратившуюся в жижу плоть бьющегося в агонии раба, крысы с факелами начали действовать. Демонстрируя ловкость, которая достигается лишь длительными тренировками и жизненной необходимостью, они, словно акробаты, выстроились вокруг паука и принялись тыкать в него факелами. Сначала безмозглая тварь просто вставала на дыбы, замахиваясь на своих мучителей, потом сдалась, уворачиваясь от горячего дыхания факелов. Пользуясь масляными лампами, двое скавенов загнали паука обратно в шкатулку. Едва тарантул оказался внутри, белый крыс крепко захлопнул крышку.

– У нас много таких, – хвастливо сказал Гниль, наслаждаясь эффектом, который зрелище произвело на Гноеструпа. – Они решат проблему Нурглича. Проделают дыры в стенах его святая святых. Сожрут его заживо.

– И тогда Гноеструп Вонючемех станет Архивладыкой чумы.