Текст книги "Войны скавенов. Черная чума"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 69 страниц)

– Подделка! – Закричал он, ударяя себя палкой по ладони. – Из кусков!

Он прошел мимо Фелльгибеля к дубовой стойке. Рукой, дрожащей от ярости, он поднял палку и обрушил ее на чучело. Поеденная паразитами шкура порвалась от удара, куски меди выпали и полетели по полу таверны. Побелевший череп грызуна рухнул на пол, подскочил и снова упал – клыкастой мордой к капитану.

– Скажи, кто сделал это для меня? – кричал Вальтер.

Фелльгибель уставился на крысиный череп и побагровел. Он сердито отвернулся, запахиваясь в плащ, и направился к выходу. Вслед ему понеслись издевки.

Вальтер нахмурился, думая о том, какие разрушительные последствия имел его гнев. Ладно еще чучело испортил, а вот унизить человека вроде Фелльгибеля – совсем другое дело.

– Приятно посмотреть – этот шакал убрался, поджав хвост, – сказал рослый рейкландец. Он протянул кружку пива Вальтеру, и тот с благодарностью ее принял.

– Зря ты вмешался, – сказал Вальтер. – Это была моя драка.

– Мне показалось, ты нуждаешься в помощи, – сказал рейкландец. Он сжал зубы, глядя вслед уходящему Фелльгибелю. – И потом, мне не понравился его самодовольный тон. Слишком уж напоминает кайзеръягеров из Альтдорфа.

Вальтер понимающе кивнул. Даже в Нульне ходили слухи о Хлебной резне и о том, какую роль в ней сыграли кайзеръягеры. Крысолов с уважением посмотрел на рейкландца. Может, это кто-то из людей Энгеля. Вдруг он даже знаком с Майзелем? Во всяком случае, по виду явно служилый.

– Вальтер Шилль, – представился крысолов, со смехом глядя, как Бремер примчался с кухни забрать крысиный череп, пока на него никто не наступил.

– Генрих Альдингер, – сказал рейкландец, протягивая руку. Но улыбка сошла с его лица, когда он еще раз взглянул на дверь. – Боюсь, правда, я тебе скорее попортил жизнь. Такие люди обычно злопамятны. – Он печально вздохнул. – Вот почему нелегко быть солдатом – тебя приучают сражаться и не думать о последствиях.

– Я сам разберусь с последствиями, – сказал Вальтер, стараясь придать голосу беззаботность. Зачем расстраивать Альдингера, тот хотел как лучше, и, как уже сказал крысолов, Фелльгибель – это его драка.

Пусть даже и неравная.

Скавенгниль

Ульрикцайт, 1111

Мастер чумы Гноеструп Вонючемех смотрел сверху вниз на дрожащего скавена, безразличный к его мучениям. Длинным медным прутом чумной жрец тыкал тощее создание, поднимая его лапы и поворачивая голову. Гноеструп довольно зашипел. Горло и подмышки раба покрыли уродливые черные шишки, из ран сочилась густая жижа. Обреченный крысолюд рвано дышал, ноздри и усы его были покрыты брызгами крови.

– Хорошо-хорошо, – сказал чумной жрец. Он убрал медный прут, которым тыкал в клетку. Подойдя к одной из горящих курильниц, стоявших у входа в лабораторию, Гноеструп сунул конец инструмента в огонь и держал его там, пока тот не очистился от болезненных испарений и не накалился докрасна.

– Рогатая благоприятствует мне, – объявил он. – Еще-еще лучшие блохи. Быстро-быстро понесут чуму!

Скавены, помогавшие Гноеструпу в его ужасных экспериментах, беспокойно переглянулись. Под защитными кожаными плащами напряглись железы, и в воздухе запахло мускусом. Владыка червей Гниль сказал им, какова будет их участь, если эксперимент Гноеструпа не удастся, но теперь им казалось, что успех несет с собой еще больший ужас.

Гноеструп нахмурился, видя их страх. Неверные! Жалкие язычники-гедонисты! Заразиться священной болезнью, дарованной Рогатой, – это участь, которой надо покориться с радостью! Лишь в огне лихорадки закаляется душа скавена! Низшие гибнут, высшие становятся сильнее, чем прежде, наделенные толикой божественной ярости Рогатой.

Чумной жрец прошел мимо дрожащих помощников, глядя на них гноящимися глазами. Скоро в мире останется лишь два вида крысолюдей – истинно верующие и их рабы. Клан Вермс поможет этому свершиться. Вольно или невольно они теперь – часть замысла Рогатой.

Звон брони дал Гноеструпу понять, что у него гости. Он отвернулся от столов и приблизился к выходу из лаборатории. Вошел отряд крепких бойцов. За ними внесли на бархатном паланкине колченогого Гниля Скребуна. Запахло самкой, козьим сыром и кровавым вином. По запахам, исходившим от Владыки червей, и по его злобно-напряженной позе можно было подумать, что его оторвали от весьма приятного занятия.

– Мне сказали, ты преуспел, – прорычал Гниль, оскалившись.

Гноеструп указал на клетку, где сидел зараженный раб, отчаянно пытаясь дышать.

– Рано-рано еще, но понюхай-погляди хорошо-хорошо.

Деформированное тело Гниля изогнулось под еще более немыслимым углом, когти сжались на золотом кубке. Он в ярости швырнул чашей в клетку, облив раба вином.

– Нет-нет, не это мясцо, где остальные? Те, что снаружи?

Тяжелое тело Гноеструпа сжалось под гневным взглядом Гниля, принимая позу, выражающую сразу унижение и тревогу.

– Нет-нет, – пропищал он, снова показывая на клетку. – Этот первый! Клянусь Рогатой!

– Тащите предателя! – прорычал Гниль. Прежде чем Гноеструп успел что-либо сделать, закованные в броню скавены наскочили на него, впиваясь в его дряблые руки сильными когтями. Помощники чумного жреца взволнованно наблюдали, как их грозного владыку тащат в темноту Улья.

Гноеструпа увели в обширную пещеру под Скавенгнилем. Воздух здесь был сырой и затхлый, пахло плесенью и тиной. Чуткие уши Мастера чумы услышали, как с крыши над головой капает вода, каждая капля падает с тихим «плюх» на мягкую поверхность. В пещере было темно, так темно, что даже глаза скавена не видели ровным счетом ничего. По окрику Гниля появился, становясь постепенно ярче, зеленый свет. Гноеструп слышал потрескивание электричества и тяжелое дыхание скавенов. Первое, что он увидел, – бронзовый столб и хрустальный шар искажающей лампы клана Скрайр и путаницу проводов, ведущих к огромному ступальному колесу.

Он оценил иронию ситуации: клан Вермс использует одну из ламп клана Скрайр, работающую на искажающем камне. Клан рисковал понести огромные убытки на торговле маслом червей, если искажающие лампы распространятся. Вермс при любой возможности критиковали «этих выскочек» колдунов-инженеров и рассуждали о том, что их странные изобретения небезопасны. И вот они сами используют прибор, против которого столь яростно выступают! Гноеструп невольно расхохотался.

– Слепые черви ой-ой не любят запах масла червей, – пояснил Гниль явно смущенным тоном. Но губы его тут же растянулись в зловещей ухмылке, когда он вспомнил, с кем и с какой целью разговаривает. Владыка червей властным жестом обвел пещеру.

Пол пещеры, как и предполагал Гноеструп, был покрыт мхом, плавающим в большой луже зловонной воды, в которой прямо под самой поверхностью копошились какие-то твари. Тощие рабы-скавены бродили по грязи, охотясь за этими созданиями. Иногда они ныряли и показывались на поверхности, сжимая в лапах извивающуюся массу слизистой белой плоти.

Гноеструп знал, что эти змееподобные создания – слепые черви, и лишний раз убедился в своей правоте, когда увидел, что рабы тащат добычу на плавучую рабочую станцию, где крепко сбитый бурый надсмотрщик запихивал извивающихся червей в подвесную конструкцию. Другие рабы, вооружившись металлическими штырями, ползали внизу и выдаивали млечную жидкость из мягких тканей, соединявших сегменты тела червей. Вонючую жижу собирали в разномастные ведерки и миски.

Чумному жрецу не дали как следует рассмотреть процедуру – его вырвали из созерцания, когда стражники Гниля толкнули его в лужу. Гноеструп оказался по пояс в слизи и задергался, но тут же сообразил, что все равно глубже не опустится.

– Объясни, – прорычал Гниль.

Перед ним, на некотором расстоянии от помоста, плавали два тела – скавены, чьи тощие останки все еще были завернуты в лохмотья, оставшиеся от кожаных плащей. Это явно были ассистенты Гноеструпа. И как они умерли, тоже было яснее ясного. Горло каждого покрывали уродливые черные вздутия.

Гноеструп бросил на тела долгий взгляд, потом пошел на Гниля, потрясая дрожащей лапой.

– Твои рабочие! – кашлянул он и сплюнул мокроту в пруд. – Шпионское мясо! Предательское мясо! Слушали-крали для врага!

Гниль поскреб усы – он не ожидал столь бурных проявлений ярости. Чумной жрец весьма впечатляюще разыгрывал роль жертвы. Настолько, что Владыка червей дал стражам знак отойти, чтобы послушать вдоволь, прежде чем дать им искромсать Гноеструпа в кровавые ошметки.

– Кто бы посмел пробраться в Улей?

– Эшин, – ответил Гноеструп. Когда возникала необходимость найти шпионов, убийцы всегда были лучшей кандидатурой. Но, возможно, слишком очевидной. Чумной жрец оскалился, упоминая другую возможность – пролазы-Черепа.

Гниль прижал уши к голове, стегая хвостом по мордам рабов, несущих паланкин. Тихое, полное ненависти шипение вырвалось из его пасти. Убийцы из клана Черепов были не столь искусны, как те, что из клана Эшин, но они состояли в союзе с кланом Творцов. Оба клана гордились тем, что могли выводить новые экзотические создания на службу Подземной Империи, но если клан Вермс клонился к упадку, то Творцы, наоборот, возвышались.

– Шпион пытался стащить-украсть чумных блох, – пояснил Гноеструп. – Не знал, что много блох прокрались-забрались в мех. Убили предательское мясо быстро-быстро!

Тучное тело чумного жреца содрогнулось от писклявого смеха.

Гниль крутил головой из стороны в сторону, размышляя об этом предположении. Оно соответствовало имеющимся фактам, но главное – Гноеструп сам оставался в Улье, в пределах досягаемости Владыки червей. Если Мастер чумы что-то задумает, то едва ли будет настолько глуп, чтобы болтаться где попало.

И все же нельзя позволить ему чувствовать себя слишком уверенно.

– Может, крали-тащили для гадов-Творцов? Может, шпионят на Нурглича? Ведите-тащите Гноеструпа обратно в Чумной монастырь!

Садистская усмешка расползлась по морде Гниля, когда он увидел, что Гноеструп содрогнулся от ужаса. Здесь не один чумной жрец мог выдумывать жуткие теории.

– Пусть они знают, – издевался Гниль. – Скоро благодаря тебе у клана Вермс будет оружие, которому нет равных. Он сжал лапу в кулак и пригрозил темному потолку. – Скоро-скоро все скавены склонятся перед Гнилем Скребуном!

– Или все-все пойдут воевать, – сказал Гноеструп. – Чумы сильно-сильно боятся. Прячь-прячь секрет, пока не готово.

Гниль хитро прищурился. Мерзкий чумной жрец был прав: если другие кланы раньше срока узнают, что делает Вермс, то это может привести к катастрофе. Если они восстанут прежде, чем у Вермс будет достаточно бацилл и блох-переносчиков…

– Несите-сожгите! – прикрикнул Гниль на стражей, показывая лапой на плавающие в луже тела. Те помедлили – и тогда, высовываясь из-за завесы паланкина, он сказал зловещим шепотом:

– Сожгите, а то сожгу вас!

Угроза заставила солдат тут же броситься в пруд, обгоняя друг друга в попытке добраться до тел.

Гноеструп смотрел, как они суетятся, и в глубине его желтых глаз светилась насмешка.

Глава одиннадцатая

Талабекланд

Форхексен, 1111

Барон Эверхард Иоганн Бёкенфёрде, рейксмаршал имперской армии, постукивал пальцами по пергаментному свитку, лежащему на деревянном походном столике. Выражение лица его было невозможно определить, полузакрытые глаза смотрели куда-то вдаль. В жестяной печке потрескивал огонь – единственный звук, нарушавший тишину.

– Это измена, – сказал наконец рейксмаршал почти шепотом. Он внимательно всматривался в лицо Конрейда. – Я принес присягу императору, и все мои солдаты сделали то же самое. – Он поднял руку и показал рыцарю на золотое навершие своего маршальского жезла. – Присягали и рейкскнехты. Мы повинуемся императору. Не нам решать, доброе это или дурное правление, хватит того, что мы исполняем свой долг. Это всё.

Конрейд встал навытяжку. Ему было зябко. Кроме него и маршала, в палатке находился лишь адъютант Бёкенфёрде, и от этого было как-то спокойнее, несмотря на слова рейксмаршала. Строго говоря, его должны были арестовать сразу на входе в лагерь. Конрейд знал, что указом императора рейкскнехты объявлены вне закона, и Бёкенфёрде совершенно точно в курсе. Полководец вполне мог отдать распоряжение схватить и казнить его без суда и следствия – а раз он этого не сделал и все же выслушал рыцаря, надежда еще оставалась.

В душе рейксмаршал понимал, что Борис Калета – диктатор и тиран. Если его совесть, его честь и чувство долга можно пересилить, если удастся показать ему, что истинный его долг – перед самой Империей, а не перед человеком, носящим имперскую корону, то тогда его поддержкой можно будет заручиться.

– Если мы не решаем, рейксмаршал, то кто же тогда? Великий магистр фон Шомберг был таким же преданным человеком, как и вы, но в конечном счете он понял, что служил недостойному человеку.

Рейксмаршал покачал головой.

– Он дал присягу и нарушил ее.

– Но его унизили и убийство его превратили в какой-то отвратительный спектакль, – сказал Конрейд голосом, холодным, как зимний ветер.

Бёкенфёрде было явно не по себе. Он поднялся со стула и прошелся по тесной палатке.

– Я знаю, что там произошло, – сказал он с сожалением. – Но это сделал не император. Это отвратительные животные, окружающие его, – безродный Крейссиг и ростовщик Ратимир.

– Они люди императора, – напомнил Конрейд. – Если бы они его не устраивали, он бы не приблизил их к себе.

– Ты простой служака, – сказал Бёкенфёрде. – Ты не разбираешься в политике и не знаешь, как знатные фамилии используют свое влияние, чтобы пробиться на важные посты. Говорю тебе, император в такое не верит!

– И какое там влияние может быть у семьи простолюдина? Борис возвысил Крейссига, потому что находит его полезным. Сколько знатных семейств склонились перед властью кайзеръягеров, которыми командует простолюдин?

Рейксмаршал молча сел, на лице его читалось смятение.

– Я давал присягу.

– И вашей верностью злоупотребили. – Рыцарь показал на дрожащие стены палатки, под которые заметало снег. – Кампания против Талабхейма – чистейшее злоупотребление властью, продиктованное алчностью. Эта армия – всего лишь отряд акцизных чиновников, которых отправили наполнять сундуки Калеты!

Бёкенфёрде посмотрел прямо в глаза Конрейду.

– Вы зашли слишком далеко. Я больше не буду слушать эти предательские речи.

Конрейд старался выглядеть бесстрастным, но в душе почувствовал волнение. Бурная реакция генерала – это знак, что сомнения уже поселились в его душе.

– Он посылает посреди зимы целую армию, чтобы вынудить Талабхейм торговать, противодействуя попыткам графа сдержать распространение чумы. – Голос Конрейда перешел в презрительное шипение, каждое слово ножом проворачивалось в сердце рейксмаршала. – Но когда он мог оставить вашу армию на поле боя и дать ей спасти то, что осталось от Драквальда, что он приказал? Он потребовал распустить армию и отправить солдат по домам на сбор урожая! Больше, больше налогов, чтобы карманы его наполнились!

– Довольно! – прикрикнул на него рейксмаршал, комкая в ладони пергамент. Он снова медленно поднялся, прошел к печке, пристально посмотрел в огонь и бросил туда послание.

– Меня воспитали в преданности Верене и Мирмидии, – вздохнул генерал. Он повернулся, мрачно улыбаясь. – Меня учили ценить разум превыше всего. Понимать, почему вещи таковы, каковы они есть, и как можно использовать ум, чтобы изменить их. – Он опять принялся расхаживать, и с каждым шагом маршальский жезл бился о бедро. – Еще меня учили держать данное единожды слово и чтить клятвы. Разум требует, чтобы я вас поддержал, честь запрещает это сделать.

Конрейду стало нехорошо.

– Это ваше последнее слово?

Бёкенфёрде перевел взгляд с рыцаря на стоявшего у выхода адъютанта. На миг лицо его приняло совершенно отрешенное выражение. Наконец он развернулся, подошел к столу, достал перо из чернильницы и начал писать.

– Можешь отнести это тем, кто тебя прислал, – генерал едва заметно улыбнулся, – тем, чьи имена я не хочу знать. Я догадываюсь, кто это, – и этого уже достаточно.

Рыцарь подошел и забрал у рейксмаршала письмо. Он смутился.

– Простите, я не умею читать.

Рейксмаршал отошел к большой карте Империи на стене палатки.

– Я согласился участвовать в вашем заговоре наполовину. Я не подниму оружие против своего императора, но если его низложат, то буду служить новому императору, которого вы выдвинете. – Он постучал пальцем по карте. – Что касается вашей боязни, что придется унаследовать развязанную императором Борисом войну, – здесь я выскажусь более прямо. Как раз сейчас мы идем вдоль реки Талабек. Припасы нам подвозят на кораблях. Так легче всего добраться до Талабхейма, но при этом нас легко заметить. Значит, я решу, что риск слишком велик, и поведу армию в обход, мимо Великого Леса и вдоль реки Дельб, до Стенающих Холмов. Эту территорию опустошил Кхаагор, но многие мои офицеры там неплохо ориентируются. Пойти туда будет благоразумно – и многие из более осторожных командиров уже предлагали поступить именно так. Но твоим друзьям в данном случае важно, что при таком раскладе осада Талабхейма задержится на два месяца – и у вас будет два месяца, чтобы низложить императора, прежде чем я смогу осадить Талабхейм.

Конрейд поклонился рейксмаршалу.

– Благодарю вас, барон. Два месяца – и тирании Калеты придет конец. Мы не забудем то, что вы сделали.

Рейксмаршал вздохнул и продолжил ходить взад-вперед.

– Увы, обо мне точно не забудут. Прошу, позаботьтесь о том, чтобы захватить Крейссига, даже если не доберетесь до его императорского величества. Я бы не хотел, чтобы этот простолюдин дотянулся до меня.

Билорхоф

Ульрикцайт, 1111

Запустение в Билорхофе поразило Фредерика больше, чем когда-либо прежде. Раньше мысль о том, что здесь Рутгер, Аиша и Йохан, делала ужасную реальность чуть более переносимой. Теперь, когда они умерли, священник в полной мере осознал, насколько был опустошен город. Почти на всех дверях были намалеваны красные кресты. Мертвые лежали грудами у стен, примерзшие к земле. Старейшины перестали оплачивать работу сборщиков трупов, и тех осталось совсем немного, в основном – сущие разбойники: они уносили тела лишь тех, за кого была готова заплатить родня. Фредерик видел, как одна такая шайка забирает мертвых детей поседевшей вдовы и плату – несколько хлебов и корзину овощей. Негодяи довезли груз лишь до ближайшего угла, остановили телегу и вывалили трупы в снег, предварительно разув их.

Мало было Билорхофу горя – еще и местный владетель прибавил. Барон фон Риттендаль решил защититься от чумы с помощью колдовства. Усилий мага не хватило, чтобы спасти обитателей замка, и первой жертвой оказался он сам. И вот перепуганный барон заперся, все еще надеясь уберечься хотя бы так. А чтобы обеспечить себе возможность сидеть взаперти, он обратился к вышестоящему – графу Мальборку фон Драку.

Солдаты Нахтшеера, наемники фон Драка, прибыли и взяли Билорхоф под карантин. Они расставили посты по периметру города и не позволяли никому ни покинуть город, ни проникнуть в него. Тела ослушников оставили на виселице во устрашение соседям.

Билорхоф умирал. Идя по улицам, Фредерик чувствовал, как город буквально разлагался на глазах. Священнику чудились призраки на развалинах домов, манящие за собой уцелевших, умоляющие их оставить позади страдания и погрузиться в вечное забвение. Он чувствовал, как по переулкам тянет могильным холодом, словно хищный зверь бродит в поисках добычи. Он слышал скорбный вой мертвецов, уносимый зимним ветром.

Изгнать из сознания эти мрачные картины и более не слышать завывания стоило немалых усилий. Фредерик подумал, что это своего рода ужасное наследие, проклятие, наложенное на него за обращение к темным искусствам под крышей храма Морра. Не безумие ли это запустило когти в его мозг?

А не все ли равно?

Священник остановился. Впереди, в конце улицы, из дома вышла темная тень – из дома с красным крестом на двери. Он сразу узнал гротескную маску чумного доктора. Бруно Гавеманн совершал обход, обдирая отчаявшихся, которые все еще могли заплатить за его сомнительные услуги.

Фредерик крепче стиснул посох, на лице застыла гримаса отвращения. Его близкие умерли по вине этого человека. Гавеманн за все ответит. Фредерик заставит его заплатить за совершенные преступления и покажет людям Билорхофа истинное лицо змеи, которую они пригрели на груди.

Он зашагал быстрее. Чумной доктор его заметил. Толстяк на тощих ногах обернулся, отчаянно колотя в дверь, которую только что закрыл за собой.

– Убийца! – крикнул Фредерик, приближаясь к чумному доктору. – Шарлатан!

Гавеманн развернулся, замахиваясь тростью с медным набалдашником и стараясь попасть Фредерику по голове. Священник блокировал посохом удар и толкнул Гавеманна назад. Врач споткнулся и упал на заснеженную улицу.

– Я тебе ничего не сделал! – глухо кричал он из-под маски, пытаясь защититься от посоха.

– Ничего! – сплюнул Фредерик, в глазах его разгорался гнев. – Ты лгал и обманывал людей, которые тебе поверили! Ты убивал больных и слабых и тянул деньги из их семей! Ты убивал тех, кто тебя разоблачил! – Священник протянул руку, ухватил Гавеманна за промасленный плащ и заставил подняться. – Ты убийца и обманщик, Гавеманн, и, клянусь богами, ты расскажешь об этом всем, прежде чем тебя повесят!

Дверь пострадавшего от чумы дома открылась. На пороге стоял бледный иссохший человек, глядя усталыми, ничего не понимающими глазами на разворачивающийся перед ним спектакль.

Гавеманн обернулся к ошарашенному крестьянину.

– Помогите! Священник сошел с ума!

Крика оказалось достаточно. Больной перескочил через порог и бросился на Фредерика. Слабые руки пытались удержать священника и освободить Гавеманна. Фредерик пытался отмахнуться от крестьянина, но боялся выпустить чумного доктора.

Крестьянин отчаянно звал на помощь, крики его разносились по пустынным улицам. В панике он не усомнился в словах Гавеманна, не задумался, что, возможно, его враг – не священник, а сам чумной доктор. Ужасно, но одна из жертв Гавеманна пыталась защитить своего мучителя.

Недавно казалось, что здесь никого нет, однако на улицу один за другим начали выходить крестьяне. Отощавшие, бледные от болезни и долгого сидения взаперти, они напоминали восставшие из могил тени, жалкое эхо процветающего сообщества, каковым были всего несколько месяцев назад. Но страх вернул их хилым телам силу – силу бежать по снегу и противостоять человеку, который преследовал символ их надежды на выживание.

Фредерика уже однажды прогнала с улиц Билорхофа воинствующая толпа. Тогда ему пришлось спасаться от гнева крестьян, теперь он отступал, чтобы защитить их от своего гнева. Глядя на жалких доходяг, Фредерик понимал, что сможет разогнать их в одиночку. Ни один из них, ни пятеро сразу не смогли бы справиться с ним.

Но это было бы несправедливо. Это лишь приумножило бы страдания, которые принес им Гавеманн. Они уже достаточно настрадались. Фредерик не будет в этом участвовать.

Отпустив плащ чумного доктора, священник развернулся и побежал. Он не останавливался, пока не оказался снова под мрачными сводами храма. Склонившись перед образом своего божества, водруженным на алтарь, Фредерик ван Хал заплакал.

Он плакал по Рутгеру и Аише. Плакал по маленькому Йохану, который, возможно, был его сыном. Плакал по Билорхофу и его жителям. Плакал о себе, о том, что он сделал и что хотел сделать.

Шум снаружи оторвал Фредерика от горестных раздумий. Рассеянно, словно во сне, священник встал и подошел к окну. Перед ним простирались камни садов Морра.

Фредерик пришел в себя, внимание его привлекла странная фигура, блуждающая среди могил. Он потер глаза, не в состоянии (а может, и не желая) поверить в то, что увидел.

Пришелец был с ног до головы покрыт высохшей грязью, с его шеи свисала длинная веревка. Он двигался жуткой шаркающей походкой, склонив голову на плечо, левая рука безжизненно болталась. В мрачном свечении Моррслиба Фредерик увидел бледную, изъеденную червями плоть и рваные разрывы, в которых виднелись мышцы и белая кость.

Существо, бродящее по кладбищу, не было живым человеком! Это был настоящий кошмар, ходячий мертвец из числа проклятой нежити!

Он словно почувствовал, что на него смотрят, повернулся и поднял сгнившее лицо, глядя в окно черными от разложения глазами. Такими видеть невозможно – и все же он таращился на окно, раздвигая безгубый рот в беззубой ухмылке.

Для Фредерика это было ужаснее всего. Священник закричал, закрывая лицо руками. Тело его пошатнулось, сознание затуманилось.

Миг спустя Фредерик рухнул на пол без сознания.

А ужас, столь сильно его поразивший, медленно и неуклюже приближался к храму.

Скавенгниль

Ульрикцайт, 1111

Даже шарики благовоний, пропитанные медом и самыми ароматными выделениями насекомых, не могли перебить вонь Чумного монастыря. Многие скавены клана Вермс вынуждены были прижимать к носу пропитанные мочой тряпки, чтобы не вдыхать запах чумных монахов и их зловонной твердыни.

Гноеструп Вонючемех относился к предосторожностям своих союзников с нескрываемым презрением. Чумной монастырь был священным местом, исполненным болезненной мощи Рогатой. Воздух, полы, стены источали злые энергии иного мира. Бесполезно отрицать могущество божества! Ослушников ждало испытание огненной лихорадкой и котлом заразы. Достойные выстоят и станут лишь сильнее, недостойные заболеют и умрут.

Чумной жрец размышлял об этой очевидной истине, возвышавшей клан Чумы надо всеми скавенами и делавшей их единственными истинными служителям Рогатой. В то время как другие кланы погрузились в пучины испорченности и упадка, а их алчные предводители – в манию величия, чумные монахи повиновались священной воле своего божества. Ни один детеныш не выше других по праву рождения, ни один предводитель клана не сможет проложить себе дорогу к величию, которого недостоин, и ни один жадный полководец не удержит власть, когда его время пройдет.

Все те, кто нес на себе запах Чумы, проходили сквозь очищающий огонь болезни. Превыше других стояли те, кто перенес самую опасную болезнь. Любой чумной монах, исполненный благочестия и чистоты, сможет пережить объятия Семи Смертных Зараз, священных болезней, заключенных в больших золотых котлах. Котлы были запечатаны темнейшим колдовством, сотворенным страшными жабоподобными обитателями Люстрии. Чумные монахи носили с собой священные сосуды в течение всего долгого исхода в джунгли, ведь это были ценнейшие из реликвий. Любой скавен клана, даже самый жалкий и ничтожный, мог подать прошение, чтобы дать погрузить себя в один из этих котлов. Если он выживал после заражения, то статус его в клане Чумы повышался. Гноеструп рискнул погрузиться в три котла – больше, чем многие чумные жрецы. Из числа самих Чумных владык лишь некоторые погружались в четыре котла, и не было скавена, что пережил бы все семь.

Гноеструп поднял нос, пытаясь уловить запах Струпного Святилища, где держали эти котлы. Аромат священных реликвий клана успокаивал его.

Расстояние оказалось слишком большим. Гноеструп повел своих союзников в обход во внутренние святилища монастыря по лабиринту заброшенных коридоров. Они прошли мимо рва с нечистотами, окружающего твердыню, и избежали малярийного лабиринта, где бродили в лихорадочной агонии полуживые мешки с гноем. Они проползли по катакомбам под большими общими спальнями, где носители чумной заразы размышляли о сорока девяти символах Последней Пандемии. По пустынным залам и коридорам Гноеструп вел своих союзников, нарушая святость знания, вверенного ему как Мастеру чумы.

Подозрения Владыки червей Гниля, что Нурглич действует против Гноеструпа, дали чумному жрецу необходимую опору, чтобы заставить клан Вермс действовать. Мертвые скавены, которых нашли в прудах с червями, могли быть предателями, подкупленными Нургличем с целью ударить по Гнилю. Пока Гноеструп работал над штаммом чумы, передающимся от скавена к скавену, Нурглич мог отрядить других чумных жрецов заняться этой же задачей. И они, если у них было больше ресурсов, вполне могли справиться первыми и с помощью имеющихся у них познаний заразить двух своих шпионов из клана Вермс.

Гниль, казалось, был равнодушен к этой гипотезе, пока Гноеструп не отметил, что, если инфекция распространяется сама по себе, это едва ли его лап дело. Ни один крысолюд не станет поджигать собственное гнездо, и, если Черная чума попадет в Улей, Мастер чумы подвергнется такому же риску, как и его союзники. А если Нурглич послал предателей заразить клан Вермс, то наверняка сделает и еще одну попытку.

Именно это в конечном счете побудило Гниля решиться на убийство Нурглича. Гноеструп подозревал, что предложение это – лишь повод втянуть его еще основательнее в дела клана Вермс и что Гниль не решится участвовать в столь опасном предприятии. Теперь же лапой Владыки червей двигала необходимость. Убийство Нурглича стало вопросом выживания, а не приманкой для амбициозного чумного жреца, из которого хотели сделать верного союзника.

Гноеструп усмехнулся, глядя, как десяток крысолюдов ползет по узкому земляному тоннелю. Белые скавены несли большие металлические ящики, их крашеный мех предупреждал: груз опасен. Бурые скавены держали странные жезлы, которыми должны были гнать пауков в атаку. Все они шли, сгорбившись, прижав уши и опустив хвосты, все воняли страхом – и не без причины.

Катакомбы, по которым они двигались, находились прямо в толще стен Внешнего Храма. Прислушавшись внимательно, можно было услышать, как аббаты пищат гнилостные псалмы, отпиливая частички собственных пораженных проказой тел, дабы поместить их в реликварии. Это были последние стражи, последнее кольцо защитников Внутреннего Храма и святилища самого Архивладыки чумы.

Пути назад не было. Для любого крысолюда, не принадлежащего к Чумному Братству, проникновение сюда стало бы ужасным святотатством. Подобное преступление заставило бы толпы разъяренных чумных монахов сбежаться и растерзать ослушников.

Вот поэтому, когда они оказались у потайной двери, ведущей из катакомб во Внутренний Храм, никто не возражал, чтобы Гноеструп сотворил разведчика с помощью магии. Тело чумного жреца содрогнулось от кашля. Из его рта потекла черная смесь крови и рвоты, образуя на полу зловонную лужу. Гноеструп вытер усы, а лужа тем временем стала менять форму. Из нее поднялись большие волосатые мухи с головами, несколько напоминающими крысиные. Когтистые лапки скребли прозрачные крылья, снимая с них капли блевотины.

– Ищите-ищите, – зашипел на мух Гноеструп. Он прижал лапу к камню, служившему замком от потайной двери, и мухи улетели в простирающийся впереди черный коридор.

– Что-что они будут делать? – выдохнул Вожак роя Таглик, считавшийся руководителем миссии. Глаза его беспокойно расширились, и он весь сжался.