Текст книги "Войны скавенов. Черная чума"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 63 (всего у книги 69 страниц)

Звук ломающейся руки Бека разнесся по собору. Мутанта швырнуло в проход, он закувыркался и покатился, словно выпущенный из баллисты. Приземлился сломанной грудой и болезненно застонал, пытаясь подняться на ноги. Повернул уродливое лицо к несущемуся к нему разъяренному человеку.

– Всё было для вас, всё ради вас, – прорычал Бек.

Мандред нанес Гхал Маразом сокрушительный удар, сломав одну из ног мутанта и швырнув существо дальше по проходу. Те, кто наблюдал за происходящим со скамей, не могли решить, что страшнее – чудовищное лицо мутанта или ярость, пылавшая на лице Мандреда.

Бек снова попытался подняться.

– София угрожала вам, – прорычал он. – Она была больна. Поражена чумой. Вы бы заразились, если бы…

Гхал Мараз ударил мутанта по раздвоенной руке, превратив ее в кровавое месиво. И снова Бека швырнуло в проход.

Кашляя кровью, мутант снова поднялся.

– Вы позволили своей привязанности к Мирелле ослепить себя, но брак с Карин мог принести вам…

На этот раз Мандред не взмахнул боевым молотом, а просто вонзил его в грудь Бека. Раздался треск сломанных ребер, мутанта отбросило назад.

Непокорность, гордость и ненависть заставили Бека снова подняться, его паучьи глазки злобно уставился на приближающегося Мандреда.

– Эрна угрожала вашему союзу с Крейссигом, – выплюнул мутант. – Она настроила бы вас против человека, который обещал сделать вас императором.

Мандред снова ударил Бека Гхал Маразом, сломав мутанту еще несколько ребер и вышвырнув его через огромные двери собора. Бек приземлился окровавленной кучей на ступени, те самые ступени, где Газулгрунд собирал народ Альтдорфа против орд скавенов. Как и в тот день много лет назад, площадь заполняла огромная толпа, горожане, которые не смогли поместиться в святилище. Когда мутант, кувыркаясь, покатился по ступеням, они потрясенно ахнули, а затем наступила благоговейная тишина: Мандред вышел из собора с сияющим золотым Гхал Маразом.

Бек не пытался встать, даже ненависть не могла уже поднять его изломанное тело. Он усмехнулся со ступеней в лицо своему бывшему хозяину.

– Граф Гунтар поручил мне защищать его сына даже от него самого! Все, что я сделал, я сделал для Мидденхейма!

Мандред встал над мутантом и высоко поднял Гхал Мараз.

– Значит, ты можешь сделать для Мидденхейма еще одну вещь, – сказал он существу.

Гхал Мараз обрушился на Бека и одним жестоким ударом снес ему голову.

Эпилог

Альтдорф, 1124

Обсерватория на вершине Великого собора Зигмара была шедевром архитектуры, чудом, сотканным из стали и стекла. Прозрачные стены смотрели на раскинувшийся Альтдорф, открывая вид на имперский дворец и Дворец Правосудия, реку Рейк и Кёнигплац за рекой. Стеклянный потолок над большим залом открывал вид на звезды. Помещение было построено гномами, оно потребовало от них почти магических инженерных способностей. Они принесли его в дар храму Зигмара в честь Первого императора, человека, которого их Верховный король удостоил почетным титулом «Друга гномов». Когда архилектор Хартвиг вошел в обсерваторию, ему, как и многим другим до него, показалось, что он ступает по облакам. Странное головокружение охватило его, шаги стали неуверенными и нетвердыми. Он прислонился к одному из столов, за которым обычно работали храмовые астрологи, изучая небо и толкуя положение звезд и комет согласно догматам своей веры. Столы теперь были свободны, астрологи отпущены на праздник в честь коронации императора Мандреда. Скамьи, на которых обычно медитировали слепые авгуры, тоже оставались пустыми, прорицательниц также отстранили от гаданий, чтобы отдать дань уважения новому императору.

В обсерватории Хартвига ждал лишь один человек. Верховный Теогонист Газулгрунд сидел и молча смотрел на звезды. Услышав приближение гостя, он медленно опустил голову и повернулся к священнику.

– Вы пришли, – произнес Верховный Теогонист.

– Вы вызвали меня, ваше святейшество, – поправил его Хартвиг.

Как он ни старался, ему не удалось скрыть ни отвращения в голосе, ни презрения на лице. Он отчаянно пытался поверить, что Ночь священных ножей – злодеяние, придуманное Крейссигом. Возвращение в Альтдорф показало, что он ошибался. Резню учинили зигмариты – охотники на ведьм по приказу Верховного Теогониста.

Газулгрунд заметил ненависть в глазах Хартвига, услышал презрение в его тоне.

– Мое восхождение на этот пост было ошибкой, – тихо и смиренно произнес он. – Я попал сюда по воле тирана, а не по воле лорда Зигмара. Я старался извлечь максимум пользы из этого несчастного случая, старался вести себя так, чтобы не опозорить нашего бога и наш Храм.

Хартвиг оттолкнулся от стола и сделал несколько неуверенных шагов в сторону Газулгрунда.

– Многие погибли за Зигмара, – сказал он. – Наша вера была омыта кровью мучеников, но я никогда не думал, что эти мученики умрут по воле своего святого отца.

Газулгрунд кивнул, потянулся к шее и снял нефритовый талисман на золотой цепочке. Благоговейно провел пальцами по скульптурному грифону.

– Я слабый человек. Из-за моей слабости тиран получил власть надо мной. Через меня он думал получить власть над Храмом Зигмара. Я сделал то, что должен был сделать, чтобы избавиться от этой слабости.

– Тысячи невинных мертвы, – сказал Хартвиг, и его слова резанули Газулгрунда словно нож. – Вы убили семьи своих жрецов. За что? Какое-то безумное видение чистоты?

Верховный Теогонист положил талисман на скамью.

– Я сделал единственное, что мог, чтобы остановить Крейссига, – сказал он. – Я был слишком слаб и не видел иного пути.

Он медленно снял золотое кольцо с левой руки, нефритовое – с правой и тоже положил их на пол.

Хартвиг смотрел, как Газулгрунд снимает с себя знаки священной службы, и тревога росла у него в груди.

– Вы все еще Верховный Теогонист. Рука тирана или нет, но Зигмар действует и вещает через вас. – Он подумал о том, что говорил сеньоре Мирелле в Храме Ульрика, когда Мандред плакал над телом отца. – Боги могут создавать из трагедий великие вещи.

Газулгрунд слушал, как Хартвиг объясняет, что боль – это то, благодаря чему рождаются герои, и глаза его наполнились слезами.

– Ваши слова радуют мое сердце, – сказал он. – Но я не могу принять их. За каждое злодейство следует расплата. За каждую жестокость нужно платить. Зигмар будет вершить великие дела, но Ему понадобятся сильные слуги, чтобы быть его руками, мудрые лидеры, чтобы произносить его слова. Я – ни то ни другое. Я был испуганным, слабым существом, которое сделало единственное, что могло сделать, чтобы не допустить в храм монстра. Я стал еще большим монстром.

Увидев, что Газулгрунд поднял огромный молот Торгрим, оружие, которым он сплачивал простолюдинов Альтдорфа во время нападения скавенов, Хартвиг подался вперед.

– Тирана больше не будет. Император Мандред – хороший человек, великий. Он не позволит Крейссигу здесь задержаться. Вы тоже должны быть сильным. Храму нужен хороший и великий человек, чтобы возглавить его. Человек, который достаточно силен, чтобы изгнать чудовище из своего дома.

– Всегда остается покаяние, – заметил Хартвиг. – Искупление. Спасение.

Газулгрунд вздохнул.

– На моих руках слишком много крови. Когда я один, я слышу голос дочери и голоса тех остальных, кого убил. Они ждут меня у Врат Морра. Искупление – это не то, что я должен искать, а то, что они могут мне позволить.

Повернувшись к ближайшему окну, Газулгрунд ударил Торгримом, разбив вековое стекло и смяв одну из стальных рам. Ветер ворвался сквозь дыру, одежды священника затрепетали. Он бросил молот на пол и снова поднял руку, не давая Хартвигу приблизиться.

– Позвольте мне искупить мои грехи, – сказал он и улыбнулся холодно и отрешенно. – Если Зигмар простит меня, Его милость вознесет меня ввысь.

В следующее мгновение Газулгрунд выпрыгнул в окно. Хартвиг бросился к краю пропасти и уставился вниз. Великий Теогонист пролетел сотни футов, прежде чем налетел на один из шпилей внизу. Хартвиг видел, как шевелится Газулгрунд, извиваясь, как жук на конце булавки. До обсерватории донесся слабый голос жреца, простонавшего молитву со словами извинения Зигмару и тем, кого он убил.

Для того чтобы построить и поднять лестницу, достаточно высокую, чтобы добраться до Газулгрунда, потребовались три дня. За все это время людям внизу казалось, что голос пронзенного человека никогда не стихнет, а его молитвы никогда не умолкнут. Когда его сняли, он был мертв, но даже потом многие утверждали, что его молитвы все еще звучат призрачным предупреждением, которое можно услышать, когда северный ветер дует на шпили Великого собора.

Кирпичный каркас, в котором когда-то размещалось экстравагантное «Око кайзера» Бориса Калеты, примыкал к бывшему залу Совета. Огромный стол из драквальдского дерева и резные кресла были убраны. Сохранилось возвышение на мраморных блоках, поднимающееся из плиточного пола, на котором некогда стоял внушительный трон. Вместо него теперь был только простой табурет из конской кожи, скромная мебель, которая путешествовала из Мидденхейма через всю Империю, когда Мандред преследовал крысолюдов из земли в землю и из города в город. Это была реликвия его кампании по очищению Империи от зла, он приказал принести ее сюда и поставить на помост как символ этой борьбы. Он не мог придумать более величественного места, с которого можно было бы наблюдать за финальной битвой.

Император Мандред Истребитель Скавенов сел на табурет. На голове у него была корона, плечи окутывала пурпурная мантия. На коленях у Мандреда покоился Гхал Мараз, позади него великий магистр Витольф держал штандарт Мидденхейма, а восстановленный в должности рейксмаршал фон Бёкенфёрде – штандарт Восстающего Грифона имперского трона. Между ними, смазанная от зловония ароматическими мазями, была натянутая на раму шкура Великого военачальника Вррмика, которую нес капитан Альдингер из Рыцарей Черной Розы.

Помост окружали все защитники Империи. Вокруг Мандреда собрались его ближайшие союзники – баронесса Карин Нордландская, архилектор Хартвиг и даже ведьма Хульда.

Перед ними на коленях стоял регент Империи Адольф Крейссиг. Командор ныне расформированных кайзеръягеров изо всех сил старался выглядеть уверенным и властным, но не мог скрыть ни выступивший на лбу пот, ни дрожь в руках. После того как была раскрыта его связь с мутантом Беком, его бросили все друзья и союзники. Только слуга Фурст остался с ним. Он нес его регалии, когда Крейссига вызвали к новому императору.

Император Мандред не дал убийце возможности вести придворные беседы или политический диалог. Когда Крейссиг вошел в зал и опустился на колени перед возвышением, Мандред лишь окинул убийцу свирепым взглядом.

– Для меня не было бы большей радости, как если бы вас вывели отсюда и обезглавили, – бросил Мандред Крейссигу. – Я бы насадил вашу голову на пику в назидание всем деспотам.

На лице Крейссига появилась легкая улыбка. Он боялся своего положения, боялся, что популярность Мандреда как Истребителя Скавенов превзойдет его собственную популярность как Героя Альтдорфа. Но после слов нового императора страх Крейссига уменьшился. Даже Мандред ценил поддержку, которой Крейссиг пользовался среди простолюдинов.

– Если убьете меня, получите восстание, – предупредил он.

Мандред ответил на улыбку Крейссига холодной демонической усмешкой.

– Я собираюсь задать народам Империи слишком много работы, им будет не до отголосков старых тираний. Я планирую восстановить эти земли и расширить их. В моей Империи не будет места такому чудовищу, как вы.

Крейссиг поднялся на ноги и ткнул пальцем в Мандреда.

– Даже вы не осмеливаетесь казнить меня, – прорычал он.

– Это потому, что он оставил эту честь мне, – произнес вошедший в зал рыцарь в сверкающих доспехах и плаще Защитника императора.

На боку у Эриха фон Кранцбойлера висел грозный рунный клык – Кусака. По другую сторону от него грациозно ступала принцесса Эрна Торниг. Она подняла глаза, чтобы посмотреть на Крейссига, но сначала отвела взгляд. Ей потребовалось мгновение, чтобы снова взглянуть на мужа, и когда принцесса это сделала, ее страх исчез, а выражение лица стало таким же твердым, как и у стоявшего рядом рыцаря.

Крейссиг рассмеялся.

– Шлюха и ее любовник! – усмехнулся он. – Воистину имперская корона пала так низко, что такая дворняжка стала Защитником императора! Еще одно доказательство лжи насчет благородной крови. Благородство порождают дела, а не происхождение!

– Дела порождают и чудовищ, – с вызовом отозвался Эрих. – Император удостоил меня чести осудить ваши преступления в бою, Гончая Бориса! Он даровал мне право отомстить за тех добрых людей, которых вы убили. Великий магистр фон Шомберг, князь Зигдан. – Он покосился на Эрну. – Барон Торниг, ваш собственный тесть. Тысячи других, пострадавших от вашей жестокости и тирании. Их кровь взывает к справедливости!

– И они выбрали прелюбодея, чтобы тот взмахнул за них клинком? – Крейссиг усмехнулся, повернулся спиной к Эриху и Эрне и уставился на императора Мандреда. – Верно ли я понимаю, что, если убью эту свинью, мне будут дарованы жизнь и свобода?

– Это испытание боем, – сказал Мандред. – Сами боги решат. Даже император не может отрицать божественный суд.

Крейссиг снова рассмеялся.

– Тогда я покину твой двор, Пес Мидденхейма! – прошипел он.

Щелкнув пальцами, он жестом подозвал Фурста. Слуга робко протянул Крейссигу меч, который нес как одну из регалий регента. Это был еще один рунный клык, подобный Кусаке клинок, выкованный во времена Зигмара для его двенадцати вождей. Меч назывался Зверобоец, его по традиции носил курфюрст Драквальда. После убийства последнего графа этого королевства клинок перешел к Крейссигу.

– Видишь, блудник? – рявкнул Крейссиг Эриху. – Мы равны, клинок к клинку! – Он выхватил Зверобойца из ножен, сделал величественный взмах.

В его руке, исцеленной и укрепленной колдовством баронессы фон ден Линден, тяжелый клинок казался легким как перышко.

– Но у меня больше мастерства! Однажды мы уже скрестили клинки. Я бы убил тебя тогда, если бы не скавены. На этот раз никакие паразиты тебя не спасут.

Эрих гневно посмотрел на тирана. Передав ножны Кусаки Эрне, он направился к злорадствующему Крейссигу.

– Твоя жена хочет стать вдовой, – прошипел он и бросился в атаку.

Крейссиг с презрительной легкостью отразил удар Эриха и рассмеялся, увидев, как рыцарь пошатнулся от удара. Он не ожидал, что выпад дастся ему так легко. Крейссиг снова рассмеялся, увидев, как из глаз Эриха исчезла праведная уверенность. Теперь дурак понял, как обстоят дела в реальном мире. Ни божественного суда, ни невинной крови, взывающей к справедливости. Только мастерство и сила – качества, которые были на стороне Крейссига.

Уже замахнувшись Зверобойцем для рубящего удара в плечо Эриха, Крейссиг отшатнулся и ударил левой рукой по пчеле, которая внезапно пролетела перед его лицом. Раздражающее жужжание продолжало его преследовать, когда он блокировал ответный удар Эриха, заставляя его отступить.

Крейссиг двинулся на врага, замахиваясь по голове рыцаря, обвел Зверобойца вокруг перехватывающей стали Кусаки и мстительно рубанул в живот, вынудив Эриха отступить назад и поспешно выставить клинок. Командор быстро поднял меч, Зверобоец снова нанес удар, на этот раз по ноге рыцаря. И снова Эрих вынужден был отступить. Крейссиг поднырнул под Кусаку, рунный клык сверкнул у него над головой.

Бывший регент злобно взмахнул клинком, целясь в живот рыцаря. Неловко изогнувшись всем телом, Эрих отстранился, зачарованное лезвие Зверобойца скользнуло по его броне, вспоров ее, как будто она была сделана из сыра, и оставив глубокий порез в стальной пластине. Рыцарь снова отступил перед атакой Крейссига, едва успев блокировать еще один удар в голову.

Крейссиг улыбнулся. Каждый шаг, заставлявший Эриха отступать, приближал рыцаря к замурованному окну. Как только противник будет прижат к стене, подвижность, которая до сих пор хранила его, исчезнет. Он видел растущую панику на лице Эриха, знал, что рыцарь также понимает свое затруднительное положение и то, как быстро оно приведет его к катастрофе.

Эрих поймал нисходящий взмах меча Крейссига, отбился от Зверобойца вращением, развернувшим тело врага. Рыча от ярости, он продолжил атаку, метя злодею по коленям. Крейссиг подпрыгнул, носки его сапог едва не задели острое лезвие рунного клыка. Яростный удар, который он направил в голову рыцаря, Эрих отбил просто чудом, клинок Зверобойца просвистел так близко, что ветер взъерошил его волосы.

Эрих бросился на Крейссига, замахиваясь Кусакой. Его противник блокировал рунный клык, но тут рыцарь ухватил его другой рукой за плечо. Используя инерцию атаки, Эрих крепко вцепился во врага. Крейссиг превратился в точку опоры, от которой Эрих отталкивался вперед и одновременно отбрасывал врага назад. В одно мгновение они поменялись местами. Теперь спиной к стене стоял бывший командор кайзеръягеров.

Рыча от ярости, Крейссиг рубанул своего врага. Осторожность сменилась яростью, он больше не пытался сберечь силы и измотать противника, бросив всю мощь своей магически усиленной руки на атаку. Зверобоец снова врезался в Кусаку, но на этот раз парирование Эриха было отбито с унизительной легкостью. Рыцарь отпрянул, пошатнувшись от силы возобновившейся атаки Крейссига.

Внезапно острая боль пронзила руку Крейссига. Он рискнул посмотреть, на мгновение оторвав взгляд от врага, и увидел невероятное. Докучливая пчела протиснулась между кольчужными кольцами у его локтя и глубоко вонзила жало в его тело. Обдуманность и разумность нападения вызвали у Крейссига ужас. Баронесса фон ден Линден, ведьма, которую он убил на пасеке Бориса, – в каком виде ее проклятие может пасть на него?

Возобновившаяся атака Эриха отбросила Крейссига назад. По мере того как пчелиный яд распространялся по жилам, сверхчеловеческая сила покидала его. Зверобоец стал в его руке тяжелым грузом. Он почти ощущал, как его рука усыхает под доспехами, превращаясь снова в иссохшую конечность, которую когда-то исцелила магия баронессы фон ден Линден.

Когда пришел конец и острие Кусаки вонзилось ему в череп, Крейссиг не смог даже поднять меч. Враги прозвали его Гончей Бориса, и он, как собака, умер на полу имперского дворца.

Эрих уставился на мертвого деспота. Оставив Кусаку в черепе Крейссига, он обнял бросившуюся к нему Эрну.

– Теперь мы оба убили по чудовищу, – прошептал он, прижимая ее к себе.

Позади них, на возвышении, император Мандред поднялся на ноги и захлопал в ладони. Аплодисменты подхватили остальные придворные.

ЧУМНОЙ ЖРЕЦ

У самых стен глинобитной крестьянской хижины стояла маленькая деревянная молельня. Посвященный духам природы, чьи капризы доставляли столько неприятностей земледельцам Рейкланда, импровизированный алтарь из поленьев был окружен всевозможными подношениями, иной раз весьма странными. Потрескавшиеся клювы ворон и сорокопутов лежали на поверхности молельни, по краям стояли каменная чаша с ячменем и сноп пшеницы. Засохшая лапка лисы, пойманной за набегом на курятник, привязана к узкой доске, подвешенной над алтарем. Палец, отрубленный у какого-то не вовремя зашедшего бродяги, закрепленный на самой вершине, указывал в небо, обиталище богов ветра и бури.

Пара блестящих черных глазок смотрела из-под молельни, как двое мужчин выносят из амбара тяжелые мешки с зерном. Наблюдатель подавил радостный писк, когда человеки сложили свою ношу на запряженную волами телегу. От крепких работников разило потом, и запах тяжкого труда смешивался с вонью их волов и других животных, населяющих подворье.

Другой запах, куда более тонкий, работники не заметили. Он был важнее всех прочих ароматов, потому что так пахла смерть. Ею тянуло от мешков с зерном, которые они грузили.

Прямо у них под носом – и хоть бы почуяли!

Скритч хлестнул по грязи длинным голым хвостом, преисполненный презрения. Люди и впрямь жалкие создания – слепые, мерзкие, с интеллектом блохи! Они весьма неважно видели и слышали, а обоняния были, можно сказать, лишены начисто. Они даже не распознавали собственный запах, не то что запах иных существ! Воистину слабые и жалкие – и живы они были лишь благодаря терпению Рогатой!

Когда человеки закончили работу, Скритч поспешил прочь из укрытия. Если бы работники обернулись в этот момент, то увидели бы несуразное, огромное, похожее на крысу существо в грязном черном тряпье, удирающее на всех четырех лапах по направлению к свинарнику. Они могли бы заметить и ржавый клинок, привязанный к талии чудища веревкой из крысиных кишок, и злобные умные черные глазки. Им бы тут же вспомнились старые байки про недоросликов, обитающих в вечной тьме подземного мира, и немедленно захотелось бы убежать во все лопатки.

Но Скритч был слишком хитер, чтобы попасться им на глаза: он передвигался, лишь когда был уверен, что люди его не заметят. Скавены процветали благодаря людскому незнанию, пользуясь им, чтобы воровать то, что принадлежит человеку. Оружие, одежда, еда и рабы – все это незадачливое человечество поставляло своим незаметным соседям. В глупости своей оно проклинало воров. Бандитов, волков, призраков всех мастей, но упорно не замечало подлинной причины несчастий.

Скритч метнулся к плетеной стене загона и протиснулся в узкую щель. Крысолюд упал в грязь и тут же принялся крутить головой в поисках работников. Он держал ухо востро, прислушиваясь к возмущенному хрюканью свиней, заметивших незваного гостя. Если животные слишком расшумятся, то придется угомонить их быстрым уколом кинжала. Лезвие было отравлено, так что свиньям оно грозило мгновенной смертью. Когда глупые человеки начнут выяснять, что стряслось, то увидят двойной порез и примут его за укус гадюки.

Впрочем, крысолюд не был уверен, что людей вообще волнуют расшумевшиеся свиньи, – слишком те были заняты погрузкой зерна. Скритч видел по их позам, что человеки обеспокоены и подавлены. Он достаточно давно наблюдал за работниками, чтобы догадаться об основной причине. Главный – тот, что владел ими и землей, – в этом году потребовал дань раньше, чем обычно. Скритч видел, как обходятся с рабами, недостаточно расторопно исполнявшими приказы господина.

Глаза скавена недобро блеснули. У этих рабов скоро будут новые хозяева.

Ну, то есть если хоть кто-то из них выживет.

Скритч дождался, пока повозка не покинула маленькую ферму, и лишь тогда выбрался из-под ограды, довольный, что смертоносный груз уже на пути к господской усадьбе. Человеки невольно доставят собственную погибель в самое сердце деревни.

У скавена слюнки потекли при одной мысли о том, как вся деревня погибнет от страшного оружия крысолюдов – оружия, что сокрушит их с жестокостью, достойной самого Рогатой. Люди узнают, где их настоящее место. Скавены их научат.

Держась в тени, шныряя то к стене, то к дереву, проползая под кустами и заборами, Скритч последовал за телегой в сторону деревни. На каждом шагу крысолюд подавлял писклявый злорадный смешок. Все шло по плану. Он немного напугался, когда повозка приблизилась к ограде из бревен, окружавшей деревню. Из сторожки вышли охранники, хмуро глядя на работников, – недовольные, что те нарушили их праздность. Стражники принялись донимать крестьян со злобой, столь знакомой Скритчу. Иной раз ему становилось страшно, насколько люди похожи на скавенов.

Но действительно не по себе ему стало, когда охранники принялись тыкать в мешки с зерном тупыми концами копий. Скритч затаил дыхание, глядя, как рвется ткань и как наружу тонкой струйкой высыпается зерно. Если досматривать будут тщательно, если заметят, что скавены заменили то, что вырастили крестьяне собственным трудом…

Нет, обошлось. Стражники не нашли ничего необычного и отошли. Скритч взволнованно клацнул зубами, видя, как телегу пропускают в ворота.

Выскочив из укрытия, скавен метнулся вдоль стены, описывая круг, чтобы не оказаться слишком близко к гротескным резным маскам, привязанным к бревнам для отпугивания волков и злых духов. Его когтистые лапки обхватили столб, не слишком ровно установленный на южной границе деревни. Дернув усом, крысолюд буквально взлетел вверх и спрыгнул на грядку с брюквой по другую сторону ограды. Прижавшись к земле и подняв нос, он принюхался и прислушался: а не заметили ли, часом, его появление?

Довольный, что его пока никто не обнаружил, Скритч поспешил к ближайшей глинобитной халупе. Выбрав самый ближний угол, он вскарабкался по стене так же ловко, как только что – по бревенчатой ограде. По соломенной крыше он пополз куда осторожнее. Опыт научил его, что такие конструкции могут оказаться весьма непрочными. Нужно, чтобы все получилось, и рисковать нельзя.

Ему просто необходимо было преуспеть. Скритчу не хотелось думать, что с ним сделает военачальник Нашкик в случае провала. При следующей мысли у него невольно сжались зубы. Возможно, Нашкик – не самая его большая проблема. Крысолюд пощелкал клыками, отгоняя неприятную мысль. У него была работа, некогда беспокоиться о том, что может произойти, – лучше уж позаботиться о том, чтобы этого не произошло.

Жалкие деревенские развалюхи стояли близко друг к другу, и Скритчу не составляло труда прыгать с крыши на крышу. Таким образом скавен мог быстро перемещаться по поселению, оставаясь незамеченным. С хижины у самой стены он добрался до деревенской площади и спрятался на плоской крыше дома кузнеца. Дым из кузницы помогал скрыть запах. Человеки его и так не заметят, а вот забыть о собаках было бы неразумно.

Устраиваясь на крыше поудобнее, Скритч заметил, как на площадь въезжает запряженная волами телега. Скавен облизнулся. Всё, теперь уже скоро!

По одну сторону площади стоял огромный каменный дом, где жили господские слуги и управляющие поместьями. С другой – сгрудились склады для бревен и амбары, хранилище деревенских богатств и дани господину. Напротив складов была группа глинобитных зданий – деревенская таверна и постоялый двор, а рядом слева – дома кузнеца и травника. Оставшуюся сторону площади занимало узкое деревянное строение с высоким шпилем над сводчатой крышей, перед входом бил гипсовый фонтан. Скритч понял, что там человеки воздают почести своим странным богам. Скавен презирал этих жалких богов – чего они стоят рядом с мощью и славой Рогатой Крысы? Впрочем, крысолюд благоразумно опасался их.

Уже просто взглянув на храм, Скритч понял, что этого места стоит бояться. Запах, исходящий оттуда, тянулся на площадь, туда, где посреди дороги стояла одинокая фигура. Скавен понял по запаху, что это человеческая самка. Женщина торопливо зашагала через площадь, так что взметнулась ее чисто-белая мантия. Запах благовоний пропитывал одеяние и длинные черные волосы.

Скритч все более настороженно смотрел, как женщина заступает дорогу телеге и раскидывает руки. Строгим голосом она приказала вознице не приближаться. Тон ее был таким властным, что вышедшие из склада рабочие застыли на месте. Крестьянам, сидевшим на телеге, она приказала не двигаться с места.

– Эти люди принесли сюда смерть, – сказала женщина, показывая тонкой рукой на мешки с зерном. – Мешки нужно немедленно сжечь! Слава милосердной Шаллье, что мы успели!

Рабочие достали из-за пазухи соломенные куклы-обереги, плюнули на них в знак защиты от злых сил и поспешили обратно на склад за топливом для костра. Крестьяне на телеге беспокойно переглядывались, лица их были бледны. Они смотрели, как воздвигают костер, со все возрастающей тревогой.

Когда куча дров стала достаточно большой, женщина вызвала двоих с телеги.

– Вы принесли сюда зло, и вашим наказанием будет уничтожить его.

Она махнула рукой, показывая на костер.

– Это не их собственность, чтобы они ее жгли! – сказал кто-то грубым голосом.

Говорил широкоплечий коренастый человек, чье некогда сильное тело начинало толстеть, а светлые волосы – покрываться сединой. На фоне крестьян в куртках из овчины и простых штанах одет он был роскошно – в расшитую куртку винного цвета и такие же брюки. На шее у него висела увесистая стальная пектораль, украшенная сложным гербом. Сопровождали его двое в потрепанных кольчугах, с кокардами деревенских пристава и педеля.

– Господин бурмистр, – сказала женщина, – не думаю, что вы понимаете…

– Я не понимаю, когда уничтожают собственность моего господина, – буркнул мужчина. – Вы, вероятно, позабыли, сестра Катрина, но деревня Морберг, ее жители и окрестные земли – все это принадлежит барону фон Грейтцу. Мой долг – охранять имущество господина.

Жрица выдала свое возмущение, лишь едва заметно стиснув зубы. Она не стала спорить с бурмистром, понимая, что одни слова его не убедят. Крестьяне попятились, когда жрица подошла к телеге и начала тихо молиться Шаллье. Руку женщины окружило неземное сияние, становившееся тем ярче, чем истовее была молитва.

На глазах у бурмистра сестра Катрина запустила сияющую руку в дырявый мешок. Когда она ее вынула, сияние померкло, стало грязновато-серым. Жрица протянула руку, чтобы представитель барона и все люди на площади могли увидеть. Возмущение бурмистра привлекло к окнам немало любопытных, и все изумленно ахнули. Они уже наблюдали прежде, как жрица вытягивает болезнь из захворавших, но ни разу не видели, как она с помощью магии вытягивает болезнь из мешка с зерном.

Сестра Катрина закрыла глаза, повелевая магии своей богини очистить порчу, которую она навлекла на себя. Вокруг руки жрицы снова показалось мерцающее сияние, хоть и не так быстро, как прежде. Серая пакость съежилась под лучами очищающего света и постепенно исчезла совсем. От усилия женщина едва не рухнула на колени, все тело ее содрогалось – такова была цена магии.

Бурмистр нахмурился: ему было неловко смотреть, как работает магия, ясное напоминание, что есть силы выше его собственной. Он взглянул на толпу крестьян, на ошарашенные лица охранников. Было ясно, что сестра Катрина впечатлила их – и именно поэтому бурмистр не собирался отступать. Вопрос стоял уже не просто о нескольких мешках зерна, а о том, кто хозяин в Морберге.

– Хороший трюк, – сказал бурмистр, медленно хлопая в ладоши. – Я видел, как в Мордхейме колдун показывает такие же штуки. – Он угрожающе оскалился. – И что? Его подвесили за большие пальцы и рассекли от глотки до паха. Все смотрели, как он дергается, пока пятьдесят головок чеснока запихивают ему в…

– Это не колдовство, лишь божественная благодать Шалльи, – сказала сестра Катрина чуть дрожащим голосом. Многих жрецов ждала расправа со стороны собственной паствы при малейшем подозрении в колдовстве. Заставив себя успокоиться, женщина выпрямила спину и показала на телегу.

– В этих мешках зараза.