Текст книги "Войны скавенов. Черная чума"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 69 страниц)

Глава седьмая

Лаурелорнский лес, 1119

Страх, тревога, беспокойство – как бы он это ни называл, ни единый солдат в колонне не остался равнодушным к страшным историям, которые северяне приглушенным шепотом рассказывали своим союзникам. То были истории о пляшущих по лесу жутких огнях, рассказы о призрачных тенях, стороживших в зарослях свою добычу, истории о найденных обескровленных трупах, неописуемым образом разорванных, искалеченных и свисавших с верхушек деревьев. С каждым шагом по направлению к заброшенному лесу истории нордландцев становились все более жуткими.

Но когда армия наконец подошла к Лаурелорну, многие солдаты начали посмеиваться над описываемыми нордландцами ужасами. Они представляли себе корявые деревья с цепляющимися за небо голыми ветвями, дикие заросли ежевики и терна, зловонные трясины. Вместо этого они увидели пышную яркую зелень. На ветках могучих дубов и крепких ясеней распевали птицы. Под усыпанными ягодами кустами шныряли кролики, над лепестками бархатцев и ромашек гудели пчелы. Никакого гноящегося ужаса, ничего предосудительного не было в этом лесу. Уж если на то пошло, он был куда приятнее и чудеснее любого леса, который им доводилось видеть раньше. Ужас Лаурелорна был невидим.

Этот ужас можно было лишь почувствовать, пережить.

– Я молюсь господу Зигмару, чтобы вы оказались правы насчет…

Голос сеньоры Миреллы затих, она не хотела даже прошептать слова, о которых подумала.

Граф Мандред почувствовал сомнение в ее голосе.

– … насчет ведьмы, – закончил он за нее. – Вы опять беседовали с архилектором Хартвигом.

Лицо аристократки вспыхнуло.

– Он был слишком занят заботой о принцессе Эрне, чтобы беседовать со мной, – сказала она. – Но ни для кого не секрет, что он не доверяет вашей знакомой. Как и я. Как многие. – С последними словами ее взгляд остановился на нордландцах и их предводительнице, баронессе Карин.

– Она очень красива, – заметила Мирелла мягким голосом, в котором пряталась грусть.

– Хульда? – нахмурился Мандред. – В ней есть нечто неотразимое. Неотразимое… и в то же время пугающее.

Мирелла отвернулась от баронессы, ухватившись за слова Мандреда.

– Стало быть, вы ей не доверяете, – выдохнула она.

Мандред на мгновение замолчал. Ему было непросто выразить свое чувство словами.

– Нет, это нечто более глубокое, чем доверие. Возможно, вера. Может, поэтому Хульда меня и пугает. Но я не единственный. Ар-Ульрик и двух слов не в состоянии связать, когда она рядом, и в то же время не может отвести от нее глаз.

Он указал на опушку леса, где старый священник в одиночестве наблюдал за деревьями. Меньше часа назад Хульда трусцой направилась в лес, предупредив Мандреда, чтобы он не пускал свою армию в Лаурелорн, пока она не вернется. За время ее отсутствия Ар-Ульрик не проронил ни слова. Поведение священника было сложно понять. Беспокоился ли он о том, что Хульда не вернется, или боялся, что она вернется? Сколько Мандред себя помнил, Ар-Ульрик всегда был неотъемлемой частью Мидденпалаца и Мидденхейма. За все это время он никогда не видел священника в подобном состоянии. Впервые в его поведении появилась неуверенность, намек на сомнение в непогрешимости догм.

– Возможно, вашему высочеству стоит прислушаться к совету баронессы Карин, – предложил Бек.

Рыцарь держался на почтительном расстоянии от Мандреда и Миреллы, но достаточно близко, чтобы в любой момент защитить своего господина.

Услышав слова Бека, Мандред приподнял бровь.

– Кажется, вы заинтересовались баронессой, – заметил он. – Кто-то впустил ее в мою палатку накануне нашего отъезда из Карробурга. Интересно, кто мог быть таким смелым и так забыться?

Бек развернулся к хозяину. Шрам под повязкой ярко выделялся на его коже. Когда он заговорил, сморщенная рана, казалось, обвиняюще уставилась на Мандреда.

– Это мой долг перед графом Мидденхейма. Всегда было моим долгом, – заявил Бек. Он слегка наклонил голову в сторону Миреллы. – Если я и обращаю внимание на баронессу Карин, то лишь потому, что она беспокоит других близких вашему высочеству людей.

Взглянув на Миреллу, Мандред заметил вспыхнувший на щеках румянец и торопливо опущенный взгляд. Он улыбнулся своему непониманию. Сеньору беспокоила совсем не красота Хульды.

Не успел Мандред заверить возлюбленную в том, что между ним и баронессой Карин ничего нет, как его внимание привлекло какое-то движение в голове колонны. Безумный Альбрехт и несколько его разведчиков, стоявших немного впереди основной части армии, покинули укрытие и, натянув луки, медленно пробирались назад к колонне. Приблизившись к своему повелителю, жилистый уроженец Драквальда с тревогой покачал головой.

– Слишком тихо, ваше высочество, – доложил Альбрехт. – Не слышно ни звука, снующее вокруг мелкое зверье затихло. Даже птицы улетели. – Он заметил замешательство в глазах Мандреда и указал на скворца на дереве неподалеку. – Не здесь. – С этими словами он неуверенно махнул рукой в сторону окраины Лаурелорна. – Там. – Тут его голос понизился до шепота.

Почти тотчас после слов Альбрехта из леса вышла одинокая фигурка. Хульда. Как и прежде, разведчики не заметили ее приближения, что придало ее появлению жутковатую внезапность. Она приостановилась, взглянув на Ар-Ульрика, и грациозно направилась к Мандреду.

– Путь подготовлен. Можете войти в лес. Всадники пусть ведут коней в поводу и постараются, чтобы они не волновались. Никакого огня. Путь будет отмечен. Тот, кто отклонится от него… останется в лесу. Не берите ни дров, ни дичи, ни единого опавшего листа.

Мирелла повернулась к Хульде и пристально посмотрела ведьме в глаза.

– Если это место так опасно, зачем ты ведешь нас туда?

– Я привела вас сюда именно потому, что это место опасно, – парировала Хульда. – Именно потому, что лес опасен, он может дать безопасность. – Она улыбнулась рейкландской аристократке, сверкнув белоснежными зубами. – Те, кто будет помнить об уважении и моих предупреждениях, пройдут. – Отвернувшись от Миреллы, она сурово посмотрела на Мандреда. – Ты должен идти первым.

От этого предложения Бек моментально ощетинился.

– Если ты считаешь, что мы позволим его высочеству идти одному…

Хульда развернулась к разгневанному рыцарю. Ее глаза сверкнули таким яростным вызовом, что Бек опешил.

– Я не сказала «один». Граф может провести с собой кого пожелает. Но он должен идти первым. Только тогда колонна сможет пойти за нами. – Она обернулась и посмотрела на Лаурелорн. – Этого требует лес.

Мандред медленно кивнул.

– Значит, я должен это сделать, – сказал он. – Что бы ни ждало нас здесь, это не хуже встречи со скавенами в Зальценмунде. – Он потянулся к поясу, проверяя, как ходит в ножнах Кусака, – единственное проявление беспокойства на фоне уверенности. – Передайте командирам предупреждение Хульды. Пусть проинструктируют каждого человека в колонне, как себя вести.

– Вы должны взять с собой охрану, – настаивал Бек, продолжая уцелевшим глазом наблюдать за Хульдой. – Мы не можем рисковать предводителем.

Мандред слышал тревогу в каждом слове рыцаря. Несмотря на странное доверие к Хульде, он понимал сомнения Бека. По ее словам и поведению Мандред понял, что они имеют дело с чем-то, что выходит за пределы ее контроля, чем-то, что необходимо успокоить, прежде чем они продолжат движение.

– Только добровольцы, – сказал Мандред Беку. – И не брать тех, у кого есть семьи, – уточнил он.

В ответ на приказ рыцарь мрачно кивнул.

– Только добровольцы, – повторил он, глядя мимо графа на лес.

При всей своей внешней красоте заросли быстро обретали те внушительные черты, о которых предупреждали нордландцы.

Мандред с эскортом медленно приближались к лесу, следуя за Хульдой. Ведьма вела их к паре огромных дубов, ветви которых сплетались живой аркой. Свисавший с деревьев мох создавал зеленую завесу.

Мандред чувствовал, что за всем этим кроется нечто, недоступное человеческому пониманию.

В лесу царил полумрак, зеленый полог над головой приглушал свет. Небольшая группа графа Мандреда прошла по Лаурелорну не больше двадцати шагов, прежде чем их встретили. Его эскорт состоял из Бека, Ар-Ульрика, Кургаза Маленького Молота, Безумного Альбрехта, полудюжины рыцарей Белого Волка, нескольких чрезвычайно перепуганных нордландцев и егерей из Драквальда. Впереди шла Хульда. Она пробиралась сквозь густой подлесок с такой легкостью, что даже Альбрехт и егеря выглядели по сравнению с ней неуклюжими. Повинуясь приказу повелителя, люди вошли в лес, не обнажая оружия, но не было ни одной руки, которая не лежала бы на рукояти молота или меча.

Три фигуры появились перед Мандредом и его группой словно из ниоткуда. Высокие, стройные, с виду люди, но нечеловечески красивые и сдержанные. Их движения были исполнены той небрежной грации, с которой движется вода в ручье или сочатся сквозь облака солнечные лучи. На них были однотонные изумрудно-зеленые бриджи, свободные рубашки нефритового цвета и легкие сапоги, которые казались более гладкими и тонкими, чем самая мягкая телячья кожа. На плечи были наброшены странные плащи, по-видимому, сотканные из листьев. Они не крепились ни застежками, ни цепочками, а просто сливались с рукавами рубашек.

Ошеломленные люди замерли, с удивлением и восхищением наблюдая за тем, как эти почти призрачные существа одно за другим возникают из пышной зелени леса. Потом Кургаз наконец обрел голос и назвал лесной народ.

– Эльфы, – прорычал гном, сплюнув слово с языка, словно какую-то мерзость.

Эльфы почти одновременно повернули головы, равнодушно уставились на Кургаза, а затем снова посмотрели на Хульду.

– Мы не соглашались на присутствие копателей, – нараспев произнес один из эльфов.

Упрек прозвучал резко, каким-то образом подчеркнутый переменчивыми интонациями голоса, которые придавали его рейкшпилю точность, одновременно сообщая ему странный акцент. Словно эльф не говорил на этом языке много лет, овладев им во времена давно умерших и похороненных поколений.

Хульда уставилась на него.

– Я не знала, что это вы принимаете решение, – возразила она. Повернувшись, ведьма указала на Мандреда. – Это – тот, кого они зовут Волком Зигмара. Он хочет пройти через лес.

Эльф и не подумал поклониться Мандреду и признать его титул, хотя было совершенно очевидно, что он прекрасно осведомлен о титулах людей.

– Ты приведешь сюда гномов? – с вызовом спросил эльф, подчеркнуто игнорируя враждебное ворчание Кургаза и боевой молот, который гном принялся вытаскивать из перевязи за спиной.

Мандред встретил пронзительный взгляд. Несмотря на всю красоту, в глазах эльфа было что-то до жути чуждое, окно в разум, столь же отличающийся от человеческого, как разум человека отличается от разума ничтожного муравья. Граф ощутил тяжесть невероятных глубин времени, откуда его изучали, взвешивали каждое движение и вздох, оценивали его так, как он не мог себе даже представить, не говоря уже о том, чтобы понять.

Его ответ был продиктован прежним идеализмом, тем чувством, что когда-то заставило его отправиться в кишащую чумой нищету Крольбурга и сражаться с отвратительными культистами на стенах самого Ульриксберга. Мандред забыл об осторожной дипломатии, которую ему диктовало его положение, и вернулся к истине, которую, как он знал по опыту, так легко было исказить придворными тонкостями. То, что он ответил эльфу, было чистой правдой.

– Я выступил против мерзких крысолюдов, которые наводнили земли людей. Тех, кто сможет помочь мне в этом благородном деле, я имею честь назвать своими друзьями. Те, кто оставил свои дома и свой народ, чтобы помочь моим людям отвоевать их дома у мерзких врагов, – больше чем друзья. Они мне братья.

На лице эльфа ничего не отразилось, но его ответ свидетельствовал о том, что он уловил укор в словах Мандреда.

– У всех существ есть свои обязательства перед землей, – сказал он. – И нас определяет то, как мы понимаем эти обязательства. Мы оставили путь дыма и колеса. Нам не дозволено принимать тех, кто все еще следует этому пути.

Кургаз сплюнул на лесную подстилку.

– Коварство эльфов. Сказать тебе «отвали», а потом сделать так, чтобы тебе же стало стыдно!

– Из всех народов именно гномы должны оценить то, чем мы пожертвовали, чтобы найти свое место, – возразил эльф. Впервые на безмятежном лице проступила искорка эмоций. – Мы удалились от мира, который поглотил бы нас. Нашли свое убежище. – Эльф отвел взгляд, прислушиваясь к скрипу и стону деревьев. Когда он вновь обратился к Мандреду, на его лице не было ничего, кроме спокойствия. – Мы сочувствуем вам, но не станем сражаться в ваших войнах. Достаточно того, что мы сделаем для тебя. Мы попросили у леса разрешения пропустить вас. Знайте, что вы вторгаетесь сюда под строжайшим надзором. Путь был отмечен, но вы должны понимать: любой, кто позволит сбить себя с пути, не вернется. Не ищите их. Не теряйте времени. Если вы задержитесь, мы не сможем предложить вам никакой защиты.

– Защиты? – переспросил Мандред. – Неужели твой народ настолько враждебен моему народу, что готов на нас напасть?

– Вам угрожает не мой народ, – отозвался эльф. Скрипучие стоны леса, казалось, стали громче, хотя никто не чувствовал, чтобы в лесу шелестел ветер. – Не сходите с тропы. Не останавливайтесь. Не задерживайтесь.

Мандред покачал головой.

– Это невозможно. Чтобы пересечь ваш лес, нам понадобятся недели. Армии придется разбить лагерь, чтобы передохнуть.

Эльф не обратил на эти слова никакого внимания.

– Не останавливайтесь, – снова повторил он. – Вы идете в сердце бури. Если она обрушится на вас, вы погибнете.

Выражение его лица стало невероятно серьезным, более мрачным, чем у самого печального жреца Морра, которого когда-либо доводилось видеть Мандреду.

– Есть еще кое-что, что нужно сделать, чтобы успокоить лес. – Эльф непритворно вздрогнул и указал на подлесок, который вытоптали люди. – За шрамы, которые вы оставите, нужно заплатить. Лес требует жертву.

У одного из нордландцев вырвался вопль ужаса. Двое рыцарей Белого Волка были вынуждены удерживать его, не давая бежать в припадке жалкого страха. Кургаз вытащил молот и свирепо смотрел на эльфов, осмелившись подойти к ним почти вплотную. Мандред с укором посмотрел на Хульду.

– Ты знала? – спросил он, и гнев в его голосе смешался с горечью предательства.

– Тираны легко требуют жертв от других, – бросила Хульда. – Лидерам труднее. Им проще пожертвовать собой.

Некоторое время Мандред молчал, злясь на обман Хульды. Прежде чем он успел хоть что-то сказать, прежде чем смог решить, пробираться ли ему через лес несмотря ни на что или обойти Лаурелорн и отважиться встретиться с поджидающими его скавенами, Альбрехт ослабил пояс с мечом, позволив ему упасть на лесную подстилку. Чуть поколебавшись, бывший браконьер направился к эльфам.

– Альбрехт! – воскликнул Мандред.

Уроженец Драквальда повернулся и задумчиво посмотрел на своего повелителя. Затем он расправил плечи и уже решительно направился к эльфам. Проявляя удивительное уважение, двое эльфов повели мужчину в лес и вскоре скрылись из виду.

Мандред вытащил из ножен Кусаку. Но не успел он отдать приказ спасти Альбрехта, как крепкая рука сжала его плечо. Он почти ожидал увидеть руку Хульды, но с удивлением обнаружил, что это – рука Ар-Ульрика.

– Не обесценивай того, что совершил для тебя твой друг, – сказал священник. – Позволь ему отплатить за то, что ты для него сделал. Нет ничего более святого, чем чистое бескорыстие. Альбрехту воздадут должное сами боги.

Деревья стонали все более возбужденно. В потрескивании раскачивающихся ветвей Мандреду слышался невыразимый намек на голод. Он вздрогнул от отвратительного ожидания, которое слышалось в шуме леса. Безумный Альбрехт, беглец из разоренного Драквальда, достаточно безумный и достаточно признательный, чтобы отдать жизнь за принявшего его монарха.

Не было ни крика, ни возгласа, никаких признаков того, что произошло с Альбрехтом. Казалось, судьба браконьера насмешливой дрожью пробежала по траве под ногами и листьям над головой. Мандред понял, что его друг ушел, он знал это так же точно, как если бы своими глазами видел, как Альбрехту перерезали горло.

– Скавены заплатят и за это, – поклялся Мандред. – Заплатят за каждую каплю крови Альбрехта. – Он посмотрел на Хульду, потом на эльфа. – Моя армия собирается пересечь ваш лес. Вы предупредили нас, теперь позвольте предупредить вас. Пусть какие угодно силы только попробуют остановить нас на свой страх и риск.

Эльф поклонился в знак согласия.

– Твои слова услышаны. Я постараюсь понять их смысл. Если вам повезет, они удовольствуются тем, что уже взяли.

Армия двинулась вперед, и деревья, казалось, сомкнулись вокруг них. Солдаты встревоженно перешептывались, не рискуя повышать голос даже до слабого шепота. Спешившиеся всадники вели лошадей, набросив им на головы попоны, чтобы животные не увидели ничего, что могло бы вызвать у них панику.

Обычно мужественные гномы шли плотной фалангой, держа оружие наготове и со страхом косясь на окружающие заросли. По настоянию Хульды гномы оставили свои курительные трубки в карманах, прислушавшись к предупреждению ведьмы насчет малейшего огня.

О том, чтобы разведчики и егеря шли впереди отряда, не было и речи. Даже самым отчаянным бывшим браконьерам и охотникам было не по себе в одиночестве. Они цеплялись за колонну с тем же рвением, что и пехотинцы, некоторым образом успокаиваясь от присутствия других людей.

Комфорт, но не безопасность. Намек эльфа на око бушующей бури поразил Мандреда, когда он с леденящей душу точностью осознал, на что походил их переход через лес. «Тропа», по которой эльф велел идти армии, не была видна. Ее заменяло ощущение, чувство, которое жило в сознании людей и животных. Солдат знал, когда сбивался с разрешенного лесом пути: волоски на его руках вставали дыбом, сердце начинало биться чаще. Это служило предупреждением. И этого было достаточно. Никто из ощутивших предупреждение не рисковал переступить невидимую границу.

За невидимыми барьерами этого кордона деревья теснились вплотную к тропе. Их ветви тянулись вниз, как когти скелетов, а корни рассыпались по земле подобно гигантским змеям. Листья летели с ветвей, вызывая в памяти Мандреда воспоминания о разъяренной толпе, швыряющей мусор в прикованного к позорному столбу преступника.

С веток на колонну смотрели небольшие животные и поражающие разнообразием птицы. Казалось, они провожали проходящих мимо людей совершенно жуткими разумными взглядами. За деревьями раздавались тяжелые удары и треск, в глубине леса словно двигались огромные фигуры. Иногда Мандреду казалось, что он видит краем глаза глядящее на него нечеловеческое лицо из обветренного дерева и мха. Иногда ему казалось, что его манит узловатая рука. Всякий раз, когда он смотрел на эти призраки в упор, они принимали безобидные очертания древесных стволов или упавших бревен. Однако Мандред не был уверен в том, что его видения были простой иллюзией.

Тревожные и панические крики раздавались на протяжении всего марша: люди обнаруживали пропавших товарищей. Несмотря на царившую атмосферу ужаса, нашлись те, кто позволил сбить себя с пути. Мандред даже поймал Бека, который устремился к деревьям в уверенности, что слышит тихо зовущий его женский голос. Этого голоса идущий рядом с ним Мандред не слышал.

Начало темнеть, и все с ужасом думали о том, как они проведут ночь в ужасном Лаурелорне. Особенно разнервничались нордландцы. Потребовался кордон из Белых Волков и гномов, чтобы не позволить баронессе Карин приказать своим людям разбежаться по округе. Мандред сочувствовал ей. Мысль о том, чтобы разбить в лесу лагерь, была ужасающей. В то же время он начал понимать силу этого жуткого места. Он был убежден: если нордландцы попытаются прорваться силой, никого из них живыми уже больше не увидят.

Ужас от перспективы заночевать в Лаурелорне достиг размеров всеобщей паники. Мандред раздумывал над тем, что указание эльфов не останавливаться и не задерживаться исполнить невозможно. И тут внезапно мрачная напряженность схлынула. Неожиданно лес сменился травянистой равниной.

Сперва Мандред подумал, что они просто достигли какой-то невероятно обширной поляны в глубине леса. Затем недоверчивые крики и возгласы, донесшиеся со стороны северян, заставили его осознать истину. Местные уроженцы узнавали места и говорили, что эта земля находится далеко от того места, где они вошли в Лаурелорн. Невероятно далеко. Они узнали холмы и долины северных вотчин, обгоревшие остовы ветряных мельниц и развалины старого замка ютонов.

Всего за несколько часов в призрачном лесу армия Мидденланда преодолела расстояние, которое должно было занять у них недели. Они вошли в Лаурелорн в южной оконечности Нордланда. Теперь же они оказались всего в дне пути от расположенного на побережье Дитерсхафена.

– Не сомневайся в древней магии, – посоветовала Хульда.

Мандред вздрогнул, не заметив, как ведьма подошла к нему.

– Так ты поэтому хотела, чтобы мы прошли через Лаурелорн? – спросил он, указывая на раскинувшую впереди сельскую местность. – Ты знала, что так будет?

Хульда склонила голову.

– Лес жаждал от вас избавиться, поэтому и ускорил ваш путь.

– Но не для всех, – нахмурился Мандред, думая об Альбрехте и о сбившихся с пути. Сколько их было? Десятки? Сотни? Чтобы это установить, потребуется точный подсчет всей армии. Мандред страшился выяснить, скольких людей забрал лес. Скольких он привел к столь странной гибели.

– У такой магии высокая цена, – признала Хульда и серьезно добавила: – Эту цену приходится платить всегда.

– Цена слишком высока, – сказал Мандред.

Хульда озадаченно склонила голову набок.

– Скольких бы ты потерял, если бы наткнулся на поджидавших вас в Зальценмунде скавенов? Даже с моим предупреждением? И все равно вы были бы далеки от своей цели. Голод Лаурелорна дешевле. Или смерти на поле боя – единственные, которые ты можешь принять?

Мандред отвернулся и сжал кулаки.

– Единственные смерти, которые я могу принять, – это смерти скавенов.

Альтдорф, 1121

Это уже назвали Ночью священных ножей. Гонцы со всех концов Рейкланда и даже из самых отдаленных мест, таких как Нульн, стекались в Альтдорф с вестями о разразившейся по всей стране волне убийств и резне. В Империи, и так опустошенной чумой и войной, несколько одиночных смертей остались бы незамеченными. Однако это выходило за рамки того, что можно было не заметить. За одну ночь были убиты сотни людей. Учитывая размеры Империи и опасность путешествий, количество погибших могло исчисляться тысячами, если бы подобная резня приключилась в Аверланде и Нордланде, Сильвании и Остермарке.

У сидевшего на имперском троне Крейссига всякий раз сжимался желудок при виде командиров кайзеръягеров, входящих в зал совета с очередным доставленным во дворец донесением. Он легко представлял себе каждую жертву; для этого ему не требовалось напрягать воображение, он просто быстро сверялся со своей памятью. За неделю до этого его вызвал во Дворец Правосудия надзиратель Катакомб – частных подземелий кайзеръягеров. Все стражники Драконьей пещеры были мертвы – убиты мечом или кинжалом. Крейссиг заволновался, что его ценную пленницу, дочь Верховного Теогониста Газулгрунда Гудрун Шоппе, освободил какой-нибудь агент священника.

То, что он обнаружил, оказалось еще более тревожащим. Женщину нашли в ее камере с перерезанным от уха до уха горлом. Более того – кто-то явно потрудился привести тело в порядок, скрестив убитой руки на груди и вложив в мертвые пальцы простую деревянную иконку. То была икона с изображением молота Зигмара, и переданное таким образом сообщение не могло быть более ясным. Здесь побывал человек Газулгрунда, и он пришел не для того, чтобы спасти Гудрун. Он пришел, чтобы уничтожить власть Крейссига над Верховным Теогонистом, сломать ее так, чтобы регент никогда больше не смог ее восстановить.

Решение Газулгрунда уничтожить собственную дочь было пугающим, но то, что последовало за ним, просто ужасало. По всему городу прокатилась волна убийств. Убийства маленьких людей, убийства важных людей… Одних убивали клинком, других – дубинкой. Кроме одновременно совершенных убийств был и другой объединяющий их фактор: убийцы вложили в сложенные руки своих жертв маленькие деревянные молоточки. И лишь узнав о том, что среди погибших – богатая семья фон Рейсарха, родственника архилектора Альтдорфа фон Рейсарха, Крейссиг заподозрил ужасную связь. Для того чтобы подтвердить подозрение, его шпионам не понадобилось много усилий. Все погибшие или, по крайней мере, те, кто стал мишенью нападавших, о чем свидетельствовали вложенные в мертвые руки иконы, были родичами высокопоставленных членов храма Зигмара – отцами и матерями, братьями и сестрами, женами и детьми жрецов-зигмаритов.

Газулгрунд избавился от власти Крейссига и тем же ударом гарантировал, что более ни один жрец Храма не подпадет под подобную власть. Абсолютная безжалостность, холодный расчет, с которым была спланирована резня такого масштаба, привели в ужас даже напрочь лишенного морали Крейссига. Верховный Теогонист приказал убить не чужаков, а семьи собственных священников. Свою собственную дочь. Масштабы резни росли с каждым часом. За пределами Альтдорфа убийцы Газулгрунда, похоже, поработали в каждом городе и в каждой деревне. Все, кто имел прямые кровные связи с любым из храмовых священнослужителей, были убиты, всегда с одним и тем же маленьким деревянным молотом в мертвых руках. То, на что пошел Газулгрунд, чтобы защитить храм от внешнего влияния, выходило за рамки того, что мог представить себе здравомыслящий человек.

По мере того как до него доходили все новые сообщения, Крейссиг понимал, какую ужасную ошибку он совершил, когда решил, что лектор Стефан Шоппе станет податливым и легко управляемым Верховным Теогонистом. Как правило, хорошо разбиравшийся в людях регент сильно недооценил человека, которого сам сделал верховным авторитетом зигмаритской веры. Крейссиг даже не подозревал, что под внешним смирением священника может гореть огонь истинного религиозного фанатика.

Как он может контролировать человека, который искренне верит, что является орудием своего бога? Как урезонить священника, который приказал уничтожить целые семьи? Крейссиг понял, что, возвысив Стефана Шоппе, он создал монстра, которого теперь не в состоянии контролировать.

Регент немало потрудился, укрепляя Храм Зигмара, и слишком хорошо понимал, насколько Храм стал силен. Регент планировал использовать духовенство, чтобы поднять крестьян на свержение нобилей. Теперь он в полной мере оценил власть зигмаритов над простолюдинами. Будь Храм под его контролем, Крейссиг с радостью позволил бы ему и дальше набирать силу.

Но все изменилось. Газулгрунд даже произнес в Великом соборе проповедь, признавшись в том, что назвал «жертвоприношением невинных». Он говорил о тех, кого лишили жизни его убийцы, как о мучениках, называя каждую каплю их крови жертвой Зигмару. Он с пренебрежением отзывался о мирских обычаях духовенства и говорил о необходимости вернуться к духовной чистоте, чтобы возродить Храм и возобновить таинство между Зигмаром и Империей, которую он построил. Великий голод, ужасная Черная чума, коварные скавены – все это были бедствия, обрушившиеся на людей как предупреждение о том, что им нужно покаяться в своих беззакониях и вернуться к вере в Зигмара. Жрецы, будучи ближе к Зигмару, естественно, должны быть благочестивее и бескорыстнее своей паствы. Земные узы семьи и крови следовало разорвать, чтобы сосредоточить помыслы исключительно на божественном.

Как ни странно, в то время как среди самого духовенства возникали разногласия и даже возмущение – и многие из самых откровенно несогласных таинственным образом исчезли в течение нескольких недель после резни, – проповедь Газулгрунда упала на благодатную почву в сердцах простолюдинов. Говоря о мучениках и жертвах, Верховный Теогонист создавал впечатление, что все это делается на благо крестьян, для облегчения страданий, опустошавших их общины. Восстановив благодать Зигмара в Империи, он обещал избавить ее от этих самых бедствий, вернуть мир и процветание тем, кто сохранит веру. Само варварство учиненной резни кричало крестьянам: вот на что пошел Газулгрунд, чтобы облегчить их страдания и воззвать к могущественному Зигмару. Другие храмы могли обещать то же самое, но Газулгрунд не просто обещал, он подтверждал свои слова действием. Отдал жизнь собственной дочери, чтобы его душа и разум стали достаточно чисты для более близкого общения с богом.

Крестьянская толпа – это могучее оружие, которое Крейссиг собирался использовать против дворян, – теперь принадлежала Газулгрунду.

Нынче в Альтдорфе не было силы, способной противостоять Верховному Теогонисту. Убить его? Мысль вызвала у Крейссига горькую усмешку. Это сделает его еще и мучеником, а убийство может разжечь крестьянский бунт. Даже если Крейссиг и сумеет подавить такой бунт, это станет концом его власти. Если он будет вынужден усмирять крестьян, он лишится той угрозы, которая держит под его каблуком герцога Видора и остальных дворян. Они набросятся на него подобно волчьей стае и разорвут на куски.

Сидевшая на коленях у Крейссига кошка неожиданно заволновалась, подняла голову и настороженно выгнула спину. Регент встал с трона, с тревогой оглядываясь в поисках закоулка, в котором мог бы спрятаться крысолюд. Беспокойство сменилось презрительной усмешкой, когда он увидел, что животное отмахивается от насекомого. Некоторое время он наблюдал за кошкой, прыгавшей за жужжащим вокруг ее головы жуком. Какая-то пчела. Они постоянно появлялись во дворце, несмотря на все усилия от них избавиться. Крейссиг подозревал, что они летят со старой пасеки Бориса, из какой-нибудь крошечной дырки в стене. Можно было отправить кого-нибудь, чтобы очистить помещение, но это означало бы разрушение одной из стен, а Крейссиг не горел желанием объяснять то, что они найдут внутри. Баронессу фон ден Линден лучше оставить в покое. Последнее, что ему было нужно, – это явление трупа Дамы Зигмара в то время, когда Верховный Теогонист разжигает толпу.

Крейссиг откинулся на спинку имперского трона. Возможно, убийство ведьмы – ошибка. Ее амбиции были опасны, но она, по крайней мере, обладала достаточной силой, чтобы противостоять Газулгрунду. Верховный Теогонист тоже это понимал, поэтому и убедил Крейссига от нее избавиться. Уже тогда Газулгрунд готовился к Ночи священных ножей. Он готовился к этому с тех самых пор, как принял имя Газулгрунда, назвав себя в честь бога смерти гномов. Священник знал, что убийство Гудрун разрушит власть Крейссига над ним. Баронесса фон ден Линден представляла для него единственную угрозу. При поддержке крестьян, защищавших ее как Даму Зигмара, ведьма могла сражаться с Газулгрундом на его собственном поле.