Текст книги "Войны скавенов. Черная чума"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 67 (всего у книги 69 страниц)

Когда Эмиль снова решился открыть глаза, отец Антон взирал на него. В глазах священника забрезжил огонь, слабый отголосок былой доброты силился вырваться наружу.

– Иди, – сказал он, указывая молотом на дорогу. – Ты уже показал Зигмару, чего ты стоишь.

Юноша покосился на Унгера, который слабо отбивался от двух одетых в черное фигур, волокущих его к храму.

– Иди, – повторил отец Антон, на этот раз громче, так что голос его разнесся по площади. – Не бойся тьмы – она не повредит тому, кто верует в господа нашего Зигмара.

Эмиль весь дрожал. Он был рад повиноваться священнику и бежать прочь от этих призрачных фигур. В них ощущалось что-то противоестественное, искаженное, и к их черным плащам пристал безошибочно узнаваемый запах чумы.

– Нам придется уйти, – сказал Эмиль Ренате. Влюбленные прятались в темноте на сеновале у Рольфа Венера. Здесь можно было не бояться чьего-либо вторжения: Рольф умер от чумы две недели назад, а его хижину и хозяйственные постройки пометили белыми крестами. В Хельмштедте никто не решился бы войти на территорию, принадлежащую Морру.

Или, по крайней мере, раньше не решился бы. Эмиль невольно вздрогнул при мысли о той ужасной ночи, когда отец Антон вышел из храма, чтобы расправиться с Унгером и ополченцами. Никого из пропавших крестьян больше не видели. Это, как оказалось, было только начало. Исчезали и другие люди, целые семьи пропадали в ночной темноте. Был на доме белый крест или нет – казалось, нигде нет спасения от угрозы, надвигавшейся на деревню.

– Я не покину семью, – сказала Рената, как говорила уже много раз. Глаза ее были полны слез, любви и сожаления. Она поцеловала руку Эмиля. – Я не могу их оставить, особенно теперь.

Эмиль отстранился от нее. Он пытался понять ее, старался убедить, но она словно не слышала. Досада охладила его.

– Разве ты не видишь? Если мы останемся здесь – умрем! Особенно, как ты говоришь, теперь…

Он встал и распахнул ставни окошка, выходившего на дорогу. Тут же вдалеке послышался желчный голос отца Антона.

– Слышишь? Вот что сделала чума с лучшим из жителей Хельмштедта! Она сделала из него безумное чудовище! Прежде он говорил о надежде и милосердии богов, а теперь проповедует о последнем суде и очищающем пламени Зигмара!

Рената покачала головой и сказала срывающимся голосом:

– Пожалуйста, Эмиль, я не могу их бросить!

Эмиль нахмурился: в ее словах чувствовалась боль. На миг решимость покинула его, но та же любовь, что заставила дрогнуть, вернула ему твердость.

– Люди пропадают, Маухер и его семейство, Унгер, даже старая Катрина? Да не пропадают они никуда! Я знаю, где их можно найти, – он щелкнул пальцами. – Они в храме, заперты, чтобы отец Антон мог очистить их для встречи с Зигмаром!

Эмиль окинул взглядом деревню. В сгущающихся сумерках можно было различить крадущиеся по улицам фигуры, закутанные в плащи. «Верные» отца Антона отправились за очередной семьей грешников, чтобы священник мог их очистить. От этого зрелища по спине пробежал холод, и рвота подступила к горлу.

– Я не могу, – всхлипнула Рената.

– Послушай мальчика, – строго сказал кто-то. Влюбленные обернулись и увидели, что у лестницы, ведущей на сеновал, стоит Юрген Альтштеттер. Прежде чем они успели ответить, крестьянин направился к ним.

– Господин Альтштеттер… – начал Эмиль, но Юрген оборвал его гневным взглядом.

– Уж не знаю, давно ли у тебя шашни с моей дочкой… давно ли пачкаешь ее своими грязными руками, Штукарт… – он помолчал, прикрыв глаза, словно собираясь с духом. – Мне нет до этого дела, коли ты всерьез решил забрать ее отсюда.

– Папа! – Рената кинулась к отцу. – Я не оставлю вас с мамой!

Юрген отстранил ее, даже не глядя, – он враждебно смотрел на Эмиля.

– Увези ее из Хельмштедта, сделай это, и я благословлю тебя, кем бы ни был твой отец.

Эмиль замер, не в силах переварить такой поворот событий. Юрген явно еле сдерживал ярость, лишь отчаяние заставило его обратиться к сыну злейшего врага – ничто иное не могло сподвигнуть его на подобное.

– Я не пойду! – запротестовала Рената, понимая, о чем говорят ее отец и возлюбленный. Видя, как мрачно настроен Юрген, зная непредсказуемый характер отца, она поспешила к Эмилю, бросилась к нему и обхватила обеими руками. Она напряглась, увидев через плечо возлюбленного, как по улицам крадутся фигуры в плащах. Более того, она понимала, куда они направляются, какой дом окружают.

– Мама!

Рената отпрянула от Эмиля и побежала к лестнице, так что отец не успел ей помешать. Юрген тут же последовал за ней, но юноша задержался ровно настолько, чтобы выглянуть в окно и понять, что заставило Ренату убежать. Он увидел последователей отца Антона, которые собирались вокруг домика Альтштеттеров.

Выругавшись, Эмиль в ужасе кинулся к лестнице и вместе с Юргеном побежал за Ренатой. Если они не успеют задержать ее на пути к дому… Если она добежит до хижины, когда там уже будут люди отца Антона…

Эмиль постарался прогнать этот образ из головы. Непроизнесенная молитва застыла на губах. Почему-то подумалось, что Зигмар не станет помогать простому крестьянину против одного из своих служителей.

Эмиль опрометью бросился к дому Альтштеттеров. На бегу он звал на помощь, умоляя односельчан предотвратить похищение соседей. Но двери и ставни были крепко заперты. Крестьяне знали, что творится в Хельмштедте, но уже несколько недель назад сделали выбор – прятаться от правды, а не встречаться с ней лицом к лицу.

Звуки борьбы подсказали Эмилю, что он опоздал. Он свернул за угол и увидел, что над телом Юргена стоит человек в плаще. Фанатик держал тяжелую палицу в чудовищно волосатой уродливой руке. Под испуганным взглядом юноши фанатик поднял оружие и второй раз обрушил его на окровавленную голову Юргена.

Вид такой откровенной жестокости, даже против человека, которого он ненавидел, обозлил Эмиля. Одной этой ярости могло хватить, чтобы заставить его броситься на закутанную в плащ фигуру, но было и еще кое-что. Он видел, как другие палачи отца Антона за спиной у того, что прикончил Юргена, держали мать и сестру Ренаты, бьющихся в их безжалостной хватке. Саму Ренату волокла прочь пара мрачных фанатиков.

Убийца в плаще дернулся от неожиданности, когда на него налетел Эмиль. Прежде чем убийца успел защититься, юноша схватил его за горло и сжал изо всех сил. Фанатик замахал руками, выронил палицу и принялся хватать мстителя за руки, пытаясь высвободиться из его хватки. Но тут потрясение ждало уже Эмиля.

Пусть даже и находясь на расстоянии нескольких дюймов, юноша не различал лицо фанатика в тени капюшона. Видел лишь руки, что дергали и царапали его собственные – назвать их руками было бы издевательством, скорее уж они выглядели как чудовищные лапы, с пальцами длиннее и тоньше человеческих, с острыми когтями – да, именно с когтями, а не ногтями. Покрыты они были не волосами, но мехом, вонючим бурым мехом, довершающим сходство с животным.

Эмиль в ужасе ослабил хватку, преисполненный отвращения. Создание в плаще высвободилось с нечеловеческой ловкостью и совсем по-звериному отпрыгнуло. Юноша чувствовал, как на него взирают из-под капюшона горящие глаза.

Прежде чем Эмиль смог собраться с духом, чтобы снова напасть, голову его расколола боль. Падая на колени, он увидел еще одно существо в плаще, вооруженное дубинкой. Оно ударило его сзади и, пока юноша смотрел, опустило дубинку во второй раз.

Новая вспышка боли, потом крестьянин ударился лицом о дорогу – и мир Эмиля поглотило милосердное забытье.

Но продолжалось оно недолго, и сознание постепенно вернулось к Эмилю. Сначала юноша услышал звуки: люди стонали и кричали. Потом в ноздри хлынул отвратительный запах болезни и нечистот, мерзкая вонь Черной Смерти. И, наконец, зрение его прояснилось, и он увидел, в какой ад попал.

Эмиль знал, что находится в храме, хотя святилище мало напоминало тихое место для раздумий и молитв, которое он знал с детства. Скамьи были поломаны и переделаны в многоярусные койки, на которых валялись грязные соломенные тюфяки. На каждой такой примитивной кровати лежал несчастный, некоторые мучительно стонали, слабо сопротивлялись болезни, истязавшей их раздутые, усыпанные бубонами тела. Другие застыли в неподвижности и, глядя невидящими глазами в потолок, гнили на смертном одре.

Посреди всего этого кошмара носились создания в плащах, капюшоны были откинуты, и юноша смог разглядеть звериные головы. Эмилю стало худо при виде длинных морд крысолюдов, принюхивавшихся к больным крестьянам. У него помутилось сознание от того, как они переговаривались на писклявом издевательском подобии людской речи. Одно из чудовищ таскало с собой большой клок кожи, на котором делало отметки обмакнутым в чернила когтем. Это было настолько похоже на то, как отец Эмиля осматривал скот барона и отмечал изъяны и болезни, что юношу охватил ужас.

Он попытался встать, чтобы сбежать куда подальше от мерзких чудищ, но осознал, что связан по рукам и ногам. Эмиль беспомощно забился на каменном полу. Отчаянные попытки высвободиться лишь привлекли внимание крысолюдов. Один из них, тошнотворное создание с гниющими рогами на голове, оскалился, что-то проворчал своим кошмарным спутникам и убежал к алтарю.

Вскоре рогатый крысолюд вернулся. Эмиль с болью смотрел на человека, сопровождавшего чудовище, – во взгляде священника не осталось ни следа сострадания и дружелюбия.

– Почему? – гневно спросил Эмиль. Даже сейчас он не мог понять ужасное преображение клирика из святого в демона.

Отец Антон вдохнул и покачал головой.

– И ты, Эмиль? Твоя вера так слаба, что ты не понимаешь? Ты разделяешь их заблуждения?

– Единственное заблуждение, которое я вижу, это ваше безумие! Вы не видите весь этот ужас?

Лицо священника вспыхнуло гневом, но заговорил он терпеливо, как взрослый, пытающийся урезонить не слишком сообразительного ребенка.

– Послушай меня, Эмиль. Постарайся понять. То, что ты думаешь, во что веришь, – это неправда. Это грех и развращенность пятнают твой ум, ослепляют душу и не дают видеть реальность.

Отец Антон развел руками, указывая на весь храм.

– Разве мудрый и благой бог может не заметить такие страдания? – В голосе его звучало жгучее презрение. – Нет, это невозможно! Даже помыслить нельзя! И все же ничтожные заблудшие души жалуются, что боги покинули человечество. Да, Эмиль, даже ты сомневаешься, но ты поймешь, как ты неправ. Эта чума – не просто болезнь. Она – от богов, но это не проклятие. – Отец Антон потряс поднятой рукой. – Это их благословение, очищение, дарованное людям, погрязшим в грехе! То, что люди проклинают как чуму, есть очищающее пламя Зигмара, ниспосланное на землю.

– Вы безумны.

Эмиля передернуло.

Священник продолжал, словно не слышал его реакции.

– Люди погрязли в грехе и прячутся от этого великого испытания их добродетели. В глубине души они знают, какой мерзостью себя запятнали. Они понимают, что должны погибнуть в очищающем огне, но вместо покаяния цепляются за пороки. Можно подумать, зло даст им силы противостоять Зигмару Всемогущему!

В ответ на это рогатый крысолюд пискляво захохотал за плечом отца Антона. Священник показал на зверя.

– Вот образ слуг Зигмара! Чудовищный облик и омерзительное величие. Они посланы, чтобы научить людей смирению, избавить от гордыни. Посмотри на их звериные лики и узри отражение людской сути! Вот так низко мы пали. Так презренно состояние, в которое ввергнуты наши души.

Отец Антон отвел взгляд от Эмиля и кивнул двум крысолюдам. Они бросились на крестьянина, подняли его с пола. Эмиль забился в их цепких лапах, по коже от омерзения пошли мурашки.

– Не сопротивляйся, – сказал отец Антон, и его болезненное лицо исказила мрачная улыбка. – Те, кто достоин и чью веру не поколебала испорченность этого мира, выдержат испытание огнем Зигмара. Они выйдут из него очищенными от сомнений и страхов. Они возродятся истинными сосудами Зигмара, как возродился я!

Эмиль всхлипнул от ужаса, понимая, что собирается сделать священник. Отцу Антону оказалось мало собрать больных со всего Хельмштедта, он вознамерился помочь болезни распространиться, обрушить кошмарное «очищение» на всех – по одному семейству за раз. Новый, незнакомый прежде ужас охватил юношу. Он в последний раз решил воззвать к тому человеческому, что, возможно, еще сохранилось в отце Антоне.

– Чего бы вы ни хотели, отпустите Ренату. – Эмиль тяжко вздохнул, когда увидел, что выражение лица священника не изменилось. – Ренату Альтштеттер! Ваши приспешники похитили ее сегодня ночью!

Священник печально кивнул.

– Я думал, что ты другой, Эмиль. Как я ошибался! Даже сейчас ты жаждешь обманов плотского греха. – Он дал знак крысолюдам, удерживавшим крестьянина. – Пойдем, отведем его к девушке.

– Во имя милосердия! Отпустите ее! – закричал Эмиль, когда его потащили по нефу храма.

Отец Антон остановился у одного из тюфяков и посмотрел Эмилю в глаза.

– Лишь добродетельные заслуживают милосердия.

– Кто вы такой, чтобы определять, кто добродетелен, а кто нет?

– Я не вправе судить, это – дело Великого Зигмара. – Отец Антон посмотрел на тело, распростертое на тюфяке. Эмиль заплакал, когда, взглянув туда вслед за священником, увидел Ренату. Девушка лежала на спине, руки и ноги были привязаны к деревянной койке. Кожа, там, где ее не покрывали черные бубоны, была мертвенно-бледной. Лицо исказила боль, зубы были крепко стиснуты в агонии. В голубой бездне глаз – пустота.

Рената была мертва.

– Грехи ее были велики, и огонь Зигмара быстро поглотил ее, – объявил отец Антон, едва замечая отчаянный плач пленника. Он снова кивнул чудовищным стражам, и те, кряхтя от усилия, подняли свою ношу и обрушили на койку. Пальцы зверей привязали крестьянина к трупу, несмотря на его отчаянные попытки освободиться от этого бесконечного ужаса.

– Огонь покинет ее мертвую плоть и перейдет на тебя, – сказал отец Антон. – Если ты достоин, то Зигмар пощадит тебя.

– Прошу вас! Это же безумие какое-то!

Священник грустно покачал головой.

– Я буду молиться за тебя, Эмиль.

Он отвернулся и ушел.

Эмиль, плача, пытался сорвать путы, он крепко закрыл глаза, чтобы не видеть лежащее рядом остывшее тело Ренаты.

Вскоре он услышал громоподобный голос отца Антона, проповедующего могущество Зигмара и божественное очищение мира.

Священник не обращал внимания на издевательское попискивание чудовищ, которых в своем безумии счел провозвестниками божественной воли.

ПОСЛЕДНИЙ ЧЕЛОВЕК

Пустынные и заброшенные улицы Вартенхофа покрылись жуткой кашей из грязи и льда. Идущее через город войско встречали наглухо закрытые ставни, запертые на засов двери. Солдаты Нахтшеера, видавшие виды ветераны, которые давно состояли на службе у воеводы-тирана Мальборка фон Драка, получали своеобразное удовольствие от того, какой страх они вызывали в крестьянах. Для них эти люди были вроде бессловесных животных, рожденных, чтобы повиноваться. Наемники аж из самого Нордланда и Солланда, они не испытывали ни капли сочувствия к народу Сильвании. Вот почему их нанял граф фон Драк. Чужеземные войска без колебания пойдут на любую жестокость. Тощий человек в красновато-коричневом плаще, сопровождавший одетых в черное бойцов, уже начинал жалеть, что не может разделить их холодное презрение к жителям Вартенхофа. Солдатам было легко смеяться над страхами крестьян, над бессильной злобой, что загоралась в глазах людей при их появлении. Для них город представлял собой лишь очередной перевалочный пункт – место, которое можно оставить позади и забыть, когда минует кризис и когда им отдадут новый приказ. Они не считали Вартенхоф своим домом.

Винцент Рабе был в другом положении. Он провел всю свою жизнь в окрестностях Вартенхофа. Семья его издавна жила в этом городке. Отец служил у правящего князя лесничим, да и дед тоже. Винцент был пятым из рода Рабе, кто занимал этот пост, он управлял обширными владениями князя Вацлава Резачевичи. Несмотря на почетность этого положения, оно делало его смертельным врагом всех браконьеров округи. Впрочем, с недовольством браконьеров еще можно смириться, другое дело – презрительное отношение соседей.

Горькая улыбка появилась на худом лице Винцента, когда взгляд его упал на крест, нарисованный мелом на двери ближайшего домишки. С каждым днем оставалось все меньше соседей, которые презирали его за сотрудничество с Нахтшеером, и все меньше ушей, чтобы слушать, как он возмущается необходимостью иметь дело со злобными наемниками по распоряжению князя Вацлава.

– Тихо, как в могиле, – бросил какой-то солдат и плюнул в ледяную кашу под ногами.

– Ну да, ну да, – проворчал командир отряда, крепко сколоченный уроженец Остланда по имени Андреас. Волосы бойца разделял жуткий белесый шрам, оставленный ножом гоблина, когда он был еще мальчишкой. С пояса у него свисала целая коллекция зеленых кожистых ушей – в знак того, что он отомстил с лихвой.

По голосу Андреаса Винцент понял, что тому не по себе. Не нужно было обладать богатым воображением, чтобы понять, в чем дело. В Вартенхофе свирепствовала чума. В обычной ситуации Нахтшеер просто окружил бы пострадавший населенный пункт и обрек жителей на голодную смерть, но здесь, по причине стратегического расположения городка и влияния князя Вацлава в Дракенхофе, наемникам пришлось повнимательнее отнестись к участи Вартенхофа. На западе разжигал мятеж священник-ренегат, безумец, называвший себя Ванхалом. Фон Драки намеревались к началу весны использовать Вартенхоф как опорный пункт кампании против мятежников. Для этого им был нужен живой город, а не мертвый.

Андреас нахмурился, глядя на окаймляющие улицу дома. Он бегло коснулся высушенных гоблинских ушей, вытаскивая из-под пояса полоску кожи, на которой чернилами была набросана примитивная карта, обернулся и ткнул пальцем в один из домов. Наемники отпрянули при виде белого креста на дверях – знака того, что здесь есть зачумленные. Остландец повторил жест, на этот раз сопроводив его окриком.

Бойцы Нахтшеера привыкли к роли тюремщиков при обреченных селениях, но свыкнуться с новой работой сборщиков трупов оказалось нелегко. Исполнение приказа воеводы незамедлительно сжигать обнаруженные тела потребовало введения войск. Крепостные Сильвании были готовы вынести многое от своих знатных владетелей, но, когда их мертвецов лишили возможности упокоиться в садах Морра, это переполнило чашу терпения. Нескольких солдат ранили при попытке забрать трупы для сожжения в чумной яме на окраине. Горе могло обратить самого забитого крестьянина в разъяренного льва.

– Ты уверен?

Андреас обратил свой вопрос к Винценту. Его люди все еще не спешили приблизиться к двери, солдаты смотрели на лесничего с беспокойством и надеждой.

Винцент вздохнул. Даже среди новых товарищей у него не было друзей. Кивком он разрушил их надежды.

– Мирчу и его жену уже дня три никто не видел. Утром я стучал в их дверь: не ответили.

– Ломайте, – приказал Андреас.

Наемники мрачно воззрились на Винцента, но приказ исполнили. Чтобы разнести деревянную дверь, хватило одного удара. Сжимая мечи, солдаты бросились в дом.

То, что они обнаружили, заставило их кричать от ужаса так, что слышно было по всей улице. Винцент вслед за Андреасом побежал внутрь, чтобы выяснить, что вызвало подобную реакцию, и его тут же вырвало. Снова у бойцов Нахтшеера было преимущество перед лесничим: они не были знакомы с участниками кошмарного зрелища, не знали имен обладателей испачканных кровью лиц. Не смогли они опознать и обглоданные останки, разбросанные по полу, – останки чьего-то друга и соседа.

Чума жестоко выкосила Вартенхоф, но к ней прибавилось еще более страшное бедствие – голод. Грозный звездопад, обрушивший на Сильванию дождь из камней, окончательно приговорил город. Поля были перепаханы ядовитыми камнями, земля отравлена их испарениями. Всходы чахли на корню, скот болел. И без того скудный урожай погиб, так что горожанам стало попросту нечего есть и совершенно невозможно содержать наемников.

Поэтому неудивительно, что последние остатки продовольствия забрали князь Вацлав и Нахтшеер. Людей бросили на произвол судьбы, им пришлось жевать древесную кору и варить мерзких черных крыс, заполонивших город. Граф фон Драк теперь правил Вартенхофом не один, ему пришлось разделить власть с еще худшим тираном – Королем Голодом.

Из мрака хижины на солдат смотрел ужасный результат долгого недоедания. Застигнутые посреди страшной трапезы, потревоженные крестьяне бросились на Нахтшеер, размахивая костями и кровавыми ножами в измазанных кровью руках. Наемники пошли на трупоедов, безжалостно выкашивая их мечами.

Винцент наблюдал за происходящим, не в силах совместить воспоминания о людях, с которыми был знаком всю жизнь, с видом людоедов, которых убивали у него на глазах. Двигаясь, словно в кошмарном сне, он снял с пояса тяжелый топор и встал в оборону, когда на него бросилось с тесаком забрызганное кровью существо, прежде бывшее свинопасом Думитру. Топор раскроил каннибалу живот, и тот с воем рухнул на пол.

Андреас пронзил мечом горло Думитру, заглушив вой умирающего. Остландец с мрачным видом вытер клинок о сапоги мертвеца, сшитые из козлиных шкур. Потом с отвращением оглядел сцену резни.

– Всех в яму, – приказал он и отвернулся, собираясь уходить.

Андреас застыл на полушаге, лицо его побледнело под цвет шрама на голове. Другой боец посмотрел туда, куда устремил взгляд командир. Винценту стало дурно, когда он понял, что же так устрашило закаленных воинов.

По полу были разбросаны обглоданные кости Мирчи. Пиршество каннибалов длилось явно не менее часа, и в том, что осталось, уже не должно было быть ни следа жизни. Однако же под недоверчивым взглядом солдат останки шевелились! Движимые отвратительным, непостижимым подобием жизни, они силились подняться с пола на обрубке руки, а рот открывался и закрывался, как у вытащенной на сушу рыбы. Глаза вращались, пригвождая взглядом тех, кто на это смотрел.

Не дожидаясь распоряжения Андреаса, солдаты выскочили на улицу. Вскоре постройка пылала, подожженная одним из них.

У них на глазах пламя охватило дом и его кошмарных обитателей, и только тогда бойцам стало легче. Винцент нуждался в утешении, но безрезультатно. Солдаты здесь не жили и не задумывались о том, что увидели, они просто все разрушили и забыли.

У Винцента такой возможности не было.

– Лучше не спрашивать почему.

Так сказал Винценту один из немногих обитателей Вартенхофа, которых он еще мог считать друзьями, хотя, по идее, лесничего князя Вацлава и самого искусного в Вартенхофе браконьера могла связывать лишь лютая вражда. Отец Винцента не мог изловить Шаларди Дожа, и сын его преуспел ничуть не больше. Из вражды выросло некое странное взаимное уважение. Винценту по-прежнему вменялось в обязанность поймать Шаларди, и, разумеется, тому всячески хотелось избежать ареста. Но это не мешало им двоим восхищаться друг другом как профессионалами своего дела.

Винцент покачал головой и пригубил жидкого пива, которое ему подал хозяин, когда он заявился в хижину Шаларди и начал рассказывать о кошмарных событиях того вечера.

– Не могу я это так оставить, не понимаю, почему боги допустили… этот ужас.

Шаларди расхаживал по скудно обставленной комнате, сложив на тощем животе руки с длинными ловкими пальцами.

– Голодные вопросов не задают, просто берут, и всё, – философски заметил браконьер.

– Не в том дело… это другое… то, мертвое, оно пыталось двигаться, пыталось жить.

– Даже священникам неведомы пути богов, – сказал Шаларди, принужденно смеясь. – Я вот всю жизнь развлекаю Ранальда, но не могу быть уверенным, что бог-плут убережет меня от твоих ловушек!

Шаларди понял, что эта попытка разрядить ситуацию успеха не имела. Он помрачнел и уселся на табурет напротив Винцента.

– Слышал, о чем они толкуют? Про Ванхала, ну? Что он некромант и повсюду, где появится, поднимает мертвых из могил? – Он горько усмехнулся. – Можно подумать, простой человек сможет противостоять фон Дракам.

Винцент внимательно посмотрел на друга.

– И что? Зачем кому бы то ни было вызывать такие ужасные силы?

Браконьер пожал плечами.

– Он – зло. Или напрочь безумен. Или то и другое сразу. – Шаларди помрачнел и уставился в пол. – Может, потерял кого-нибудь и готов вернуть любой ценой.

Лесничий невольно вздрогнул, ощутив боль в голосе друга. Шаларди потерял обоих сыновей и жену, когда на Вартенхоф обрушилась чума. Из близких у браконьера осталась лишь старуха-мать.

– Еще на час, – сказал Шаларди. – Еще на день. Разве за это нельзя отдать все на свете?

Винцент поднялся с табуретки, все тело его было напряжено. Мало кто мог расслышать этот слабый скребущий звук, но Винцент провел жизнь в лесах, и слух его был обострен. Он мог разобрать это лихорадочное шуршание, которое, как он знал, вызывают вовсе не крысиные когти.

Шаларди схватил друга за руку и подался на звук.

– Прошу, оставь ее мне. Она – всё, что у меня есть теперь.

Ужас стиснул сердце Винцента, он вырвался и бросился прочь. На миг замер, глядя на пол. Как часто лесничий искал место, где прятался Шаларди, тайное хранилище, где тот складывал шкурки? Теперь он его нашел.

И горько об этом жалел.

Шаларди не стал его останавливать, когда Винцент стиснул пальцы на краю потайной двери в полу. Браконьер молча смотрел, как лесничий обнаруживает скрытое убежище и его единственного обитателя.

Тощие бледные руки потянулись к Винценту, когда он открыл дверь. Он увидел пятна чумы на гниющей плоти и почувствовал запах болезни, перекрывающий даже вонь разложения. Было яснее ясного, как именно умерла мать Шаларди.

– Тот, кого ты видел, – не первый, – сказал Шаларди тихо, но решительно. – Были и другие. Некоторые считают, что из-за случаев людоедства, что это наказание, ниспосланное нам Морром, другие кивают на колдовство Ванхала, желающего завладеть Вартенхофом. Кому-то кажется, что это яд, который принесли падающие звезды. – Браконьер встал и посмотрел другу в глаза: – Мне без разницы, что это – оно вернуло мне мать.

Он приблизился к Винценту, и в руке у него был кинжал. Лесничий осторожно попятился подальше от друга и от подпола, где скребла стены его мертвая мать.

– Шаларди… – Винцент говорил тихо, пытаясь успокоить браконьера, и при этом пятился, стараясь не свалиться в подпол. – Это… оно… разве ты не видишь, как это ужасно?

Браконьер остановился, задумавшись над вопросом друга. Взгляд его помутился.

– Да. О да, я знаю. Я со всем этим столько недель прожил. – Он посмотрел на кинжал, который держал в руке и которым так часто свежевал пойманных в силки кроликов. – Ужас – это все, что нам осталось.

– Пожалуйста, Шаларди, не сходи с ума!

Браконьер печально улыбнулся.

– Мы же дружили, верно? – Он поднял глаза к потолку. – Все эти годы – и ты ни разу меня не поймал, и вот теперь у тебя есть кое-что, чем можно порадовать князя Вацлава.

– Ему не надо об этом знать, – сказал Винцент. – Никому не надо, но мы все-таки не должны… Это нечто внизу больше не твоя мать.

Шаларди покачал головой.

– Думаю, ты мог бы солгать ради меня. Скажи, тех, кто прячет чудовищ, вешают? Или за такой проступок вы сжигаете? Я бы не позволил тебе рисковать.

Он выронил кинжал на пол и шагнул к люку.

– И потом, оно все равно похоже на маму.

Винцент хотел остановить Шаларди, но было поздно. Браконьер рухнул вниз, в подпол, в когтистые лапы обитавшей там нежити. Выбегая из хижины, Винцент думал, что крики друга будут теперь всегда звучать у него в ушах.

Прежде чем в следующий раз прозвонил колокол, он вернулся с Андреасом и патрульными из Нахтшеера. Дом Шаларди и обитавшее в нем разлагающееся чудовище были преданы огню. Ужасный погребальный костер для человека, не смирившегося с жестокостью Короля Смерти.

То, что случилось у Шаларди, повторилось за последующие дни много раз. Чума не закончила опустошать Вартенхоф, и, едва Нахтшеер помещал жителей очередного дома на карантин, заболевал кто-нибудь еще. Дважды в день по улицам проезжали телеги с мертвыми телами, сваленными словно дрова, – они направлялись к чумной яме. И все же много трупов оставалось без погребения – те, о ком некому было побеспокоиться, если их не найдут, и те, о ком родня заботилась… слишком сильно. Несколько раз Нахтшеер обнаруживал потайной чердак или запертую комнату, где семьи прятали мертвецов, слишком напуганные чумой, чтобы отдать своих близких.

Такие сцены были особенно ужасны, если трупы, пошатываясь, выходили из убежищ, оживленные кошмарным подобием жизни. Гнилыми пальцами с отросшими ногтями они замахивались на живых, даже на тех, кто так сильно любил их при жизни. Винцент сам видел, как одну женщину разорвали на части гнилыми зубами собственные дети и как сморщенные останки старца впились в горло родного сына.

Шли дни, и не было спасения от ужаса, обрушившегося на Вартенхоф. Один за другим начали пропадать бойцы Нахтшеера. Кто-то дезертировал, решив, что даже золото – недостаточная компенсация за то, что от них требуется. Кого-то убили отчаявшиеся безумцы, схватили каннибалы или зарезали мародеры. Впрочем, многие умерли собственно от чумы.

Чувство долга привязывало Винцента к уцелевшим, по крайней мере, покуда провидение не вовсе позабыло о нем. Ему повезло избежать судьбы, настигшей многих его товарищей. Дома же было все не так благополучно. Однажды утром его жена Миркалла обнаружила на горле и под мышками зловонные черные язвы. Чума пришла за ней.

Винцент видел, как чума уничтожает своих жертв за считаные часы, но в остальных огонь жизни мог теплиться не один день. Он знал, что надежды нет, что те, кого коснулась болезнь, обречены на смерть. Его долгом перед горожанами было сообщить о болезни Миркаллы и вызвать Нахтшеер, чтобы на дверях начертили белый крест и тем предостерегли соседей.

Нарушение правил далось ему нелегко. Это был страшный груз, который давил на плечи Винцента, заставляя повиноваться приказам воеводы и князя. Дерзость систематически выбивали из умов сильванских крестьян, наказывая их кнутом и мучая голодом. У людей такого положения, как Винцент Рабе, покорность была уже на уровне инстинкта.

И все же, глядя в глаза жены, он видел, как сквозь боль, пожирающую ее плоть, тлеют последние огоньки любви к нему, и знал, что не сможет обречь Миркаллу на адское пламя чумной ямы. Сказать кому угодно о болезни жены значило обречь ее на такую участь. Собравшись с духом, противясь долгу перед князем Вацлавом, Винцент решил, что обязательства перед любимой женщиной важнее всего, что могут от него ожидать благородный господин и такие же крестьяне, как он сам.

Все то время, пока жена болела, лесничий оставался рядом с ней, пропуская службу в Нахтшеере. В ужасных рейдах по городу не было смысла. Что бы они ни делали, самые безжалостные меры не возымели ни малейшего влияния на распространение чумы. Это был совершенно напрасный, бесплодный труд. Оставшись с Миркаллой, Винцент, по крайней мере, мог немного облегчить ее участь, убедиться, что она не попадет в царство Морра одна, никем не оплаканная.