Текст книги "Войны скавенов. Черная чума"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 69 страниц)

Мастер смерти Нартик не останавливался, пока не оказался далеко за пределами видимости и запаха Ванхалденшлоссе. Единственный оставшийся в живых из дюжины мастеров-убийц клана Эшин, посланных уничтожить некроманта, Нартик знал, что его защитил плащ из эльфийских волос, скрывший его от магии Ванхала. Однако его вера в защиту плаща зашла слишком далеко. Зрелища учиненной резни, когда его учеников разделывали, словно мышей, оказалось достаточно, чтобы поколебать даже уверенность Мастера смерти.

Договор, заключенный с Повелителем костей Некротом, надо разорвать. Это разозлит Серого Владыку Крипа, но что еще остается? Магия Ванхала ассасинам не по зубам. Сначала исчезли убийцы-одиночки, посланные Нартиком в башню, а теперь и эта массовая атака обернулась катастрофой. Некромант был слишком ужасен, чтобы умереть. Нартику не хотелось думать об утверждении Некрота, что это – ослабленный Ванхал. Одной только мысли о том, что человек, которого они пытались убить, может быть еще более могущественным, оказалось достаточно, чтобы ассасин позабыл о строгом контроле тела, какому обучали убийц клана Эшин, и выпустил мускус страха.

Стиснув клыки, Нартик пробирался через мертвый лес, спеша к скрытому туннелю, который приведет его в Нижнюю империю. Должно быть, Некрот знал! Он не хотел смерти некроманта. Все это было уловкой клана Мордкин, чтобы растоптать и унизить клан Эшин. Да-да, так оно и есть! Все это – коварная ловушка, чтобы уничтожить лучших ассасинов клана Эшин. Такой отчет он собирался представить Крипу. Нартик не потерпел неудачи в убийстве цели, ему удалось избежать ловушки!

Мастер смерти бросил последний полный ненависти взгляд в сторону Ванхалденшлоссе. Если Некрот действительно хочет смерти колдуна, Повелителю костей придется озаботиться этим самому!

Глава пятая

Карробург, 1119

Когда граф Мандред, герой Мидденхейма и спаситель Карробурга, отбросил полог из конской шкуры, закрывавшей вход в его палатку, он испытал нечто вроде потрясения. Лицо его вспыхнуло от смущения, он начал было отступать, однако краем глаза заметил свой шлем на деревянной подставке. Он не мог ошибиться, узнав эту броню, в которой все еще торчали вонзившиеся клыки предводителя скавенов.

– Прошу простить, – обратился Мандред к сидевшей в одном из кресел женщине, чье присутствие привело его в такое замешательство. – Но, мне кажется, вы ошиблись палаткой.

Лицо баронессы Карин исказила гримаса разочарования.

– Только не говорите, что собираетесь меня выгнать!

Мандред натянуто улыбнулся. Он не мог не сравнивать баронессу, сидевшую у него в шатре, с этой же баронессой, говорившей на Совете. В роли гостьи при его дворе она была сдержанна, в ее наряде присутствовали лишь немногие позволенные приличиями уступки женственности. Благородная, даже царственная, отрешившаяся от мирских эмоций целомудренная дама.

Но нужно было иметь в жилах лед вместо крови, чтобы сказать о ней то же самое сейчас. Алое платье было не пышным придворным нарядом, а струящимся одеянием, подчеркивающим каждый изгиб тела. Если корсаж под платьем и присутствовал, баронесса распустила его шнуровку, чтобы он не скрывал очертания пышных женственных форм. Прежняя прическа исчезла, волосы аристократки темным каскадом рассыпались по плечам. Краски и пудра оттеняли от природы привлекательные черты лица, из просто поразительных превращая их в ошеломляющие.

Мандред ощутил угрызения совести за то, что позволил себе так долго блуждать взглядом по телу баронессы. Это чувство усилилось, когда он заметил, что угрюмо надутые губки смягчились до едва заметного намека на улыбку – скорее скромную, нежели распутную, но приглашающую. Он еще чувствовал на губах вкус губ сеньоры Миреллы и ощутил себя почти предателем из-за бьющихся в теле эмоций.

Глаза баронессы Карин сказали ему, что она полностью осознает, какое впечатление производит на него ее внешность. Мандред был не настолько наивен, чтобы вообразить, что эта смена наряда и ее присутствие в его палатке – простая случайность. При мысли о дерзости аристократки он ощутил, как угасает забурливший было пыл в жилах.

Мандред протянул руку за спину и откинул полог из конской шкуры.

– День был долгим и трудным, – заметил он.

Баронесса Карин со вздохом покачала головой.

– Не все могут сражаться мечом и щитом, – отозвалась она. – Некоторые вынуждены обходиться тем оружием, которое боги сочли возможным им предоставить.

Мандред поневоле улыбнулся ее откровенности.

– Думаю, мало кто из противников не заметит вас на поле боя с таким арсеналом.

– Не заметят лишь самые значительные, – парировала баронесса, даже не шевельнувшись, чтобы встать с кресла. – Те, кто может помочь моему народу.

Мандред опустил руку, позволив конской шкуре вновь закрыть вход. Его глаза внимательно изучали лицо баронессы, пытаясь отыскать хотя бы малейший намек на ложь. Неужели ее слова, как и наряд, тщательно продуманы с целью ему понравиться? Или в ее голосе слышатся искренние ноты?

– Вы унаследовали титул от барона Зальцведеля, – припомнил Мандред, бросив взгляд в сторону Отвинштейна и разрушенного замка.

Зальцведель был среди курфюрстов, присоединившихся к императору Борису в его убежище и погибших вместе с тираном, когда за стены этого убежища проникла чума. Граф снова посмотрел на баронессу. Сколько ей лет? Двадцать? Ненамного больше, чем ему, когда умер его отец, и Мандреду пришлось унаследовать тяжкое бремя правления. Но одно дело – постепенно принимать обязанности правителя, и совсем другое – получить эту роль внезапно, без предупреждения.

– Наследником должен был стать мой младший брат, – сообщила баронесса. – Отец держал меня под рукой лишь для того, чтобы искушать его наиболее могущественных вассалов. Они хранили нам верность в надежде, что один из их сыновей сможет вступить в нашу семью. – Теперь ее улыбка стала больше чем намеком, но улыбалась она горько и безрадостно. Она стиснула пальцами ткань платья на груди. – У меня был большой опыт. И лишь когда чума унесла брата, отец обратил внимание на меня, а не на то, что он может купить, используя меня.

В Мандреде вскипела было жалость к баронессе, но он задушил эмоции прежде, чем они смогли взять над ним верх. Жалостью можно тронуть человека, но лидер не должен позволять себе подобную роскошь. С того момента как он вошел в палатку, все было просчитано и продумано. Ее одежда, внешний вид, застенчивые намеки, даже мускусный запах духов – все это было сделано для того, чтобы его соблазнить. Почему он должен воспринимать ее слова иначе? Что она пытается купить?

Мандред отошел от баронессы. Подойдя к перевернутому ящику, положил руку на потрепанный шлем. Пусть ему и не удалось вырвать из него клыки скавена, Бек потрудился на славу, отполировав сталь. Смотреть в шлем было все равно что смотреть в зеркало. Он видел сидящую позади него баронессу Карин и изучал отражение, наблюдая за выражением ее лица.

– Благородный человек – это тот, кто готов пожертвовать всем ради своего народа, – произнес он. Голос его звучал мягко и успокаивающе, но глаза, устремленные на отражение баронессы, сверкали стальным блеском. – Так редко можно найти родственную душу. Я долго искал того, кто разделил бы мое видение Империи.

Это длилось всего лишь мгновение, но Мандред успел уловить торжествующую ухмылку, пробившуюся сквозь тщательно продуманные уловки баронессы. Его подозрения оправдались. Не сумев заманить его в ловушку страсти, она теперь пыталась заманить его в ловушку его собственных идеалов. Он повернулся к ней, в ярости сжав кулаки.

– А низкий человек – это тот, кто пытается всеми правдами и неправдами взобраться к тем, кто стоит выше него, – резко бросил Мандред.

Услышав обвинение, баронесса Карин и глазом не моргнула.

– Ради своего народа я соблазнила бы даже самих богов, – сказала она. Ее голос утратил всякий намек на уязвимость, став непреклонным и непокорным, похожим на скрежет железного клинка по точильному камню. Поза и выражение лица тоже неуловимым образом изменились, соблазнительность исчезла, словно баронесса сменила одежду. Теперь ее лицо, осанка, каждый жест излучали ауру властности.

– Убирайтесь! – рявкнул Мандред, окончательно отбрасывая вежливость и приличия.

Она не двинулась с места. Граф устремился к ней через палатку, схватил за руку и вздернул на ноги с яростью, поразившей даже его самого.

– Я не уйду, пока вы меня не выслушаете, – сказала баронесса.

– Я услышал достаточно, – парировал Мандред, увлекая ее к выходу.

– Но не все, что я собиралась сказать!

Мандред не понял, как ей это удалось, но она как-то повернула запястье, выскользнула из его хватки и встала, потирая грубо схваченную руку. На мгновение он ощутил угрызения совести за то, что причинил ей вред, представил синяки, которые, должно быть, уже начали наливаться под рукавом платья. Потом подумал, что соблазнительница, должно быть, привыкла к грубому обращению. Конечно, ей было не впервой выворачиваться из рук мужчины.

– Мне распорядиться, чтобы вас вывели? – поинтересовался Мандред, возвращая посетительнице свирепый взгляд.

– Я уйду, – сказала баронесса. – Но не раньше, чем вы меня выслушаете. Я намерена объяснить вам, почему курфюрст Нордланда так нагло прокралась в вашу палатку.

Мандред холодно улыбнулся.

– Я выясню, кто вас впустил, – заверил он ее. – И пусть считают себя благословенными Шалльей, если ограничусь тем, что просто скормлю их волкам.

– Я пришла сюда не с той целью, о которой вы думаете, – сказала баронесса и горько рассмеялась. – Коварство моего отца помогло мне понять, что самый верный способ получить влияние на мужчину – это влюбить его в себя.

– И как же вы собирались воспользоваться этим влиянием?

– Спасти свой народ, – без колебаний сказала она. – Можете не верить ничему из того, что я говорила вам этой ночью, но в это поверьте. Ваша армия – единственная сила на севере, способная нас спасти. Вы можете освободить и Нордланд, и Вестерланд.

– Я уже сказал, что моя армия это сделает, – отозвался Мандред.

Баронесса Карин покачала головой.

– Но как вы нас освободите? Как завоеватели или как освободители? Вы бросите нам нашу свободу, как собаке бросают кость? – Она взмахнула рукой, указывая на стены палатки.

– Взгляните на людей Драквальда. Вы избавили их землю от скавенов, но не дали им того, в чем они нуждались больше всего. Я пришла сюда, чтобы просить вас не отказывать моему народу и народу Вестерланда! То, что отдано, не имеет ценности, – объяснила она. – Разве драквальдцы могут гордиться свободой, которую вы им принесли? Они не принимали в этом никакого участия. Они ее не заслужили. Они не одержали свою победу.

Баронесса заметила, какое впечатление произвели на Мандреда ее слова. На лице его отразилось сомнение. Она набросилась на эту уязвимость словно хищник, почуявший добычу.

– Позвольте моему народу и народу Вестерланда разделить с вами то, что вы хотите выиграть для них. Пусть они смогут с гордо поднятыми головами сказать, что тоже сыграли свою роль.

– Ваши земли разбиты, люди рассеяны или порабощены, – заметил Мандред. – Какую роль вы хотите, чтобы они сыграли?

– Верно, – согласилась баронесса. – Наши народы рассеяны и разбиты. Если мы хотим освободиться, нам нужна сила вашей армии. Нам нужен меч, которым может владеть только могучее воинство. Но пусть этот меч ведет Нордланд. Вместе с графом ван дер Дуйном мы разработали план, который освободит наши земли и позволит нашим народам получить свою долю славы.

Мандред жестом указал ей на стул.

– Вы правы, – сказал граф, когда она села. – Вы не уйдете, пока я вас не выслушаю.

Он шел через убогий лагерь беженцев и вспоминал Крольбург. Несчастья Крольбурга родились во время чумы; несчастья, которые он видел сейчас, были вызваны скавенами. Неизвестно, что хуже. Куда бы ни повернулся Мандред, он, казалось, находил какой-то новый ужас. Старуха ползла по земле, словно человекоподобный слизняк; гноящиеся обрубки ее ног были покрыты шрамами от зубов паразитов. Маленький мальчик, дрожащий при виде каждого, кто к нему приближался, съежившийся в углу у каменной стены; он не плакал, а пищал, как поработившие его монстры-грызуны. Изуродованный неуклюжий мужчина со шрамами вместо глаз; лицо его было заклеймено скавенскими рунами.

Повсюду бросалась в глаза звериная жестокость. Это был какой-то парад зверств, и они терзали совесть Мандреда. Если бы он стал действовать раньше, если бы вывел свою армию из Мидденхейма раньше, скольких несчастий можно было бы избежать?

Присмотревшись, Мандред увидел и доказательства того, о чем говорила баронесса Карин: апатичное чувство стыда за то, что удалось выжить, когда столь многие погибли, равнодушие все потерявших людей, вину народа, которого лишили гордости. Граф был не настолько наивен, он понимал, что баронесса Карин и граф ван дер Дуйн получат большую выгоду, если их план осуществится. Тесно связав себя с освобождением провинций, они укрепят свою власть. И все же он не мог отрицать, что народ, который гордится своими вождями, гордится и сам собой. Он задумался о том, как его отец сделал Мидденхейм сильным благодаря своему лидерству.

План, который вынашивали баронесса Карин и граф ван дер Дуйн, пришелся Мандреду по душе. В нем была правильная пропорция смелости и хитрости. Армия Мандреда вступит в Нордланд и нанесет удар по порту Дитерсхафен. Как только город будет очищен от наводнивших его скавенов, они используют местные верфи, чтобы восстановить нордландский флот, переоснастят разоренные крысолюдами корабли. Армия перезимует в Дитерсхафене, пока жители Нордланда будут готовить корабли. Весной возрожденный флот доставит армию в Мариенбург. Ярл Снагр Полуносый со своими варварами будут ожидать нападения с суши, полагая, что по морю Когтей по-прежнему плавают лишь их соплеменники.

Именно часть плана, относящаяся к Мариенбургу, больше всего не устраивала Мандреда. Норсы, какими бы варварами они ни были, по крайней мере являлись людьми. Большая часть Империи находилась в плену у крысолюдов, и графу было обидно тратить время и ресурсы – не говоря уже о жизнях – на борьбу с собратьями. Это не нравилось ему настолько, что он ушел, не дав баронессе твердого ответа. Он должен обдумать предстоящую кампанию, разобраться, основывается ли его стремление освободить Дитерсхафен и нежелание атаковать Мариенбург на логике и тактике, или же им двигают простая ненависть и жгучее желание повсюду уничтожать крысолюдов. Граф снова задумался над предупреждением Хартвига насчет двух волков.

Продолжая идти через человеческие обломки Карробурга, Мандред закрыл глаза и стал молиться Ульрику, чтобы ему хватило мудрости принять правильное решение. Когда граф открыл глаза, первым человеком, которого он увидел, оказалась грязная оборванная женщина. Изодранные лохмотья свободно болтались на исхудавшем теле, придавая ему сходство с пугалом. Изнуренное, измученное лицо исказилось от пережитой жестокости и лишений. Волосы казались серыми от грязи и пыли, но сквозь этот налет кое-где проглядывали белые, как снег, пряди. Жалкая и несчастная, она бродила среди развалин, переворачивая валявшиеся камни и заглядывая в разбитые окна.

Всего лишь очередной обломок, выброшенный кровавым потоком войны. Но что-то в ней привлекло внимание Мандреда. Его захлестнуло непоколебимое чувство близости, почти родства. Некоторое время граф наблюдал за тем, как она, спотыкаясь, бредет по развалинам и слабым надтреснутым голосом зовет:

– Доктор! Вы не видели доктора?

Мандред подошел поближе. В ее словах звучал не драквальдский, а мидденхеймский акцент!

Граф приблизился к обгоревшему сараю, рядом с которым она стояла. Женщина посмотрела на него растерянным, ошеломленным взглядом.

– Доктор. Вы не видели доктора? – повторила она.

Заглянув в умоляющие глаза, Мандред ощутил потрясение. Он знал эту женщину! Она часто бывала в Мидденпалаце. Ее отец был бароном Торнигом, представителем Мидденхейма при дворе императора Бориса.

– Принцесса Эрна? – спросил Мандред, почти страшась мысли, что это оборванное изголодавшееся существо может оказаться живой и доброй женщиной из его воспоминаний. Он увидел, как растерянность на ее лице сменилась паникой, когда она услышала свое имя. Прежде чем женщина кинулась бежать, Мандред схватил ее за руку и вздрогнул от того, какая она оказалась костлявая и худая, такая непохожая на руку баронессы Карин.

– Доктор сказал, что он умер от чумы! – воскликнула Эрна, и глаза ее широко распахнулись от ужаса. – Он умер от чумы!

Мандред не выпустил ее, свободной рукой откинув с головы капюшон своего плаща. Он позаимствовал у Бека простую шерстяную одежду, чтобы оставаться неузнанным среди беженцев.

Кода граф открыл лицо, Эрна вздрогнула, и ему показалось, что в глазах ее вспыхнул огонек узнавания. Внезапно она опустилась на землю, упав на колени в придворной почтительности, и выдохнула:

– Ваше высочество!

Ему было странно слышать такое обращение, но он вспомнил, что, покидая Мидденхейм, она знала его как принца, а не как графа Мандреда. Вид стоящей на коленях оборванной изможденной фигурки стал привлекать к ним внимание беженцев. Они робко приблизились к Мандреду, держась на почтительном расстоянии, не в силах поверить, что среди них находится их освободитель. Один, следом другой… несчастные стали опускаться на колени, склоняя головы. Мандред поднял Эрну на ноги в надежде, что остальные тоже встанут. Их почтительность вызвала у него чувство вины. После всего пережитого они помнили о необходимости унижаться у ног дворянина, и это стало для него самым жестоким потрясением.

– Все хорошо, – успокоил Эрну Мандред. – Вы вернетесь домой.

Она начала отстраняться, изможденные черты снова наполнил страх.

– Я не могу, – сказала она. – Мне нельзя. Я должна найти доктора. – Она понизила голос и наклонилась к Мандреду. – Он мой друг, – прошептала она и кивнула, словно убеждая себя в сказанном. – У нас с ним есть тайна. Я не могу никому о ней рассказать. Я должна найти его, чтобы напомнить ему о нашей тайне. Он должен знать, что я не забыла.

Мандред вспомнил юную принцессу, которую знал прежде, и изо всех сил постарался удержать воспоминание, не позволяя ему превратиться в печальное существо, которое сейчас держал за руку.

– Как зовут доктора? Я помогу вам его найти.

Эрна моргнула, явно озадаченная его словами.

– Мы не можем его найти, – сказала она. – Они его забрали. – В ее глазах полыхнул ужас, когда поврежденный разум соединил сказанные слова с воспоминаниями. – Они забрали его, – повторила она. – Он не хотел идти, но они увели его в свои норы. Они вели его в темноту, а он не хотел уходить.

Мандред осторожно увел рыдающую женщину. Он благодарил Ульрика за то, что нашел ее, что бог привел его к этой одинокой пылинке в море страданий. Те, кто томился под гнусной тиранией скавенов, обретали лица и имена. Граф увидел, что значит попасть к ним в лапы: добрая принцесса Эрна превратилась в безумное существо, которое он сейчас держал за руку. Мандред поклялся сделать все, чтобы восстановить ее тело и разум.

Он дал еще одну клятву. Во что бы то ни стало уничтожить скавенов. Но теперь это была не ненависть, не Волк Смерти Хартвига. Это чувство переродилось и стало чем-то новым, еще более всеобъемлющим и ужасным.

Оно могло привести его только к победе или к смерти.

Скавенгниль, 1121

– Выбери троих.

Рык провидца Квиквела эхом разнесся по сумрачной пещере, путаясь в тенях и заползая в каждую расселину. Доктор Мошнер вздрогнул от этого звука и затрепетал в своем грязном одеянии из крысиных кож, которое скавены дали ему для защиты от подземного холода. Он оглядел десятки голых тощих людей. Когда-то, будучи личным врачом императора Бориса, он привык общаться только с высшими слоями общества, с самой элитой Империи, с теми, кто обладал самой благородной кровью и родословной. В черных глубинах Скавенгниля такие мелкие различия, как класс и происхождение, быстро исчезали. Для гнусных обитателей Подземной Империи люди были лишь движимым имуществом, скотом, который должен максимально эксплуатироваться и в конечном счете потребляться. Скавенов не волновало, был ли ввергнутый в ужасные мучения человек некогда богатым бароном или нищим. Нечеловеческие монстры смотрели на них как на простую добычу.

Мошнер отошел от грубого каменного стола, за которым трудился, и, стараясь не глазеть по сторонам, прошел мимо Квиквела. Почтительно склонил голову, выражая уважение к высокопоставленному крысолюду. Доктор всегда быстро приспосабливался к моде и стилю имперского двора в Альтдорфе, перенимал любые манеры, которые были в моде и предписывались императорским домом. Он думал, что изжил эту способность к самосохранению, когда восстал против выходок Бориса Калеты. Но вся гордость, все праведное негодование по поводу варварского обращения с ближними, которые вдохновили его восстать против жестокости императора-человека, испарились перед нечеловеческим тираном-колдуном. Мошнера заставил подчиниться не страх смерти как таковой, а страх той смерти, которую мог даровать Квиквел. Нервничая, доктор приблизился к покрытым черным мехом охранникам, окружавшим группу людей. Они оскалились и крепче сжали когтями копья. Мошнер быстро прикрыл рот рукой, скрывая нервную улыбку. Для скавенов оскал зубов был вызовом, и они воспринимали улыбки своих рабов как агрессию. Мошнер знал, что только присутствие Квиквела удерживает охранников от того, чтобы избить его за нарушение отвратительного этикета.

– Троих, – снова прошипел Квиквел, и в голосе повелителя провидцев послышалось нетерпение.

Мошнер понятливо кивнул и поспешил осмотреть рабов. Все они были грязные, от них несло нечистотами и мерзостью рабского загона. Большинство покрывали синяки и раны, полученные в плену, у некоторых были серьезные ранения. Впрочем, раны беспокоили Мошнера в последнюю очередь. При помощи длинной палки он принялся тыкать и колоть голых несчастных, осматривая области подмышек и горла в поисках признаков чумы. Ему было стыдно, но он надеялся, что рабы заражены. Болезнь жестока, но она убьет их гораздо быстрее и милосерднее, чем скавены.

– Ну? – потребовал Квиквел, и от ярости в его голосе стражники-скавены испуганно пискнули.

Мошнер повернул голову, рискнув вскользь взглянуть в сторону лорда-провидца.

– А что будет с теми, кого я не выберу? – спросил он и сам удивился, что не подавился столь смелыми словами.

Квиквел ударил рогатым посохом в пол.

– Выбирай-быстро! – рыкнул он, начиная злиться, и глаза его понемногу стали отливать зеленым свечением.

– Почему только трое? Мне может понадобиться больше помощи, – настаивал Мошнер. – То, о чем вы просите, нелегко сделать!

Повелитель провидцев снова стукнул посохом и, подняв лапу, показал кривой коготь.

– Теперь доктор-существо выбирает только одного! – объявил он. – Говори-пищи еще раз, и я убью-спалю всех-всех!

Мошнер не сомневался, что крысолюд имел в виду именно то, что сказал. Скавены абсолютно не ценили жизни себе подобных, ему частенько доводилось это видеть. Убить раба – будь то человек, гном или гоблин – было для них все равно что уничтожить насекомое. Мошнер снова почтительно склонил голову и еще раз посмотрел на выстроенных перед ним рабов. Он старался не обращать внимания на умоляющие, полные надежды взгляды. Рабы были слишком напуганы, чтобы молить вслух, но они все еще могли умолять глазами. Это стало для доктора очередной пыткой.

– Этот, – сказал наконец Мошнер, указав рукой на светловолосого мужчину в заднем ряду.

Несмотря на жестокости и лишения, которым подвергли его скавены, телосложение этого человека все еще свидетельствовало о силе. И что более важно – в глазах его все еще светилась гордость. Он единственный не умолял Мошнера взглядом.

Квиквел соединил когти в глухом щелчке. По его жесту крысолюды-стражники начали отгонять остальных рабов.

Провидец снова повернулся к Мошнеру.

– Теперь у тебя есть помощник. Я хочу-ожидаю прогресса. Быстро-быстро!

Подтверждая приказ, Квиквел хлестнул голым хвостом по полу. Мошнер не поднимал головы, пока страшный крысолюд не покинул пещеру.

– Благодарю.

Услышав сухой шепот, Мошнер оглянулся и увидел стоящего рядом рослого раба. Жестом велев человеку оставаться на месте, он поспешил к нише в стене, где хранились выделенные ему Квиквелом припасы. Вернулся с бурдюком. Раб с жадностью утолил жажду, оторвавшись лишь тогда, когда мех наполовину опустел. С виноватым выражением он протянул полупустой бурдюк Мошнеру.

– Всё в порядке, – заверил его доктор. – Наши благодетельные хозяева меня хорошо снабжают. Пейте сколько хотите.

Раб воспользовался разрешением и, лишь когда из бурдюка была выжата последняя капля, снова обратил внимание на Мошнера.

– Еще раз благодарю, – сказал он, на этот раз более человечным голосом. – Меня зовут Шрёдер. Еще три месяца назад я был рыцарем ордена Черной Розы. – Он прижал руку ко лбу, словно пронзенный вспышкой боли. – Это было три месяца назад? Может ли человек столько выстрадать за такое короткое время? Почему боги допускают, чтобы этот ад продолжался?

Мошнер с тревогой наблюдал за тем, как Шрёдер начинает терять рассудок. Он бросил тревожный взгляд на вход в пещеру, где стояли на страже воины Квиквела. Доктор не был уверен в том, что звери, подобно их хозяину, понимают рейкшпиль, но они не могли не заметить безумца, на каком бы языке тот ни говорил. После столь долгого одиночества Мошнер не хотел, чтобы у него отняли единственного компаньона.

– Я доктор Вольфиус Мошнер, недавно из Карробурга, – представился он, подходя к Шрёдеру и протягивая руку.

Нелепость этой формальности в подобных обстоятельствах вызвала у рыцаря искренний смех, но главное – это сфокусировало его блуждающий разум.

– Моим домом был Пфейльдорф, – сказал Шрёдер. – До того как пришел подземный народ, – добавил он с горечью. Он пристально посмотрел на Мошнера, и благодарность в его глазах сменилась подозрительностью. – Почему они так хорошо к вам относятся? Что за услуги вы им оказываете?

Мошнер не мог не заметить вызов в тоне рыцаря. Солдат мыслил просто. Его мировоззрение ограничивалось такими понятиями, как друг и враг… и предатель.

– Крысолюды схватили меня в Карробурге, после того как заняли город, – объяснил Мошнер. – Рогатый – колдун. Он собирает всех целителей, которых находит среди пленников, и использует их для проведения исследований.

– Что за исследования? – спросил Шрёдер.

Мошнер махнул рукой, увлекая рыцаря в глубь пещеры.

– Быстрее показать, – пояснил он. Шрёдер шел за ним, каждый мускул его тела трепетал в ожидании предательства. – Вот то, что он хочет, чтобы я изучил, – сказал Мошнер, махнув рукой в сторону беспорядочно расположенных клеток в задней части пещеры.

В каждой клетке сидел живой раб. Не раб-человек, не гном и даже не гоблин. Это были рабы, отобранные из низших скавенов, крысолюды, порабощенные собственными соплеменниками. Шрёдеру потребовалось лишь мгновение, чтобы понять, что общего у всех пленных.

– Да у них же чума! – испуганно выдохнул он.

– Квиквел требует, чтобы я это изучил, – кивнул Мошнер. – По-видимому, у низших крысолюдов нет иммунитета к болезни, которая вызвала такой хаос среди человечества, хотя симптомы менее выражены.

– И этот Квиквел хочет, чтобы вы нашли лекарство? – воскликнул Шрёдер, даже не пытаясь скрыть презрение в голосе. – Как может человек согласиться помогать таким чудовищам, когда его собственный народ убивают и порабощают?

– Вы не понимаете! – рявкнул в ответ Мошнер, ощетинившись от ужасного обвинения. – Крысолюды и так устойчивы к чуме! Без лечения и в одиночестве умирает лишь один из десяти, хотя паранойя их вида гарантирует, что больным не дадут такого шанса, если их обнаружат.

– И что же тогда нужно вашему колдуну? – спросил Шрёдер.

Мошнер подавил дрожь.

– То, что противоречит всем клятвам, которые я давал, вступая в Гильдию врачей. Он хочет, чтобы я сделал чуму еще более смертоносной. Не для людей, – поспешил уточнить он, увидев, что рыцарь сжимает кулаки. – Он хочет усилить действие чумы на крысолюдов.

Шрёдер немного помолчал, обдумывая сказанное, и наконец разразился отрывистым смехом:

– Воистину, боги благоволят нам, доктор! Все эти долгие месяцы я молился о том, чтобы найти способ нанести крысолюдам ответный удар. И теперь благодаря вам я получил возможность, превосходящую то, о чем просил в своих молитвах!

– Не понимаю, – произнес Мошнер, опасаясь, что рыцарь снова потеряет рассудок.

– Колдун дал вам задание! Неужели вы не понимаете? Этот дьявол собирается обрушить чуму на своих соплеменников! Работайте усердно, доктор. Говорите, что я должен сделать, чтобы вам помочь. Вместе мы уничтожим много скавенов!