Текст книги "Войны скавенов. Черная чума"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 66 (всего у книги 69 страниц)

– Они все равно умрут, – сказал Грау. – А я хотя бы подарил им немного надежды в их последний час.

Каленберг не ответил, лишь пригвоздил чумного доктора взглядом.

– Ты ведь из-за денег расстроился, да? – сказал Грау. – Если бы я не взял с нее плату, она бы не поверила ни единому моему слову. Так положено. – Чумной доктор отбросил тростью камень с дороги. – А ты бы предпочел, чтобы я оставил все для Больцманна и Фехнера? Вот уж точно парочка стервятников!

– Так нельзя, – проворчал Каленберг. – Ты жестоко пользуешься ими…

– Нельзя? – вскричал Грау. – Кто ты такой, чтобы решать, что можно, а что – нет? Ты приехал помочь голодающему народу восстать против жадного тирана, и за это тебя оставили умирать в канаве. Так – можно? Да выучи ты уже одну простую штуку, Эрнст! Богам нет дела до людей, а тем более – до людских страданий. Чтобы выжить, нужно пользоваться любой возможностью, которая…

Грау так и не озвучил свою циничную мудрость, слова его перешли в крик боли, который не могла заглушить даже тяжелая маска с клювом. Чумной доктор рухнул на грязную улицу, хватаясь за рваную рану в боку и ошалело глядя на кровь, текущую из-под пальцев.

Каленберг бросил тяжелый сундук покойного доктора Танца, так что содержимое разлетелось в разные стороны. Рыцарь вырвал меч из ножен, действуя совершенно инстинктивно. Он смотрел на чудовищное нечто, стоящее над Грау, и ужас заполнял грудь воина и несся по венам.

Грау с Каленбергом шли по захламленному проулку меж покосившихся домишек. Кроме нескольких разбежавшихся цыплят, здесь не было ни единого признака жизни. Почти на всех дверях виднелись меловые кресты, и, если в этой части города еще хоть кто-то выжил, он заперся дома.

Однако кое-кто все же обнаружился на улице. Когда Грау проходил мимо одной особенно неприглядной развалюхи, из-под гнилой крыши метнулась фигура так быстро, что невозможно было разглядеть, и бросилась на чумного доктора. В руке ее блеснула сталь.

Нет, это была не рука. Лапа. Грязная, кишащая паразитами лапа, покрытая бурым свалявшимся мехом, с длинными грязными когтями. На Грау напал не человек, не существо, наделенное разумом. Это была крыса, чудовищный писклявый грызун, отвратительно пародирующий человека: его тело прикрывало тряпье и куски брони. Кривой меч в лапе чудовища заржавел, лезвие его было выщерблено и покрыто кровью – кровью Манфреда Грау.

Каленбергу доводилось сражаться с орками и гоблинами, даже с мерзкими дикими зверолюдами, но он не представлял, что по земле может ходить подобный кошмар. Крысолюд оскалился острыми клыками, в маленьких глазках отразилась ничем не сдерживаемая злоба. Длинный голый хвост хлестал по грязи и отвратительно извивался.

Болезненный стон Грау вырвал Каленберга из испуганного транса. Воин был обязан врачу жизнью, сколько бы преступлений ни запятнало душу чумного доктора. Воззвав к Ульрику, богу воинов, Каленберг пошел на ухмыляющегося зверя.

Крысолюд осклабился и махнул мечом перед лицом Каленберга со скоростью, казавшейся просто невероятной. По иронии судьбы именно эта скорость заставила чудовище промахнуться, кровавое лезвие мелькнуло в нескольких дюймах от глаз атакующего рыцаря. Воин шагнул вперед и нанес удар, прежде чем противник успел осознать свою ошибку. Каленберг обрушил тяжелый клинок на череп чудовища.

Крысолюд снова продемонстрировал поразительную быстроту. Испуганно пискнув, отвратительное создание опустилось на четыре лапы и метнулось в сторону. Меч Каленберга рассек воздух, и рыцарь по инерции едва не свалился в грязную лужу.

Враг тут же бросился на него, пытаясь завладеть преимуществом над потерявшим равновесие противником. Каленберг лягнул его сапогом по клыкастой морде. Крысолюда отбросило назад, он завыл, выплевывая выбитые зубы.

Каленберг поднял меч, готовясь расквитаться со съежившимся крысолюдом. Но, едва он повернулся, спину пронзила боль. Воин оглянулся и взмахнул мечом. Второй крысолюд пригнулся и отбежал, не то щебеча, не то смеясь сквозь клыки. Он держал в лапе кинжал с волнообразным клинком, темный от крови. Крови Каленберга.

Воин чувствовал, как сила покидает его. Нападающий нанес смертельный удар. Но пока в теле рыцаря еще билась жизнь, он собирался сражаться стоя – так требовала честь.

– Теперь мы квиты, – сказал он Грау и слабо махнул рукой, давая чумному доктору знак: надо бежать. Старьевщик с трудом поднялся. Он ухватился за тонкую трость, словно намереваясь вышибить мозги одному из крысолюдов. Каленберг заметил это и покачал головой.

– Беги, – приказал он. – Я не смогу их долго удерживать. – Губ его коснулся горький смех. – Я уже мертв.

Звук собственных слов, будто отраженных, сломил героическую решимость, которая так быстро возрастала в груди Грау. Чумной доктор знал, что Каленберг прав. Если он останется с другом, то оба просто умрут зазря. Прагматизм заставил Грау бежать без оглядки. За его спиной звенела сталь – бой возобновился.

Чумной доктор не стал оглядываться.

Каждый шаг болью отзывался в теле. Он отшвырнул трость и обеими руками зажимал рану в боку. Кровь текла между пальцев, несмотря на все его усилия соединить рваные края. Грау знал, что без чужой помощи долго не протянет.

Но, сколько бы ему ни оставалось, чумной доктор все же чувствовал себя обманутым. Пока он хромал по грязному проулку, из укрытия за стогом выскользнуло нечто в жутких лохмотьях. В лапах существо сжимало меч с зазубренным, как у пилы, лезвием.

Грау отшатнулся от крысолюда, полный ужаса. Существо подняло морду, подергивая носом, словно принюхиваясь к его страху. Сгорбленная тварь безжалостно расхохоталась.

– Оставь меня! – взмолился Грау, когда крысолюд пополз к нему. – Я тебе ничего не сделал!

Чудовище остановилось и снова содрогнулось от хохота. К неописуемому ужасу Грау, тварь обратилась к нему на ломаном рейкшпиле.

– Докторишка, – крысолюд обвиняюще ткнул в него пальцем. – Не забыл-позабыл запах! Убил-зарезал одного доктора, сейчас-сейчас убью-зарежу двоих!

– За что? За что ты убьешь меня? Я не причинял тебе зла!

Склонив голову набок, крысолюд пригвоздил Грау взглядом красных глазок.

– Слушай-слушай много-много! – сплюнуло существо. – Знай-узнай, докторишка, лечить-помогать человекам! Остановить славную чуму!

Покрытые шерстью губы разомкнулись, обнажая острые клыки в зловещей ухмылке.

– Докторишка, не смей-моги остановить чуму!

Крысолюд отступил на несколько шагов, и Грау расхохотался. Старьевщик оценил иронию, недоступную этому зверю. Чумной доктор умрет из-за обмана, потому что сказал людям Аморбаха, что сможет спасти их город – и ему поверили не только они.

Крысолюд быстро пришел в себя. Какие бы там звуки ни издавал Грау, человек все равно был ранен и беспомощен. Такое разожжет пыл любого убийцы.

Скоро чумной доктор превратится в кучу окровавленной плоти, лежащую в грязи. Горожане свалят убийство Грау и Каленберга на миссионера-зигмарита, памятуя о неприязни жреца к чумному доктору. Подстрекаемые Больцманном и Фехнером, они схватят жреца и сожгут на костре.

Никому в Аморбахе и в голову не пришло, что чумной доктор пал жертвой совсем другого врага.

Ни один из них не поверил бы, что Грау и Каленберг пали под мечами скавенов.

ВОПРОС ВЕРЫ

Это было не самое романтичное место для свидания, но узкий проход между сараем Рольфа Венера и курятником Ксавера Маухера предоставлял укромный уголок для тайных встреч. Кудахтанье цыплят Маухера раздражало не так сильно, как острый язык матери Эмиля Штукарта или гнев отца Ренаты Альтштеттер.

Эмиль закрыл глаза, пытаясь усилием воли отогнать тревогу. Юноша попытался забыться и просто наслаждаться прикосновением пальцев Ренаты к своим волосам и счастливым смешком, тронувшим ее поджатые губы. Они старались не шуметь – в противном случае цыплята переполошились бы и пришлось бы срочно удирать, прежде чем Венер и Маухер явятся выяснять, что тут за шум и гам. Странно, но сама угроза быть застигнутыми делала встречу с Ренатой еще более волнующей.

– Любишь меня? – спросила она тихим шепотом. В голосе ее чувствовалась робость, словно девушка боялась услышать ответ. Эмиль видел ужас, таящийся в глубине сияющих голубых глаз его женщины. Рената была на несколько лет моложе его, но ничуть не менее уверенна, ей доставало сил не ограничивать себя тем, чего от нее ожидали родители. Юноша на миг нахмурился и крепче прижал ее к себе.

Сколько раз уже она его об этом спрашивала? Всегда так же робко и неуверенно. Как ее убедить, что их объединяет настоящее чувство? Почему невозможно заставить ее понять, что это не каприз, не жестокая шутка, что он действительно всецело ей предан? Как же наконец пересилить яд, который Юрген влил в сознание своей дочери?

Эмиль уже был готов озвучить ответ, когда в их убежище ворвался гул взволнованных голосов. На один ужасный миг молодые влюбленные решили, что они обнаружены. Когда выяснилось, что это не так и что неминуемая судьба пока не настигла их, настало время для иного страха. В центре деревни, рядом с храмом и таверной Бауманна, явно что-то творилось. На таком расстоянии слова было практически не разобрать, но одно звучало настолько четко, будто его выжгли в воздухе каленым железом.

Чума!

Эмиль почувствовал, как Рената вздрогнула у него на груди. Изображая уверенность, которой он на самом деле не чувствовал, юноша улыбнулся и погладил ее по плечам.

– Опять старый Ганс народ пугает. Ничего, отец Антон скоро его урезонит. Схожу гляну, не нужна ли ему подмога.

Рената посмотрела на Эмиля с сомнением. Она не поверила ни единому его слову, но была достаточно сообразительна, чтобы понять: если сказать об этом вслух, не выйдет ничего хорошего. После того как умер отец Эмиля, сельский священник приложил немалые усилия, чтобы семья Штукарт встала на ноги, и помогал им даже тогда, когда все остальные отказывались. Рената не могла ничего противопоставить чувству долга, которое Эмиль испытывал по отношению к отцу Антону. Так что она лишь страстно поцеловала его на прощание.

– Будь осторожен.

Девушка вся дрожала, чувствуя приближение опасности.

Эмиль решил, что будет разумнее не оглядываться, пробираясь по узкому проходу на грязную улицу. Глинобитные хижины Хельмштедта стояли по обе стороны дороги, обозначая ее границы куда яснее, чем придорожные камни, которые когда-то давно были уложены по распоряжению сельского старосты и поддерживались в порядке усилиями его преемников. Сбор камней в реке Соль стал для крестьян своеобразным праздником, и почти никто не выказывал недовольства этой традицией.

Впереди показалась сельская площадь, в центре которой рос дряхлый дуб. По дальней стороне площадь окаймляло принадлежащее барону зернохранилище – единственное каменное сооружение в деревне. В таверне Бауманна не было видно гуляк, а двери храма оказались широко распахнуты – неслыханное дело, так поступали только в случае религиозных празднеств. Впрочем, было достаточно одного взгляда, чтобы объяснить все эти странности.

Пестрая толпа собралась на площади вокруг одинокого всадника, ведущего на поводу тяжело навьюченного мула. Чужаки редко заезжали в Хельмштедт, но этот человек выглядел еще и необычайно мрачно. С головы до пят он был облачен в черное, так что под маслянисто блестящим кожаным плащом не угадывались очертания тела, а голову покрывала широкополая докторская шляпа. Гротескная маска на лице всадника дополняла жутковатый образ – она представляла собой сделанный из кожи длинный клюв, как у грача, по обе стороны его свисали головки чеснока и веточки омелы.

Эмиль зашагал быстрее. Он понял, кто этот незнакомец – чумной доктор, один из мрачных целителей, сражавшихся с прожорливой Черной Смертью. Словно стервятники, которых они так напоминали, чумные доктора были вестниками горя и разрухи. Ни одно знамение не предвещало Хельмштедту большей беды, чем приезд чумного доктора.

Похоже, это чувство объединило жителей деревни. Подойдя ближе, Эмиль смог разобрать слова соседей, беспрестанно недовольно ворчавших. Мало того что чумной доктор приехал, так еще и никому не хотелось подтвердить обрушившееся на них несчастье, дав ему спешиться.

– Нет здесь никакой чумы! – отрезал Оскар Гейц, и бородавка у него на лбу побагровела. – Нечего к нам лезть без нужды!

– Шакалы! Убийцы! – кричала Клаудия Мюллер. – Знаем мы, каково ваше лечение. Грабите, словно стервятники, тех, кто слишком болен, чтобы дать отпор.

Лицо чумного доктора было скрыто под маской, но Эмиль мог почти что увидеть его презрение.

– Крестьяне! Можно подумать, вы в состоянии нанять себе крысолова, не говоря уже об ученом медике.

– Не смей издеваться над бедняками, они ближе к милости Зигмара, чем те, кто стяжает золото.

Упрек был высказан тихим шепотом, но прозвучал с определенностью ножевого удара. Чумной доктор развернулся в седле и как будто сжался, увидев, что ему бросает вызов человек в черном облачении жреца Зигмара. Отец Антон не отличался впечатляющим телосложением даже в молодые годы и не мог сравниться с крепко сколоченными жрецами-воинами, но на его суровом лице читалась сила характера, вызывающая невольное уважение даже у самых нерадивых прихожан. Чумной доктор попытался выдержать исполненный упрека взгляд отца Антона, но усилие не возымело результата.

– В Пфейльдорфе есть важные люди, которые нуждаются в моих услугах, – пояснил чумной доктор. – Мне нужно добраться в город как можно быстрее. – Он сделал умоляющий жест затянутыми в перчатки руками. – Если эти люди снабдят меня провиантом, я тут же уеду.

Во взгляде отца Антона не было заметно ни тени сочувствия.

– Ты прибыл сюда, источая запах смерти, ты только что возился с трупами в каком-нибудь другом поселении. И вот ты приехал, закрыв лицо от чумных испарений, полагая, что и здесь найдешь смерть. Но хочешь ли задержаться и оказать посильную помощь? Благой Зигмар учил, что люди должны объединяться перед лицом врага. Он говорил, что мы должны ценить друг друга превыше материальных богатств и горделивой власти.

Чумной доктор заерзал.

– Отец, в городе есть много тех, кому я смогу помочь…

– Не смей мне лгать! – отрезал жрец. – Ты едешь в Пфейльдорф не лечить, но грабить! Прочь отсюда, мерзкий болтун! Здесь тебе нечем поживиться, благочестивым не по пути со стервятниками!

Прежде чем чумной доктор смог ответить на обвинения, мимо его шляпы просвистел камень. Потом посыпались еще и еще, практически все крестьяне на площади швырялись камнями в пришельца и его животных. Ругаясь под маской и уворачиваясь от камней, попадающих по намасленному плащу, чумной доктор развернул коня. Минуту спустя он несся галопом прочь, волоча за собой мула.

Люди Хельмштедта улюлюкали ему вслед, даже когда во всадника уже было точно не попасть камнем. Отец Антон воспользовался возможностью прочесть проповедь собравшимся крестьянам и вместе с ними вознес благодарственную молитву Зигмару Всемогущему за то, что тот сохранил их деревню и не пустил в нее чуму.

Эмиль склонил голову, но не мог сосредоточиться на молитве. Он был не в состоянии забыть о чумном докторе и перестать думать, не настанет ли однажды время, когда тот станет в деревне желанным гостем.

– Поджигайте!

Яростный возглас кипел на вислых губах Яноша Унгера, переходя в шипение. Хельмштедтский пристав с силой сжимал бронзовую пектораль – знак его положения на службе у барона. Другая рука, стиснутая в узловатый кулак, с силой колотила по бедру. В лучшие времена Унгер наслаждался властью, мелкая тирания позволяла ему куда легче справляться со своими обязанностями. Теперь же приставу становилось дурно от собственных приказов.

Через два дня после того, как из деревни прогнали чумного доктора, заболел первый крестьянин – Гунтар Штарквейтер – и его дети. На следующий день слегли Каспар Вальтен и Оттилия Шенк. С самого начала местные боялись, что это чума, на второй день они озвучили свои страхи. Ужас охватил Хельмштедт, проник даже в самую жалкую хижину.

Крестьяне требовали, чтобы Унгер как пристав принял меры и защитил их от чумы. Простой человек, необразованный и неграмотный, он оказался не готов к такому. Пристав был фермером, а не ученым или врачом. Он не знал, как бороться с чумой. Все, что Унгер мог, это обратиться к своему сельскохозяйственному опыту. Когда в стаде заболевают животные, больных забивают, чтобы спасти здоровых.

Гунтара с домочадцами, Каспара, Оттилию и всех, кто жил с ними под одной крышей, вытащили из домов и заперли в старом амбаре на окраине деревни. «Карантин», – сказал Унгер, надеясь впечатлить соседей ученым словом. Безотносительно эффективности принятых им мер, приказы пристава всегда беспрекословно выполнялись напуганной толпой.

Сейчас – другое дело. Крестьяне виновато переглядывались, услышав страшный приказ Унгера и отчаянные вопли, доносившиеся из амбара. Еще можно было понять, что больных изолировали, заставили покинуть дома, но сжечь их, совершить преднамеренное убийство? Еще сохранившееся у них чувство собственного достоинства противилось подобному преступлению.

Унгер обвел толпу взглядом. Он прекрасно видел их недовольство. Пристав и сам сомневался – ведь человек же, не бездушное чудовище! Если бы был другой способ… но, насколько он знал, такого способа не существовало. Больных нужно уничтожить ради выживания здоровых. Вот так вот просто и страшно. Он разжал кулак и ткнул пальцем в Рольфа Венера.

– Поджигай амбар.

Тот не спешил повиноваться. Унгер нахмурился.

– В следующий сезон барон освободит тебя от оброка, – пообещал он, апеллируя к жадности крестьянина. Пристав знал, что в предыдущий год у Рольфа был неурожай, и односельчанин все еще не расплатился с долгами, набранными за прошедшие месяцы. Освобождение от оброка в такой ситуации выглядело более чем соблазнительно.

Не выказав особого энтузиазма, Рольф подошел к запертому амбару с горящим факелом в руке. На подходе к зданию его перехватил Эмиль Штукарт. Молодой крестьянин с силой оттолкнул Венера, едва не сбив наземь. Эмиль гневно посмотрел на фермера и обвел взглядом толпу.

– Вы в своем уме? Так нельзя! Это друзья и близкие, а не скотина!

Унгер потянулся к мечу, который носил в знак своего статуса.

– Это ты не в себе, Эмиль! Чуме нельзя дать распространиться. Хочешь, чтобы пострадала вся деревня?

Призрак грозной судьбы воспламенил толпу, только что пристыженную и оробевшую. Рыча, словно волки, крестьяне двинулись на Эмиля. Он пытался отбиваться и замахнулся на первого, кто к нему приблизился, но замер, поняв, что смотрит в искаженное гневом лицо Юргена, отца Ренаты. Юрген воззрился на Эмиля, и былая ярость разгорелась в его глазах, словно факел. Отец Эмиля был деревенским педелем, и на спине Юргена остались следы от хлыста Отто Штукарта. Когда педель умер, крестьянин попросту перенес ненависть на его сына.

Юрген ударил Эмиля кулаком в живот, заставив согнуться от боли. На беззащитного юношу тут же накинулись другие крестьяне. Пинками и тычками его свалили наземь. Но, прежде чем Эмиля успели избить до бесчувствия, над суматохой прогремел властный голос, внушавший людям Хельмштедта даже больше почтения, чем приказы баронского пристава.

– Остановитесь!

Отец Антон бежал по улице, его черная ряса развевалась, как крылья грозного хищника. Лицо его было столь сурово, что те, кто встречался с ним взглядом, тут же отводили глаза. Один за другим крестьяне опустили головы и отошли в сторону. Толпа стихла, и тишину наполнили крики запертых в сарае. Отец Антон пригрозил толпе кулаком.

– Вы называете себя людьми, – презрительно сказал отец Антон. – А я вижу лишь испуганных кроликов, слишком глупых и трусливых, чтобы вспомнить, каково это – быть человеком. Куда делось то достоинство, что отличает человека от зверей из леса и зеленокожих с равнин? Где доблесть, что дает человеку силы противостоять злу Древней Ночи? Где милосердие, основа цивилизации, тот источник, на котором Пресвятой Зигмар воздвиг нашу Империю?

Рольф показал факелом на амбар.

– Чума… они… мы все скоро…

Отец Антон двинулся на фермера с горящими, словно угли, глазами.

– Ты боишься чумы больше, чем суда Зигмара Всемогущего. Твоя вера так слаба, что ее может сокрушить малейшее препятствие? – Священник обернулся и погрозил толпе пальцем. – Чтобы спасти плоть, вы готовы запятнать душу? – Он покачал головой. – Это путь варваров, путь тех, кто станет рабами тьмы! Зигмар освободил нас из оков – а вы готовы надеть их снова?

Священник помог Эмилю подняться. Люди Хельмштедта смотрели молча, пристыженно.

– Проповеди бессильны против чумы, – срывающимся голосом сказал пристав. – Нужно сделать все возможное, чтобы защитить себя и наши семьи!

Отец Антон гневно воззрился на Унгера.

– Вера защитит Хельмштедт. Вера в Господа нашего Зигмара – единственная защита, в которой мы нуждаемся.

Но, вопреки ожиданиям, эти слова лишь раззадорили Унгера.

– Вера в Зигмара не спасла ни Пфейльдорф, ни Нульн, ни Виссенбург, ни Аверхейм. Уж сколько там взывали к Зигмару и всякие поважнее тебя, но бог их не спас. Неужто Хельмштедту повезет больше, чем великим городам?

Мысли Унгера смутили ученого священника. Толпа увидела, как на лице его отразилась неуверенность – и влияние его тут же сошло на нет. Отец Антон воздел руки, требуя от прихожан выслушать его.

– Даже мудрейшим неведом замысел богов. Мы можем лишь уповать на свой завет с ними. Возможно, мы недостойны вмешательства Зигмара – лишь шарлатан обещает чудо. Но я могу обещать, что, если вы убьете своих соседей, в глазах Зигмара деревня будет проклята.

– А что делать с зараженными? – послышался голос Юргена сквозь ропот толпы.

Отец Антон благожелательно улыбнулся.

– Отведите их в дом Зигмара. – Он повернулся, почувствовав на своем плече руку Эмиля, и ободряюще кивнул обеспокоенному юноше. – Пусть храм станет убежищем для больных. Даже если вы боитесь их соседства – я не боюсь находиться среди них.

Атмосфера запустения проникла в храм, более цепкая, чем лозы, которые обвили его стены. Из центра сообщества массивное здание превратилось в место, которого все сторонились. Это было зримое воплощение ужасного рока, нависшего над деревней, угроза Черной Чумы, изваянная в камне. Зловещую тишину, пропитавшую стены, нарушал лишь звон храмового колокола. Каменные стены милосердно приглушали стоны больных, плач обреченных, крики умирающих. Ни дня не проходило без того, чтобы какая-нибудь семья не приносила к отцу Антону заболевшего родича и не вверяла его заботам священника.

Вверяла? Эмиль нахмурился. Для жителей Хельмштедта это слишком тонкое понятие. Оно предполагает веру и надежду, о которых здесь уже давно позабыли. Души Хельмштедта – бесплодная почва, на ней эта вера не прорастет. Люди, которые приносили больных к отцу Антону, поступали так не из веры в милосердие Зигмара и божественное благоволение. Они не вверяли несчастных заботам священника, а избавлялись от них – освобождали себя от бремени, которое боялись принять. Было лучше дать пострадавшим угаснуть в храме, запертыми в каменных стенах, подальше от добрых жителей Хельмштедта.

Эмилю было противно до тошноты. Чтобы спасти себя, дети покидали родителей, братья шли против сестер, мужья обрекали на гибель жен. Страх перед чумой сорвал с них последнюю видимость приличия и человечности. Если быть человеком – это быть вот таким, тогда ему, Эмилю, понятно, почему Зигмар и другие боги безразличны к людским страданиям.

Эмиль нахмурился: уж очень горькие мысли. Отец Антон не такой. Он не боится помогать больным, даже под угрозой стать изгоем в родной деревне. Именно поэтому Эмиль набрался храбрости и стал под покровом ночи носить в храм воду и еду. Он знал, что, если попадется, люди Унгера жестоко изобьют его… в лучшем случае.

Он задержался в тени таверны Бауманна, окидывая взглядом дорогу: не видно ли пристава и крестьян, из которых тот сколотил ополчение. Когда стало понятно, что Унгера с бойцами поблизости нет, Эмиль торопливо перешел улицу, кряхтя под тяжестью мешка с пшеном, который тащил на спине. Он выругался, споткнувшись о камень, из ведра выплеснулась часть воды.

Дверца в боковой стене храма отворилась. Отец Антон привык к визитам Эмиля в столь поздний час. Они договорились, что священник будет ждать у дверей и встретит ночного гостя.

Еще даже не поднявшись по ступенькам, ведущим в святилище, Эмиль почувствовал, что что-то не так. Раньше отец Антон неизменно выходил, чтобы помочь ему нести тяжелый груз, а на этот раз лишь стоял у дверей. Войдя в святилище, Эмиль заметил, что плечи священника устало поникли, а лицо выглядит совершенно изможденным. Самым старым человеком в деревне был Константин Фогель, ему скоро должно было исполниться семьдесят пять, но этой ночью казалось, что отец Антон даже постарше Фогеля.

– Просто положи вон там, – сказал священник усталым шепотом.

Эмиль положил мешок, но уходить не торопился.

– Я помогу вам приготовить кашу.

– Я сам, – сказал отец Антон, покачав головой. Он переоборудовал свою келью в кухню, где готовил еду для больных: окно служило вместо трубы, чтобы отводить дым очага. А где он спал, да и спал ли вообще, Эмиль не знал.

– Вы слишком много на себя берете, – с укором сказал юноша и показал на темное святилище, из которого вынесли скамьи, чтобы разложить тюфяки для больных. – Вам нужна помощь.

В ответ на это предложение священник печально улыбнулся.

– Если бы ты остался, они бы ни за что тебя не выпустили – им слишком страшно. Тогда откуда мы будем брать еду? – Эмиль заметил, как в глазах отца Антона блеснули слезы, когда он отвернулся от двери, и по лицу его пробежали отблески фонарей. – Сегодня еще трое, – вздохнул он, глядя на алтарь, над которым висел каменный молот. – Когда это уже закончится?

Отец Антон обернулся и снова посмотрел на Эмиля.

– Зигмар позабыл о нашей деревне, – сказал он с болью в голосе. – Тебе надо уходить отсюда. Забирай девушку, которую любишь, и не оглядывайся. Убеги подальше, найди какое-нибудь чистое место, о котором не забыли боги.

В голосе его слышалось такое отчаяние, что Эмиль вздрогнул. В то же время юноша почувствовал укол совести. Они с Ренатой много раз говорили о том, чтобы уйти из Хельмштедта, и вплоть до сегодняшнего дня его удерживало лишь ее нежелание бросить семью. Стыдно даже допустить, что он покинет отца Антона и больных односельчан, пусть и для того, чтобы забрать любимую девушку в безопасное место.

Но пока она не хотела уходить, и Эмиль был намерен, насколько получится, пособлять отцу Антону.

– Позвольте мне помочь, пока есть возможность, – сказал он священнику. Юноша оглядел ряды тюфяков, на которых лежали стонущие больные. – Не берите на себя так много. Чудо, что вы сами пока не заболели.

Священник ответил мрачным шепотом:

– Здесь не бывает чудес. Зигмар позабыл об этом месте.

Дрожащей рукой он потянулся к вороту облачения и обнажил шею. Эмиль отпрянул. От горла до плеча тело отца Антона было покрыто черными волдырями, изуродовано зловонными бубонами Черной Смерти.

– Я был плохим пастырем своего стада, – сказал отец Антон. – Так что справедливо, что меня покарали вместе со всеми.

Держась в тени, Эмиль пробирался по закоулкам Хельмштедта, держа под мышкой гуся. Это было тощее потрепанное создание, но за весь день в деревне не удалось раздобыть больше никакой еды. Жалкая добыча обнаружилась в сарае Ксавера Маухера, и, если бы не остатки корма, разбросанные у строения, Эмиль в жизни бы его не нашел. Юноша улыбнулся своей удаче. Возможно, это знак благоволения Зигмара – знак, что богочеловек не совсем покинул деревню. Может, стоит спросить об этом отца Антона, когда он доставит добычу в храм. В Хельмштедте никто не мог лучше объяснить намерения богов.

Впрочем, едва Эмиль вышел из тени заведения Бауманна, милость Зигмара покинула его. Люди Унгера стояли на карауле. Кражи, совершенные Эмилем, разозлили пристава: крестьяне Хельмштедта требовали, чтобы он нашел виновного. Местные жители предпочитали игнорировать сам факт существования храма и его больных обитателей, но Унгер о них не забыл. Пристав не понимал, почему они до сих пор живы, и решил поставить своих людей на страже.

Люди пристава ждали, когда вор выйдет из храма, и сначала даже подумать не могли, что кто-то придет в импровизированный лазарет со стороны. Сидя в засаде, они с изумлением смотрели на Эмиля. Впрочем, растерянность их длилась недолго: гусь под мышкой у юноши выдавал его с головой.

– Взять его, – прошипел Унгер, выходя из темноты. Прежде чем Эмиль бросился бежать, на него напали трое. Один вырвал у него гуся, а другие угомонили его дубинками. Унгер шел через дорогу, холодно глядя на Эмиля, избиваемого ополченцами. – Преподайте этой свинье урок.

Мир взорвался вокруг Эмиля, когда ополченцы удвоили усилия. Его изо всех сил лупили по ребрам и ногам, крепко ухватив за руки и удерживая в вертикальном положении, чтобы он не рухнул наземь. Он старался держаться, но с губ срывались крики боли, вызывая презрительный смех мучителей и довольную ухмылку на лице Унгера.

Ухмылка Унгера превратилась в кровавое пятно под ударом молота. Пристав упал, сплевывая зубы; кричать он толком не мог из-за сломанной челюсти. Над ним стоял, сжимая в тощих руках боевой молот, в черной рясе на изможденном теле, отец Антон. Лицо его было даже ужаснее крови, капающей с молота. Все краски лица клирика обратились в мертвенную бледность больного чумой. Страшные язвы испещряли его плоть. Брови и ресницы выпали, и лицо было столь же безволосым, как и абсолютно лысый череп. Рот растягивала болезненная агония.

Впрочем, больше всего Эмиля испугали глаза. Строгий, но сострадательный свет, который отличал взгляд священника, исчез – его сменил огонь мрачной решимости. Отец Антон всегда говорил, что глаза – зеркало души. Если это правда, то Эмилю было страшно думать, что творится в душе у служителя Зигмара.

Отец Антон бросил безжалостный взгляд на ополченцев и их жертву.

– Псы! Маловерные! Это ли наследие Зигмара Всемогущего? В Час Суда будем ли мы гордиться тем, что пошли против себе подобных, чтобы заглушить свои сомнения и страхи? – Он поднял костлявый палец, указывая на шпиль храма. – Никто не слеп так, как тот, кто не желает видеть! Вы боитесь чумы… это не погибель людская, но наше спасение!

Осуждение и презрение, звучавшие в словах священника, были не так ужасны, как его кривая улыбка. Ополченцы, окружившие Эмиля, дрожали от страха. Они с детства привыкли почитать служителей Зигмара, уважать и повиноваться им не меньше, чем благородному господину. Теперь все то, чему их научили, рушилось, разъедаемое страхом.

Сначала один, потом другой ополченец попятился. Через несколько шагов медленное отступление перешло в бегство. Эмиль умоляюще смотрел им вслед, боясь остаться один на один с ужасным призраком отца Антона. Впрочем, юноша увидел, как из темноты выползают странные силуэты и тянут беглецов наземь. Он закрыл глаза и заткнул уши, чтобы не слышать их крики и звуки короткой безнадежной борьбы.