Текст книги "Войны скавенов. Черная чума"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 69 страниц)

Гноеструп гневно воззрился на него, потом ткнул себе когтем в глаз и в ухо.

– Мухи-шпионы слышат-видят много-много, – пояснил жрец. – Слышу-вижу их всех.

Мастер чумы оскалился, и даже если у Таглика оставались вопросы касательно магии жреца, то он предпочел их не озвучивать.

Несколько минут сбившиеся в темноте скавены дрожали от каждого звука. Через какое-то время в узкой щели, оставленной Гноеструпом, послышалось жужжание мух. Из нее вылетели шесть черных волосатых созданий и сели на лапу чумного жреца. Одна за другой они поворачивались к Гноеструпу, жужжа и трепеща крыльями, словно докладывали хозяину. Когда очередная муха замолкала, Гноеструп глотал ее, поглощая своим болезненным телом жизнь, порожденную его магией.

Когда последняя муха исчезла в пасти Гноеструпа, жрец повернулся к своим спутникам.

– Лучше один, – проворчал он. – Нурглич молится-думает в трапезной. – В глазах его вспыхнул убийственный свет. – Пауки-паучишки стену прогрызут! Быстро-скоро прямо к Нургличу!

Кровожадное возбуждение Гноеструпа заразило остальных. Масштаб возложенной на них задачи вызывал страх и подавленность – каждый скавен отчасти верил, что Серые Владыки бессмертны и неуязвимы. Но грозная уверенность Гноеструпа разожгла слабое пламя их собственной храбрости. Если удастся убить Архивладыку чумы, то Гниль Скребун их щедро вознаградит. Более того, если они убьют Нурглича, то смогут покинуть ужасный Чумной монастырь.

Скавены вышли из-за стены и попали в сырое помещение. Все каменные блоки, плохо подогнанные, явно притащили с поверхности, чтобы построить твердыню клана Чумы. Это была разумная предосторожность: земляные стены со временем могли пробить клыки и когти других крысолюдов, а вот камень выдержит подобное вторжение. Если, конечно, в распоряжении пришельцев не будет созданий вроде зубокопов.

Гноеструп показал на одну из стен, смежных с трапезной, в которой молился Нурглич. Это единственное время, когда Архивладыка чумы оставался один, – час, когда он непосредственно общался с Рогатой.

Крысолюды клана Вермс торопливо пересекли зал, белые крысы поставили металлические ящики, а бурые зажгли факелы. Таглик с двумя телохранителями отошел подальше. По мнению скавенов, в роли предводителя главное – избежать риска, делегировав все опасное подчиненным. В тот момент действительно было лучше находиться рядом с Гноеструпом, чем с собратьями по клану.

Гноеструп смотрел, как скавены с ящиками приготовились выпускать зубокопов, и взволнованно забил хвостом. Он затаил дыхание, когда белые крысолюды придвинули ящики к стене и открыли крышки. Из-за неровностей стены поставить коробки вплотную оказалось невозможно, так что, едва показались тарантулы, факелоносцы принялись подгонять их штырями. Под беспощадными ударами пауки атаковали стену, используя яд, чтобы прожечь камень. Скоро в поверхности стены задымилось с полдюжины кратеров, отмечая путь безжалостных убийц.

Скавены тихо переговаривались. Теперь, когда зубокопы уже действовали, уничтожение Нурглича казалось гарантированным. Носители пауков отдыхали у клеток, опираясь на трости. После нервной и сложной работы загонщиков они погрузились в утомленную расслабленность.

Испуганный писк вырвал их из забытья. Резко обернувшись, скавены в ужасе смотрели, как на полу извивался один из их товарищей, в ногу которого вцепился огромный тарантул, разъедая ядом плоть. Из остальных дыр тоже полезли пауки, торопясь к упавшему скавену. Загонщики бросились на них с факелами, но существа ускользали от пламени. Бездумно, пренебрегая собственной безопасностью, тарантулы наступали. Обожженные огнем, они нападали на скавенов. Сначала один, потом другой загонщик был повален разъяренными тарантулами.

Остальные крысолюды побросали штыри и поспешили к потайной двери. Белые скавены лишь мгновение смотрели им вслед, потом тоже обратились в бегство. Визжа, словно выпотрошенный заживо хорек, Таглик мчался вслед за подчиненными.

Гноеструп задержался. Он оскалил клыки, наблюдая, как пауки пожирают упавшего скавена. Нурглич каким-то образом раскрыл заговор и то ли магией, то ли хитростью испортил его. Гниль приговорен – в его вражде с Архивладыкой чумы более не будет полумер.

Глаза его разгорелись, голова шла кругом от планов. Гноеструп направился к потайной двери и лишь на миг задержался, когда по коридору пролетела последняя, седьмая муха, сотворенная его колдовством. Он быстро схватил и проглотил насекомое. Увидеть его некому, но Гноеструп был осторожен.

Облизав клыки, тучный чумной жрец исчез в тайном ходе. Не стоит давать Таглику и его скавенам слишком большую фору.

Альтдорф

Форхексен, 1111

Адольф Крейссиг поклонился, входя в теплую комнату. Как и все прочие помещения Великого собора, она поражала роскошью обстановки. Стены были из сияющего мрамора, мозаичный пол выложен из белых и черных плиток. Вверх, до самых сводов, украшенных витражами, поднимались витые колонны. Здесь висело множество гобеленов, изображающих жизнь Зигмара, и лишь некоторые пахли горелым – реликвии, спасенные из храма в Нульне.

Посреди комнаты на аналое из вутруфа покоился массивный том «Деус Зигмар». По обе стороны от него пылали два огромных огня, разжигаемые четырьмя молчаливыми монахами во власяницах, на чьих бритых головах была вытатуирована двухвостая комета. За кафедрой на высоком троне из резного вишневого дерева восседало могущественнейшее духовное лицо Альтдорфа – Верховный Теогонист Торград.

Верховный Теогонист был старик с волосами цвета свежевыпавшего снега, с усталыми равнодушными глазами и тонкой, как пергамент, мертвенно-бледной кожей, смотревшейся особенно жутко на фоне черного священнического облачения. На горле его был талисман из нефрита, на пальце – такое же кольцо. Талию его охватывал пояс из громрила, гномьей работы, якобы обладающего чудодейственной силой, на груди был вышит символ молота Зигмара – легендарного Гхал Мараза.

Крейссиг непочтительно хихикнул, заметив, как близко к огню сидит священник. Дело было отнюдь не в зимней стуже. Рассказывали, что Черную чуму вызывают укусы черных паучков, которых легче всего отогнать именно жарким огнем.

– Благодарю, что приняли меня, ваше святейшество, – сказал Крейссиг скорее издевательски, чем почтительно. Это не прошло незамеченным: монахи отвлеклись от возни с огнем и посмотрели на него потрясенно. Торград пошевелился, и в его усталых глазах вспыхнула жизнь.

– Ваша настойчивость сделала личную аудиенцию, как вы выразились, командор, желательной. – Последнее слово Верховного Теогониста упало с его языка, словно капля яда. – Я сейчас нахожусь в уединении и не хочу, чтобы меня беспокоили. Я общаюсь с Великим Зигмаром, размышляю об его священном учении и молю о помощи Империи в трудный час. Без божественной помощи чуму, терзающую наши души и тела, не сокрушить.

Крейссиг хитро усмехнулся. Единственные тело и душа, спасение которых беспокоило Верховного Теогониста, – его собственные.

– Простите, что прервал ваши размышления, но я здесь не для того, чтобы помешать вам, а чтобы оказать услугу.

Торград подозрительно прищурился.

– Чем Храм Зигмара обязан столь внезапному проявлению благочестия, командор?

– У меня появились данные, что против его императорского величества плетут заговор. В кругу предателей находится и архилектор Хартвиг.

Верховный Теогонист приподнялся с кресла, дрожа от гнева.

– Ты посмел прийти сюда и обвинить одного из вернейших служителей Зигмара в таком…

– У меня есть доказательства, – проворчал в ответ Крейссиг. – И я могу добыть еще столько, сколько понадобится. Угроза попасть под топор Дрекслера может быть весьма убедительной.

Торград рассердился еще больше.

– Храм Зигмара не подотчетен светским властям, особенно власти тщеславного простолюдина, который решил возвыситься за счет богохульства!

Крейссиг пожал плечами.

– Я боялся, что вы так отреагируете. Законы можно менять, но зачем ставить под удар всю религию Зигмара из-за одного священника-предателя? – В его голосе появился оттенок лукавства. – Или это лишь один из священников-предателей?

– Тебе хватает дерзости обвинять меня? – прогремел Верховный Теогонист.

Глаза Крейссига блестели, словно сталь.

– Не вас, ваше святейшество, но вашего предшественника. Понимаете ли, я слышал дурные сплетни о Верховном Теогонисте Уторссоне. Ну, и о том, что с ним произошло.

Торград побледнел и рухнул в кресло. Он дал знак монахам покинуть помещение. Крейссиг смотрел им вслед, торжествующе улыбаясь.

– И что тебе известно?

– Инквизиторы Верены в Нульне были весьма… любопытны. Какое-то время они расследовали злоупотребления вашего предшественника. Они упоминали, что Уторссон был связан с каким-то Слаанеш, и намекали, что вопиющие нарушения приличия, творившиеся по ночам в Нульнском соборе, были не выражением извращенных наклонностей, а омерзительным религиозным ритуалом. – Улыбка командора делала его похожим на змею. – К счастью, огонь уничтожил собор и вашего предшественника до того, как служители Верены решили взять дело в свои руки.

Верховный Теогонист утратил всю ауру власти и могущества, плечи его поникли, он упал на подушки.

– Что ты хочешь за сохранение этой информации в тайне?

– Лишь небольшую уступку. Хартвиг – враг его императорского величества, но он священник. Как вы заметили, я не обладаю прямой властью над ним – в отличие от вас. Я не говорю, что вам надо публично обвинить его в измене. Можете поступать как считаете нужным, но от него необходимо избавиться. Быстро и окончательно.

Крейссиг смотрел на бушующее пламя, губы его изогнулись в усмешке.

– Например, можете сказать, что он умер от чумы. Сейчас это совсем не удивительно.

Верховный Теогонист кивнул, принимая требования Крейссига. Он был реалистом и понимал, что это только начало – командор будет эксплуатировать тайный позор храма так часто, как это будет нужно для осуществления его целей. Шантаж – это преступление, которому нет конца.

– Что вы сделаете с остальными заговорщиками? – спросил Торград.

Крейссиг отошел от огня.

– Их поймают и уничтожат. Мои шпионы весьма внимательны. Мы уже арестовали одного из них.

Он немного подождал, раздумывая, следует ли выдавать имя арестанта. Презрение к испуганному старику, окруженному пламенем, пересилило. Даже если священник решится предупредить заговорщиков (при условии, что он знает, кто они), сама их попытка бежать выдаст их с головой.

– Мои кайзеръягеры нашли в доках чумного доктора, и он поведал кое-что интересное. Похоже, он лечил одного простолюдина, человека, который от меня давно скрывался. Пришлось прибегнуть к уговорам, но, в конце концов, врач привел нас туда, где скрывался этот простолюдин. Вильгельм Энгель в моих руках, – сказал Крейссиг, присматриваясь к реакции Торграда. Но напрасно – тот оставался словно безразличен.

– У меня в руках Вильгельм Энгель, – повторил он, – а значит, я выслежу всех изменников и украшу их головами крышу Башни Альтдорфа.

Глава двенадцатая

Альтдорф

Форхексен, 1111

– Я могу заставить боль уйти. Я могу прекратить всю боль и страдания, и ты исцелишься. Снова будешь чист. Почему ты не даешь мне помочь тебе?

Слова разносились по черным коридорам крепости Мундсен, эхом отражаясь от покрытых замерзшей слизью грязных стен. Где-то в темноте захихикал безумец, звякая цепями о кирпичную кладку камеры.

Вильгельм Энгель крепко закрыл глаза, пытаясь сдержать слезы. Крейссиг пытал его, терзая больную плоть раскаленными щипцами, обжигая кожу кипящим маслом, протыкая пальцы медными гвоздями. Впрочем, это не заставило его заговорить.

По крайней мере, кайзеръягеры услышали лишь нечленораздельные крики.

Теперь же подлец Крейссиг приготовил для него новую пытку. Пытку надеждой. Обещание жизни фактически обреченному.

Энгель был привязан к столу, его истерзанное тело удерживали кожаные ремни. Он мог поднять голову лишь настолько, чтобы увидеть, во что его превратили кайзеръягеры – кровавое месиво на месте ноги, растерзанная грудь. А еще он видел человека, который обещал исправить все, что с ним сделали. Более того, обещал невозможное: спасти его от чумы.

Легко быть смелым, когда ты готов умереть. Но насколько труднее умирать, когда тебе предложили волшебную возможность избежать смерти, обмануть Морра, уже протянувшего к тебе свою костлявую руку.

Карл-Мария Флейшауэр, человек, похожий на чучело, чьи острые черты скрывала густая борода, а глаза блестели, как змеиные. Он был в причудливом шелковом одеянии иноземного кроя, расшитом странными символами. Усмехающиеся луны, кружащиеся звезды, извивающиеся драконы и огненные фениксы, свернувшиеся змеи и рычащие львы. Флейшауэр, «карманный» колдун императора Бориса, презираемый и ненавидимый крестьянами Альтдорфа – да и простым людом повсюду. Темные искусства считались постыдным делом, занимавшиеся ими – безнадежно запятнавшими себя. Такие колдуны были созданиями, недостойными звания человека, они эксплуатировали невинных, вызывали духов стихий и демонов, приносили беспомощных в жертву, чтобы заключить нечестивый договор с Губительными Силами.

Но Флейшауэр обещал, что своей магией сотворит нечто, на что не способны даже жрицы Шалльи. Он обещал, что его заклинания изгонят чуму из тела Энгеля.

– Возможно, ты сомневаешься в моей магии, – сказал Флейшауэр, и в его странном голосе послышались нотки уязвленности. Он закатал широкие рукава одеяния. – Я покажу – и ты поверишь. Ты узнаешь, что можно верить моим словам и заклинаниям.

И так уже ледяной воздух подземелья стал еще холоднее. Энгель почувствовал, как слезы замерзают на веках, а кровь – на коже. В ушах гудели заклятия, которые нараспев произносил Флейшауэр.

И тут перед его изумленным взглядом бубоны под мышкой стали меньше. Телу возвращалась гладкость, следы пыток затягивались, и оно снова выглядело здоровым.

– Я могу убрать все это, – обещал колдун. – Тебе нужно лишь сказать командору Крейссигу то, что он хочет знать. Тогда я исцелю тебя от чумы. Твои раны затянутся. Ты будешь свободен и уйдешь отсюда на своих ногах.

Колдун едва коснулся обожженной сочащейся массы, в которую железный сапог превратил правую ногу Энгеля.

Энгель закатил глаза с болезненным стоном. Он не сломается. Он будет сильным. Он просто обязан – ради участников Марша, которых привел в Альтдорф, ради тех, кто погиб, наивно веря, что император – разумный человек. Нужно было защитить Майзеля и остальных, занятых великим делом борьбы с тираном.

Против собственной воли Энгель посмотрел на место, очищенное магией. Решимость его дрогнула. Прежде чем он сам успел осознать это, слова полились с языка. Энгель пытался остановиться, но знал, что это невозможно. Та часть его, которая была готова погибнуть ради общего дела, оказалась ничтожно мала в сравнении с той, что хотела жить. Он услышал собственный голос, рассказывающий кайзеръягерам о подвалах сеньоры Миреллы. Вильгельм проклял себя за предательство – и умолк, чтобы не рассказать еще больше.

Злобный смех Адольфа Крейссига дал ему понять, что и уже рассказанного достаточно. Командор вышел из тени, его жестокое лицо было освещено торжеством победы.

– Это все, что мне было нужно, колдун.

Флейшауэр вытер лоб рукавом.

– Вот и хорошо. А то я уже изрядно утомился.

Пока он говорил, в подземелье стало заметно теплее. Энгель чувствовал, что воздух стал другим, безымянный ужас, ползущий по коже, отступил.

На его место пришла боль. Пылающая агония. Приподняв голову, Энгель увидел, как бубоны возвращаются, – значит, это была лишь колдовская иллюзия. Услышав, как Крейссиг отдает приказы кайзеръягерам, Энгель понял: он – хуже, чем предатель.

Он глупец.

Эрих с возрастающим отвращением слушал, как барон Торниг рассуждает о предстоящем браке его дочери с Адольфом Крейссигом. Как он ни старался, принять постыдное самопожертвование женщины было невозможно. Было легко мысленно смириться с риском пыток и смерти – и даже позора. Но что-то столь неприемлемое – допустить, чтобы женщина пожертвовала добродетелью ради тайн врага… Это тенью ложилось на все предприятие, перечеркивало их благородную цель и марало ее грязью.

Сеньора Мирелла заметила смятение рыцаря. Оторвавшись от беседы, она подошла туда, где он стоял у обитой штофом стены ее гостиной.

– Вас беспокоят разговоры об этом, да?

Капитан кивнул, отводя глаза от сидящей в кресле принцессы Эрны. Та не принимала участия в разговоре, спокойно предоставив отцу рассказать, какие были заключены договоренности и какие брачные клятвы произнесены. Нет, поправил он себя, едва ли она спокойна. Одного взгляда на принцессу было достаточно, чтобы понять: она едва ли безразлична к своей участи. Скорее уж смирилась. Смирилась со своей судьбой, весь ужас которой прекрасно осознавала.

– Неужели князь Зигдан и остальные могут это допустить? Что с ней будет?

– Если все пойдет как надо, то до наступления лета она овдовеет.

Эрих сжал зубы.

– Но все будут знать. Она будет запятнана.

Сеньора Мирелла с любопытством посмотрела на капитана.

– Если бы я вас не знала, то решила бы, что вы ревнуете. Может, ее готовность пойти на это пробудила в вас рыцарские чувства. Может, вы почувствовали родственную душу, увидели, что кто-то еще готов рискнуть личной честью на благо тех, кто даже не будет благодарен, тех, с кем она даже не знакома.

Капитан отвернулся, отвел тяжелую штору и посмотрел в замерзшее окно на улицу.

– Интересно, когда вернется Конрейд, – сменил он тему. – Если бы мы знали, где лагерь рейксмаршала, то строить планы было бы легче.

– А что у вас за планы? – Сеньора Мирелла взяла его за руку. – Я имею в виду, что вы собираетесь делать после переворота, когда Борис будет низложен?

Эрих нахмурился. Об этом он как-то не задумывался.

– Наверно, мы восстановим орден Рейкскнехтов. Постараемся вернуть былое.

Он напрягся, вглядываясь в темную фигуру, которую заметил на улице. Человек практически сразу скрылся за углом, но Эрих был уверен, что он был одет в форму кайзеръягеров.

Едва он обернулся, чтобы предупредить остальных заговорщиков, как с чердака прибежал запыхавшийся слуга сеньоры Миреллы.

– Кайзеръягеры! – выдохнул Густав.

– Что? – воскликнул князь Зигдан. – Где? Сколько их?

– На улице, ваша милость. Не меньше десяти, окружают дом!

– Они знают, что мы здесь! – крикнул герцог Конрад. Дворянина полностью покинуло самообладание, остался лишь ужас. – Нас предали!

Он обвиняющим взглядом окинул всех присутствующих.

– Это невозможно! – проворчал барон Торниг. – Все, кто знал об этом собрании, присутствуют здесь!

– Кроме архилектора Хартвига, – заметил Михаил Крецулеску.

– Вильгельм Энгель тоже знал про это место, – признался Майзель. – Он был слишком болен, чтобы присутствовать, но я подумал, что он предводитель Марша и потому должен знать.

Комната наполнилась яростными обвинениями.

– Неважно, кто ему сказал! – попытался перекричать остальных Эрих. – Важно выбраться отсюда, пока ловушка не захлопнулась.

Он опустил штору. В голову ему пришла тревожная мысль.

– Ты уверен, что видел только десять кайзеръягеров? – спросил он Густава. Простолюдин кивнул. – Для штурма здания это мало. Крейссиг, может, и маньяк, но не идиот.

– Что вы подумали? – спросил князь Зигдан.

Эрих уже несся на кухню к лестнице, ведущей в подвал.

– Если он знает про дом, то мог узнать и о подвале! Люди на улице готовы лишь не дать нам уйти! Настоящая атака будет снизу!

– Они готовы использовать наш же тоннель, чтобы поймать нас в ловушку!

Нульн

Ульрикцайт, 1111

Вальтер прохаживался по переулку за «Черной розой», глубоко засунув руки в карманы куртки, чтобы спастись от холода, и обмотав лицо шарфом, чтобы не так сильно чувствовать вездесущую вонь. С неба падал снег, практически белый, лишь чуть загрязненный дымом из труб. Впервые на памяти крысолова город был укрыт белым, а не грязно-серым.

Красиво, конечно, – но это была красота ужаса. Снег сохранял белизну потому, что осталось мало дымящих труб. Мало людей. Нульн вымирал. Поутру по улицам возили телеги с трупами, и больные собирали умерших. Посреди каждого района пылали костры. Жрецы Морра умирали во множестве, и некому было хоронить мертвецов. Оставалось лишь предавать тела огню.

Город раскололся на два лагеря: тех, кто объяснял чуму духовным падением, и тех, кто считал ее обычной болезнью, избирательной по отношению к жертвам не в большей степени, чем простуда. Религиозные либо отсиживались дома в посте и молитвах, либо бродили по улицам в покаянных процессиях, нещадно бичуя себя и проповедуя о божьем суде над человечеством. Впрочем, угроза конца света лишь заставила менее благочестиво настроенных глубже нырять в пучину разгула. «Ешь, пей, люби» – таков был их девиз. «Завтра мы станем поживой крыс».

Вальтер стиснул зубы при мысли об этом ужасном тосте. В Нульне оставалось все меньше людей, но численность крыс возросла неимоверно. Кошек и собак перебили суеверные простолюдины, и грызуны шастали по улицам, совершенно никого не боясь. Рассказывали ужасные истории о съеденных ими прямо в колыбели младенцах. От брошенных в канаву тел за несколько часов оставались одни лишь кости.

Крысолов покачал головой. Когда-то он счел бы, что нахальство и плодовитость грызунов пойдут на пользу его ремеслу, но сейчас ему так не казалось. С приходом чумы он стал лучше понимать людские страдания. Наживаться на чужом несчастье значило бы для него стать обычным паразитом. И потом, Ассамблея отменила вознаграждение за поимку крыс. Проблема оказалась слишком серьезной, чтобы решать ее таким образом. Как и все остальные жители города, дворяне предпочитали отсиживаться по домам и ждать, что все устроится само собой.

В переулке пробежала по снегу большая черная крыса, настолько обнаглевшая, что она и усом не повела, оказавшись у порога таверны. Вальтер смотрел, как мерзкий грызун торопится дальше, просто обойдя сидящего на пороге нищего. Видимо, бедолага был еще достаточно здоров, чтобы крыса на него не позарилась.

– Герр Шилль? – позвал из темноты приглушенный голос. Вальтер обернулся – и едва не вскрикнул. Тот, кто говорил, вышел из тени, и Вальтер увидел перед собой высокую фигуру в одеянии из черной промасленной ткани. На голове у человека была широкополая шляпа, натянутая поверх промасленного капюшона, лицо скрыто за гротескной маской с торчащим клювом.

– Вы… вы врач? – спросил Вальтер. Жуткое видение едва заметно поклонилось. Крысолов почувствовал, как в нем закипает гнев. – Вас просили соблюдать осторожность, а не наряжаться вороном Морра!

Чумной доктор пожал плечами.

– Вы не сможете заплатить мне достаточно, чтобы я еще и рисковал, – маска едва не заглушила слова. – Могилы переполнены неблагоразумными.

– Заходите, пока вас не увидели! – прошипел Вальтер. Он протянул руку, но чумной доктор оттолкнул ее тяжелой тростью.

– Я сказал, что не желаю рисковать. – Врач ткнул тростью в сторону таверны. – Ведите меня к пациенту, но не вздумайте трогать. Я стараюсь избегать лишних контактов.

Возмущенный снисходительным тоном врача, Вальтер все же провел его в таверну с черного хода. В столь поздний час даже в «Черной розе» было немного народу. Повар с подручными ушел, осталась лишь Зена, обслуживавшая немногочисленных посетителей. Увидев Вальтера, она кивнула, давая понять, что можно заходить без опаски. Крысолов и чумной доктор прошли мимо нее. Вальтер открыл люк в полу и спустился по лестнице в погреб. Зена и врач последовали за ним.

В подполе было множество бочонков с вином и пивом, которые Бремер запас на случай, если карантин перекроет все поставки из Виссенланда и Нульну придется довольствоваться тем, что уже привезли в город. Вальтер огибал беспорядочно наставленные коробки, направляясь на слабый свет в глубине погреба.

Эта часть помещения была отгорожена драной занавеской, за которой лежал на тюфяке Гуго. В жару он сбросил одеяла и меха, которыми его пыталась согреть Зена. Несмотря на ледяной воздух, ночная рубаха Гуго была мокрой от пота и буквально прилипла к груди.

Вальтер печально помотал головой, глядя на друга, потом сердито оскалился. Несколько крыс кружили рядом с тюфяком и грызли сбитые ими соломенные факелы. Одна из тварей уже взялась за последний, который остался на месте. Вальтер прикрикнул на них, но обнаглевшие животные не удостоили его даже взглядом. Они отступили, лишь когда крысолов дал одной из мерзких тварей пинка, и буквально растворились в темноте. Ушли они недалеко, из тени блестели глаза, наблюдающие за собравшимися у постели больного людьми.

Вальтер торопливо поправил оставшиеся факелы, действуя нервно, с подавленной яростью.

– Почему ты не смотрела за ним? – прикрикнул он на Зену, зажигая фитили. – Тебе нельзя было оставлять его одного! Крысы…

Зена подошла и положила ладонь ему на грудь. Она знала, что Вальтер не хотел обвинять ее зря, просто выплескивал досаду от собственной беспомощности. Гуго угасал, а он не мог ничего сделать – и не мог с этим смириться.

Пока Зена утешала Вальтера, чумной доктор стоял над Гуго, и в стеклянных глазах его жуткой маски отражался свет факелов. Больной отпрянул от нависающего над ним грозного видения, но ему недоставало сил оттолкнуть трость, которой врач тыкал в его ночную рубашку. Медный коготь на навершии приподнял и оттянул ткань, обнажая грудь больного. Врач присмотрелся к пациенту поближе, и от его птичьей маски запахло уксусом.

– Чума, – объявил врач, высвобождая трость и отходя от постели. Он повернулся спиной к тюфяку и подержал коготь над огнем.

У Вальтера сжались кулаки при виде такого равнодушия.

– Сделайте же что-нибудь для него. – Он высвободился из объятий Зены. – Вы же вроде как лекарь – ну так помогите ему!

Птичья маска повернулась, глядя на него стеклянными глазами.

– Я слышал столько просьб и столько угроз, что уже ничего не чувствую. Если вы хотите взывать к доброму началу, которое во мне еще сохранилось, то, боюсь, слишком поздно. Много месяцев назад оно иссякло. – Чумной доктор вынул трость из огня, рассматривая блестящий металл. – После десятка смертей учишься не сострадать, после сотни – уже не сможешь, даже если захочешь.

– Вы же способны что-то сделать!

Чумной доктор посмотрел мимо крысолова и его женщины на истощенное тело Гуго, затянутой в перчатку рукой достал из мешочка на поясе глиняный пузырек и с мрачным видом поставил на один из ящиков.

– Вы хорошо заплатили мне, так что оставлю вам вот это – чтобы ускорить его смерть. – Он постучал по горлышку пузырька. – Клянусь Вереной, жаль, что у меня так мало, на всех не хватит.

– Я не стану сообщать об этом в гундертшафт, – сказал чумной доктор строгим голосом. – По закону я обязан, по совести – тем более. Но, полагаю, разницы нет. Боги решили, что мы все умрем. Это лишь вопрос времени. – И он направился к лестнице, а по дороге подхватил бутылку вина со стойки у стены. – Пойду домой, выпью это, а с утра даже не вспомню, что был здесь.

Вальтер стоял не шевелясь, пока чумной доктор не ушел. Он пристально смотрел на бутылочку, которую оставил врач.

– Возможно, это к лучшему, – прошептала Зена.

Крысолов бросился через погреб, схватил пузырек и с нечленораздельным воплем ярости разбил о стену.

– Должен быть способ! Клянусь богами, должна же быть надежда!

Зена слышала боль в голосе своего мужчины, и в глазах ее заблестели слезы. Вальтер чувствовал, что не в силах помочь Гуго. Она знала, что не в силах помочь Вальтеру.

В тени крысы снова засуетились, устремляясь к свечам.

Мидденхейм

Форхексен, 1111

Граф Гунтар откинулся на спинку дубового трона, внимательно рассматривая чужеземца, которого его сын привел в Мидденпалац. Он пытался подавить враждебность. Каковы бы ни были намерения рейкландца, рыцарь невольно подверг его сына опасности. Граф не желал слышать доводы Мандреда, что он сам обманом вовлек рыцаря в рискованную затею. Взрослые мужчины не должны подчиняться капризам мальчишки, сколь угодно знатного.

Он сначала вообще хотел отказать в аудиенции и отправить рыцаря на карантин без лишних слов – или казнить, как на том настаивал виконт фон Фогельталь. И до сих пор отчасти хотел. Граф был не настолько помешан на власти, чтобы не простить человека, изменившего присяге во имя благородной цели, но страх перед чумой, поглотивший Мидденхейм, было невозможно игнорировать. Даже аудиенция проходила в дыму курильниц, стоявших по обе стороны от рыцаря: предполагалось, что едкий дым уничтожит болезнетворные испарения, которые мог принести с собой рыцарь.

К чести Отмара, он раскрыл и помог предотвратить ужасный заговор. Культ чумы мог погубить Мидденхейм – видимо, таков и был замысел. Граф был обязан Отмару за то, что тот положил конец деятельности культистов. И это была единственная причина, по которой он согласился принять рыцаря.

– Говори, пока я все еще готов слушать, – сказал граф Гунтар. Его низкий голос разнесся по небольшому аудиенц-залу. Сводчатое помещение, размерами заметно уступавшее дворцовым комнатам для совещаний и большому залу, использовалось, чтобы принимать важных особ, в том числе королевской крови, в более неформальной обстановке. Богатые гобелены и невероятные охотничьи трофеи на стенах должны были создать своего рода уют и в то же время напомнить гостю о величии Мидденхейма.

Отмар поклонился, стараясь не обжечься о курильницы. Трое вооруженных стражей следили за каждым его движением. Чуть что – и его бы увели, хорошо, если живым.

– Ваше высочество, я проделал долгий и трудный путь, чтобы прийти к вам. Вы уже знаете, как трудно даже просто пробраться в город.

– Мы прекрасно знаем о твоем вопиющем нарушении приказа графа, – проворчал фон Фогельталь. Лицо гофмейстера было исполнено отвращения, но взгляд выдавал безумный страх. На шее Фогельталя висела большая медная ароматница, и каждый раз глядя на рыцаря, виконт поднимал шар к носу и глубоко вдыхал аромат специй.

Граф Гунтар дал своему испуганному гофмейстеру знак умолкнуть. Что сделано – то сделано. Теперь, когда рейкландец здесь, граф его выслушает.

Отмар склонил голову. Он уловил настроение немногочисленных советников, которых граф привел с собой на аудиенцию, и решил, что не стоит распространяться о своем путешествии.

– Не знаю, насколько вы осведомлены о происходящем в Альтдорфе, – сказал Отмар. – С учетом создавшегося положения новости извне, полагаю, скудны, и многое из того, что вы слышали, сочли слухами и домыслами. Мои сеньоры отправили меня убедиться, что в Мидденхейме верно представляют суть произошедшего и ход наших действий.

Борис Калета проявил себя как жадный деспот, недостойный титула императора. Одержимый желанием приумножить личное богатство и власть, он безжалостно эксплуатирует подданных. Налог на динстманнов, уничтожение голодающих на улицах Альтдорфа, поход на Талабхейм, оставление Драквальда в беде – вот лишь последние из его преступлений. Тирания императора уничтожит Империю, если дать всему этому продолжаться.