Текст книги "Войны скавенов. Черная чума"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 69 страниц)

Мальборк отступил на шаг назад, продолжая одной рукой сжимать висящий на поясе кинжал.

– Я о тебе слышал, – сказал он. – Ты – создание Ванхала, его приспешник. Ты тоже грабил мои земли и крал моих людей из могил!

– Из могил, которые вы столь любезно заполняли, – парировал Лотар, склоняя морщинистую голову в знак признательности. – Но я забрался так далеко не для того, чтобы размышлять о прошлом, ваше превосходительство. Я пришел, чтобы обсудить будущее.

– И что за требования предъявляет мне Ванхал? – спросил Мальборк, стараясь, чтобы в голосе не было слышно страха.

Сейчас, когда скавены принюхивались к границам его земель, а Штирланд становился все назойливее в своих требованиях о пошлинах и десятине, не хватало только, чтобы из Ванхалденшлоссе вылезли бессмертные легионы некроманта.

Лотар моргнул, удивленный вопросом воеводы, и рассмеялся.

– Ванхал ничего не требует. Если бы он мог, он взял бы то, что хочет. – Он воздел костлявый палец в знак важности своих слов и повторил: – Если бы мог. Но, боюсь, мой наставник еще не оправился от своих трудов. Уничтожение скавенов, убийство их колдуна-жреца, изменение пространственно-временных течений взяли свою дань с Ванхала.

Мальборк выпустил из руки кинжал и нахмурился, охваченный острым приступом интереса.

– А чего хочет Лотар фон Диль? И зачем?

Уроженец Мордхейма одарил Мальборка очередной омерзительной улыбочкой.

– Я пришел предложить вам свои услуги. А вы взамен обеспечите мне некоторую компенсацию.

– Какую компенсацию?

Лотар театрально взмахнул изможденной рукой, из его ладони вырвался поток мрака. Через несколько мгновений мрак превратился в крошечную, но очень точную миниатюрную копию изогнутых зубчатых стен Ванхалденшлоссе.

– Мне нужна башня Ванхалденшлоссе, – сказал некромант. – Башня и обещание не вмешиваться в мои занятия. – Из тощего тела некроманта вырвался жуткий смешок. – И я могу потребовать доставить мне кое-какой материал.

Воевода с враждебным подозрением уставился на своего гостя. Он догадывался, о каком материале говорил некромант и какие непристойности будут вершиться в Ванхалденшлоссе.

– И что за услуги я приобрету за эту компенсацию?

Лотар прищелкнул пальцами, рассеивая миниатюрный фантом.

– Как я уже сказал, Ванхал сейчас восстанавливается после своих трудов. Он ослаблен. После битвы он может поддерживать лишь жалкую тысячу своего легиона и горстку зомби-драконов. Разве вас не удивляет то, что он не покидает своего замка? Почему его нежить перестала угрожать вашим городам и деревням?

– Стало быть, вы хотите сказать, что сейчас самое время нанести удар? – Мальборк презрительно скривил губы. – Если это так просто, почему бы вам самому от него не избавиться?

– Вы меня неправильно поняли. Я сказал, что Ванхал восстанавливается. Он уже восполнил огромный уровень утраченной силы.

Лицо Мальборка потемнело от гнева, который вытеснил страх, вызванный жутким явлением Лотара.

– Значит, вы говорите, что уже слишком поздно наносить удар! – Он в отчаянии потряс кулаком.

Лотар в ответ лишь улыбнулся.

– Теперь уже поздно. Но я очень внимательно наблюдал за восстановлением хозяина. Теперь я лучше понимаю его способности. То, на что он способен, и то, что снова может его истощить и сделать уязвимым. Подходящий кризис, конфликт, чтобы выманить его из логова…

– Я не стану рисковать своей армией ради какой-то глупой затеи, – прорычал Мальборк.

– Значит, мы не станем использовать вашу армию, ваше превосходительство, – с хитрым блеском в глазах согласился Лотар. – Между нами, я уверен, что мы сможем обратить гнев Ванхала на другого противника. Что вы скажете насчет вашего сеньора, великого графа фон Оберройта?

Мальборк поразился коварству некроманта. Натравить одного врага на другого? Кто бы ни взял верх, истинным победителем окажется Сильвания!

– Похоже, вы уверены в своем влиянии на хозяина.

Лотар пожал плечами.

– Пока он восстанавливается, он зависит от меня в мелочах. Например в том, чтобы позаботиться о захватчиках. Я легко могу сказать ему, что угроза исходит из Штирланда или из Сильвании.

В глазах графа снова мелькнуло подозрение.

– И все, что вам нужно, – это башня?

– Башня, возможность проводить исследования и ваши солдаты для защиты от тех, кто может иметь смутное подозрение о моих исследованиях. – Лотар помолчал, на мгновение уставившись в потолок, а затем продолжил, словно вспомнив некую незначительную деталь, которая почти ускользнула у него из памяти. – Мне также понадобится одна безделица, небольшая безделушка, найденная в инквизитории Верены в Мордхейме. Определенные… скажем так, враждебные концентрации идеологии мешают мне добыть ее самому.

– Колдун не может вторгнуться в святую землю, – усмехнулся Мальборк.

– Что-то в этом роде, – небрежно признал Лотар. – Но я думаю, что мою просьбу разумно выполнить. На тот случай, если Ванхал одержит верх над другими вашими врагами. Никто из нас не хочет, чтобы он вернулся. Эта безделушка обеспечит невозможность его возвращения.

Мальборк тщательно обдумал слова некроманта и кивнул.

– Обсудим наши планы поподробнее, чародей. Возможно, мы придем к соглашению.

Два дворянина спокойно строили планы предательства и козни в безопасном уединении Красного Шпиля. И не подозревали о прячущихся за стенами паразитах, обладающих слухом достаточно острым, чтобы уловить каждый нюанс их интриг. Оскалив клыки, крысолюды слушали и строили планы собственной мести.

Глава третья

Драквальд, 1119

Мандреду казалось, что он следует за белым волком через лес уже несколько часов. Всякий раз, когда он начинал чувствовать себя глупо и в его разум закрадывалось сомнение, бегущий впереди зверь останавливался и оглядывался. В его пронзительных голубых глазах было столько ожидания, что нобиль снова ощущал в себе волну решимости. Куда бы ни вел его волк, граф твердо решил увидеть конец этой дороги.

Солнце клонилось к закату, бледный осколок Маннслиб только начал отбрасывать серебристые лучи на тенистый лес. Прохладный свежий ветер стонал в кронах деревьев и шуршал сухими листьями по земле. Белый волк трусил впереди, его светлая шкура была яркой, как маяк во мраке. Внезапно он побежал быстрее, оставив Мандреда далеко позади. Дворянин встревожился. Он чувствовал, что куда бы ни вел его зверь, эта цель где-то близко. Он боялся, что если потеряет волка сейчас, то уже никогда не узнает его тайны.

Придерживая одной рукой ножны меча, чтобы оружие не билось о ногу, Мандред бросился следом за волком. Зверь перешел на ровный бег, с невероятной грацией петляя между деревьями. Вскоре Мандред окончательно потерял волка из виду. Еще несколько мгновений он продолжал бежать, надеясь снова напасть на след зверя. Затем разум взял верх, и граф остановился. Он один в сумеречном лесу преследовал создание явно сверхъестественной природы. И идиоту было ясно, что продолжать погоню глупо.

Расстроенный и злой от того, что позволил волку так далеко увести себя от известных троп, Мандред огляделся. Деревья и кусты вокруг выглядели так же, как и все остальные в Драквальде, но он вспомнил старую примету: мох растет только на северной стороне дерева. А может, на южной? Как бы то ни было, если только какая-то причуда богов не заставит солнце сесть на востоке, он сможет сориентироваться, определив, с какой стороны растет мох.

Едва он опустился на колени, чтобы осмотреть одно из деревьев, как увидел пещеру. Выступающая из лесной подстилки поверхность скалистой каменной глыбы была почти полностью скрыта листовым опадом и травой; если бы не мрачная темнота входа в пещеру, ее было бы непросто заметить. Присмотревшись, он заметил в глубине темноты тусклое мерцающее свечение – свет чьего-то костра.

Мандред вытянул из ножен Кусаку. Огонь свидетельствовал о присутствии разумного существа, совершенно не похожего на волка, за которым он так долго следовал. Ему пришло на ум, что самой приятной перспективой в сложившихся обстоятельствах может быть банда разбойников: по крайней мере, они – люди. Но, скорее всего, пещера кишит гоблинами, или же в ней засела стая отставших скавенов. Последняя мысль поразила его своей иронией и заставила рассмеяться.

Он тихо приблизился к пещере и насторожился, пытаясь расслышать хоть что-нибудь – скрипучий шепот гоблинов или отвратительное шипение скавенов. Единственным звуком, вознаградившим его усилия, было мирное потрескивание костра. Покрепче сжав меч и пробормотав молитвы Ульрику и Таалу, Мандред двинулся в темноту.

Маленький костерок горел в небольшом углублении, вырытом в полу в глубине пещеры. В прерывистом свете пламени было видно, что здесь обитает какое-то разумное существо. С каменной крыши свисали пучки трав, пол был устлан звериными шкурами. У одной из стен лежало множество выдолбленных тыкв, плетеных корзин и старых костей – их расположение предполагало разум, выходящий за рамки глупых причуд гоблинов и звериных импульсов зверолюдов-горов.

Мандред подошел к корзинам и тыквам. Вынув пробку из одной из тыкв, он обнаружил внутри целую коллекцию волчьих клыков. На каждом клыке был вырезан знак – руны, известные ему по древнейшим тевтогенским реликвиям.

– Хочешь, чтобы тебе открылась твоя судьба?

От неожиданности Мандред выронил тыкву, клыки рассыпались по разостланным на полу шкурам. С мечом наготове он впился взглядом в темноту у входа в пещеру.

Заговоривший вышел из теней и неслышным шагом скользнул навстречу. Мандред с изумлением уставился на красивую женщину, замершую в свете костра. Высокая, мускулистая, с длинными волосами невиданного светло-серебристого оттенка. В ее лице было нечто неподвластное времени, сочетание силы и мягкости, будоражащее сердце. Ее облик был выше мирских идеалов принцесс и королев, он бросал вызов смертным законам взросления и старости. Будь Мандред жрецом и имей честь общаться с богиней Реей, пожалуй, он сказал бы, что лицо женщины, на которую он сейчас смотрел, походило на лицо богини.

– Вижу, ты уже бросил кости, – заметила женщина, направляясь к Мандреду.

Она подошла так близко, что он ощутил мускусный запах ее волос. На ней было простое одеяние из оленьей шкуры, перетянутое в талии пояском из высушенных кишок. Короткий подол не скрывал коленей. Пышные складки плаща из волчьей шкуры, стянутые на шее застежкой с лунным камнем, обнимали плечи. Она не носила обуви, но Мандред не заметил на босых пальцах ни единого синяка или царапины.

С почти немыслимой для человека грацией она опустилась на колени и окинула быстрым взглядом выпавшие из тыквы волчьи зубы. Скользнула рукой по клыкам, переворачивая их легким движением ладони. Ее глаза заметались от руны к руне с голодным восхищением выслеживающего рыбу баклана.

– Они многое говорят о тебе, Мандред фон Цельт, – заявила женщина, одним взмахом руки собирая клыки в ладонь.

Едва она произнесла его имя, как охватившее его странное очарование рассеялось. Мандред покачал головой, не спеша возвращать Кусаку в ножны.

– Кто ты? – требовательно спросил он. – Ведьма?

Женщина улыбнулась, но не сдвинулась с места, продолжая стоять на коленях.

– Может быть, – промурлыкала она. – А может, слава Волка Зигмара такова, что его узнают даже в глуши.

Мандред раздраженно посмотрел на женщину.

– Я последователь Ульрика, – заявил он, – и не имею дел с ведьмами.

Женщина потянула вниз одеяние из оленьей шкуры, обнажив выпуклые груди и вытатуированный между ними символ. Это был знак Ульрика с волчьей головой, тот самый символ, который был вплетен в церемониальные одежды самого Ар-Ульрика.

– Есть много способов следовать за Белым Волком, – сказала она, и от ее слов по спине Мандреда пробежал холодок. Случайно ли она назвала Ульрика этим титулом? Неужели она каким-то образом знает о том странном пути, который привел его в ее логово?

Мандред отвел взгляд и махнул рукой в сторону ведьмы.

– Прикройся!

Услышав приказ, она клокочуще рассмеялась, но сделала как он просил.

– Тебе привычно насилие, ты имеешь дело со смертью и резней. Ты – воин, пропитавшийся кровью врагов, но ты бледнеешь от наготы, – насмешливо бросила она.

– Существуют такие вещи, как порядочность и пристойность, – парировал ее выпад Мандред. – Это то, что делает людей цивилизованными. Это ставит нас выше животных… и ведьм.

Женщина перекатила клыки в ладони, и по пещере эхом разнеслось жутковатое пощелкивание.

– Можешь звать меня Хульда, – заявила она. – Я – Вой Ульрика. В лучшие времена многие искали у меня совета. Теперь таких осталось совсем немного.

Мандред уловил печаль в ее словах и ощутил странное сочувствие.

– Чума унесла многих, – заметил он, впервые задумавшись об истинных масштабах того, что было утрачено за время чумы.

Число жертв ужасало, но теперь он размышлял о том, что еще было утрачено вместе с этими жизнями: древняя мудрость и традиции, уничтоженные вместе с людьми, которые их хранили. Вот – традиция лесного оракула, особенность этой части Драквальда. Сколько осталось тех, кто хранит ее? Сколько из них погибло от болезни или пало от лап скавенов, последовавших за чумой?

Хульда перестала перебирать клыки в ладони.

– Чума унесла многих, – согласно кивнула она. – Некоторые погибли из-за болезни, некоторые – от страха. – Склонив голову на бок, она некоторое время изучала Мандреда. – Клыки сказали мне, где ты был, граф Мидденхеймский. Я видела дорогу, по которой ты сюда добрался… и зачем. – Внезапно она метнулась через пещеру, подхватила тыкву и возвратила в нее клыки. – В тебе живет ужасный голод, Волк Зигмара, – сказала она. – Ненависть, пылающая жаждой крови, но кровью ее не утолить.

– Как я могу вести людей? – воскликнул Мандред, и в голосе его зазвучали нотки отчаяния. – Как смею я просить их следовать за собой, если могу им предложить одну лишь ненависть?

Хульда снова запустила в тыкву пальцы, вынув один клык. Протянула его Мандреду, показывая вырезанную на зубной эмали руну.

– Это твой знак. Я увидела его, когда клык упал на пол. Его называют Зимним Пламенем – это огонь, который замерзает, холод, который обжигает. Никогда мне не доводилось видеть, чтобы эта руна соответствовала человеческой душе. Это говорит о величии.

– Я не нуждаюсь в величии, – покачал головой Мандред.

– Люди не выбирают судьбу, ее назначают боги, – возразила Хульда. – Судьба человека записана в звездах, горах, песнях птиц и волчьем вое. Отрицать судьбу – величайшее оскорбление богов. – Хульда улыбнулась ему с удивительной нежностью. – Маленький человек ищет величия, жаждет его, лжет и убивает, чтобы его украсть. Великий человек избегает величия, прячется, умоляет о том, чтобы оно перешло к кому-нибудь другому. Который из них – ты, Мандред?

– Но я – не вождь, – возразил Мандред. – Я всего лишь хочу убивать скавенов. У меня нет ни надежды, ни будущего, которые я мог бы предложить своему народу. Твои кости верно сказали тебе: все, что есть в моем сердце, – это ненависть. А люди заслуживают большего.

Хульда поставила тыкву.

– Так дай им больше. Дай больше себе! Стань Зимним Пламенем, используй пламя ненависти, чтобы принести надежду, и холод ярости, чтобы построить будущее. В этом и заключается тайна руны: использовать силу, одновременно отрицая ее сущность.

– Но я – всего лишь человек, – настаивал Мандред, цепляясь за эту простую истину и отчаянно пытаясь отрицать чудо Священного Огня.

Хульда вскочила на ноги и одним прыжком оказалась рядом с Мандредом, вложив ему в руку клык Зимнего Пламени.

– Так стань чем-то большим! Судьба – это паутина, которая соединяет всех нас. Если одна нить рвется, вся паутина может разрушиться. Судьба всех людей может зависеть от того, какой ты сделаешь выбор.

Мандред сжал кулак и ощутил, как клык впился в ладонь.

– Это тяжкое бремя.

Граф вздрогнул. Ему показалось, что огромная тяжесть давит на него, угрожая размазать по полу пещеры. Почему-то ему казалось, что стоит выронить клык – и тяжкий долг тотчас исчезнет, а он станет свободным.

Мандред крепче сжал кулак. Хульда отступила на шаг назад, лицо ее вспыхнуло от восхищения.

– Вождь принимает верные решения, – сказала она. – Верные, а не самые легкие.

Ранним утром Мандред покинул пещеру. Удивительно, но всего через несколько минут он снова оказался на старой знакомой тропинке, той самой, которую покинул, пустившись в погоню за белым волком. Зверь водил его кругами или сам он попросту вообразил, что погоня была гораздо дольше, чем на самом деле? Мандред обернулся, чтобы взглянуть на пещеру Хульды, но деревья словно сомкнулись, уничтожив даже его собственные следы.

– Ваше высочество! – донесся страдальческий окрик откуда-то из леса.

Мандред узнал голос своего телохранителя Бека. Бросив последний взгляд в сторону, где, на его взгляд, должна была находиться пещера Хульды, граф приложил ладонь ко рту и окликнул рыцаря. И тут же услышал шум, который производили вооруженные люди, продирающиеся сквозь густой подлесок. Спустя всего несколько мгновений Мандред был окружен изрядно потрепанной, но все же испытывающей облегчение группой егерей и лесников. Бек, похоже, все-таки осознал свою несостоятельность и собрал для поисков тех, кто был знаком с лесом.

Мандред рассказал собравшимся вокруг него людям о своей погоне за белым волком. Однако, дойдя до момента обнаружения пещеры, граф поймал себя на мысли, что не хочет упоминать о Хульде. Вместо этого он лишь сказал, что не знает, кто мог разжечь огонь или обитать в пещере.

Он договорил, и люди вокруг поздравили своего предводителя с приключением и его счастливым завершением. И лишь Безумный Альбрехт, опытный браконьер и охотник, явно чувствовал себя не в своей тарелке. Уроженец Драквальда, он утверждал, что знаком с этими лесами лучше любого из них. Он торжественно сообщил Мандреду, что ему просто повезло выбраться из леса живым.

– В Мидденланде, возможно, белый волк – это доброе предзнаменование, – объяснил Альбрехт, – но в Драквальде это дурной знак. Издавна среди обитателей леса ходят слухи о кровожадном чудовище, которое скрывается под личиной белого волка. Это очень хитрый зверь, неуязвимый для оружия смертных. На протяжении жизни многих поколений он бродит по этим лесам, и в полнолуние его ужасный вой слышен даже на улицах Карробурга.

Бек коротко рассмеялся в ответ на рассказ браконьера.

– Детские сказки, – бросил он. – Неплохая басня, чтобы удерживать людей подальше от мест, где много дичи, а?

Остальные рассмеялись над шуткой.

Мандред не присоединился к веселью. Он оглянулся на темный лес, вспоминая о том, что пережил. Взвесил слова Альбрехта.

И задумался.

Альтдорф, 1121

Стоя на балконе и глядя на дворцы знати и богачей, он никогда не уставал ощущать свое величие и превосходство. Все они принадлежали ему. Не кто-то один, а все сразу. Иллюзия обладания и собственности была полезным обманом, поддерживающим старый порядок – гибкий, послушный, самодовольный и забывчивый, в то время как мир вокруг них неуклонно и неумолимо рушился.

Правда, дворяне и аристократы все еще обладали большой властью. Даже в разгар кризиса и чумы их богатство вызывало уважение. Слишком многие простолюдины привыкли подчиняться своим хозяевам с голубой кровью. Рабство было единственным, что они когда-либо знали, честолюбие удалили из их умов, как бычка-мутанта удаляют из стада. Они слишком боялись перемен, чтобы позволить себе стремиться к чему-то большему. Достаточно было посулить им еду и кров, чтобы напрочь убить их гордость и задушить мечты. Аристократы, как вампиры, пользовались благодушием простолюдинов.

Но мир менялся. Первые семена перемен были посеяны еще до того, как разразилась чума. Одержимый безжалостной жадностью император Борис Калета взрастил свой урожай: налог на солдат-простолюдинов – динстманнов. Не желая платить, многие дворяне попросту уволили находившихся у них на службе солдат, и в Империи появились тысячи озлобленных людей. Покорно служившие своим сеньорам простолюдины были с полным пренебрежением выброшены, когда их существование стало угрожать сокровищницам хозяев.

Большинство изгнанных динстманнов хлынули в Альтдорф, прося у самого императора еду и работу. Результатом протестов стали Хлебный марш и последовавшая за ним резня. Избежавшие этой резни рассеялись среди городского населения, и каждый из них нес слова революции и нового общества без аристократов и дворян, в котором человек будет получать место в жизни по делам своим, а не по происхождению.

Примером такой философии являлся Адольф Крейссиг. Простолюдин по происхождению, он возвысился до командора кайзеръягеров, превратив эту структуру в тайную полицию императора Бориса. Его положение настолько упрочилось, что он женился на уроженке рода Торнигов – знатных землевладельцев из Мидденланда. Когда император Борис бежал из Альтдорфа в убежище в Карробурге, именно Крейссиг был назначен регентом Империи.

Крейссиг улыбнулся иронии этого титула. Теперь, когда бразды правления были у него в руках, а император так удачно скончался от чумы, последнее, что он собирался делать, – это защищать Империю. Дюйм за дюймом он собирался разрушить ее и снова создать на свой лад. Регент был в долгу перед Борисом не только за полученную власть. Крейссига больше остальных посвящали в махинации императора. Борис стал правителем еще ребенком, посаженным на трон графами-курфюрстами, и был тогда молод и слаб – полная противоположность пожилому и деспотичному Людвигу II. Однако у Бориса оказался отличный инстинкт выживания. Будучи слабым, он использовал окружающих, натравливая их друг на друга и вынуждая использовать собственную силу против самих себя. Император Борис стал тираном, незаменимым арбитром между соперничающими князьями и властителями. То, что многие такие соперничества подогревались самим императором, казалось, никогда не приходило в голову тем, кем он манипулировал.

То, что столь хорошо работало на императора, теперь отлично служило регенту. Крейссиг командовал атакой, приведшей к Хлебной резне, чем заслужил уважение знати – во всяком случае, то уважение, которое они могли оказать простолюдину. При этом он также тщательно культивировал волнения, распространяемые выжившими. Сперва это был просто способ утвердить власть кайзеръягеров, продемонстрировав наличие врага, который доказывает необходимость тайной службы. Позже, когда Бориса не стало, Крейссиг начал проявлять больше интереса к движению простолюдинов. Он добился престижа – такого, который только могла позволить ему знать. Герцог Видор и другие могущественные дворяне стремились всячески ограничить власть Крейссига как регента. Но угроза народных волнений и восстаний душила их усилия. Затем, почти как дар Провидения, случилось вторжение скавенов. Бывшие союзники Крейссига оказались не просто горсткой мутантов-дегенератов и продемонстрировали куда большую двуличность, чем он мог себе вообразить. Их нападение на город едва не увенчалось успехом. Но атака была отбита, да так, что Крейссиг стал героем среди простолюдинов, человеком, который спас их от монстров, сошедших в реальность прямиком из легенд. Было бы несправедливым считать, что дворяне сдали бы Альтдорф и его жителей скавенам, но это чувство играло на существующих обидах. А агенты Крейссига всячески распространяли эту историю среди крестьян, чем способствовали усилению их подозрительности и недоверию к господам. Дворянство было вынуждено все больше и больше считаться с силой простолюдинов, на которых они всю свою жизнь смотрели свысока, считаться с силой крестьянской толпы, способной уничтожить даже старейших и величайших аристократов.

И именно Крейссиг – народный герой и замена умершего императора, человек, имеющий связи и с миром простолюдинов, и с царством аристократов, – один Крейссиг мог служить посредником между разрозненными группами. Он один должен был играть роль арбитра…

Крейссиг нахмурился. Это было не совсем так. В игре присутствовал еще один элемент. Храм Зигмара – важный инструмент, оказывающий ему поддержку среди простолюдинов. Благодаря усилиям регента зигмариты стали доминировать над другими религиями Альтдорфа. Благодаря хлебу, который храм раздавал голодающим массам, зигмариты заслужили благодарность простолюдинов и получили возможность проникнуть в каждый уголок города. Также образовалось прочное ядро фанатиков – тех, кто был свидетелями битвы у стен Великого собора Зигмара. Они с благоговейным трепетом рассказывали об отваге Верховного Теогониста на ступенях храма, о том, как он воздел над собой сверкающий священным светом могучий молот Торгрим. Именно они распространяли легенду о Даме Зигмара, которая призвала божественную силу, чтобы уничтожить скавенов и изгнать их из храма.

Крейссиг смотрел на серого кота, которого держал на сгибе руки, и думал о Даме Зигмара. Несомненно, она сыграла важную роль в этой победе. Ее магия, тайное знание о крысолюдах, способность разыграть благочестивую набожность и высокомерный аристократизм, словно фигуры на игровой доске. Кот, которого держал Крейссиг, был частью ее наследия, способом предупредить его, если поблизости окажутся шпионы скавенов. Несомненно, баронесса фон ден Линден сыграла важную роль в спасении Альтдорфа. Но она оказалась чересчур честолюбива. Она бы стала императрицей, и Крейссиг не питал иллюзий насчет того, что она оставит его рядом с собой, добравшись до трона. Она использовала бы все накопленное им за эти годы, извратив ради своих собственных целей.

Благодаря помощи Верховного Теогониста Газулгрунда Крейссиг сумел вырваться из пут ведьмы. Баронесса фон ден Линден как почитаемая Дама Зигмара стала героиней для горожан Альтдорфа, затмив собой и имперский дворец, и храм Зигмара. Ее колдовство было проклятием для жрецов-зигмаритов, а амбиции представляли угрозу для регента Империи. С помощью Газулгрунда Крейссиг устранил баронессу. Используя священные молитвы, чтобы скрыть от ведьмы свои намерения, он запер ее в крытой пасеке Бориса, и разъяренные пчелы убили ее.

Баронесса фон ден Линден исчезла. Оставался еще Газулгрунд. Крейссиг опасался влияния Верховного Теогониста на народ. Укрепляя храм Зигмара ради собственных целей, Крейссиг осознавал, что наделяет Газулгрунда все большей и большей властью. Становилось непонятно, кто от кого зависит – храм или дворец.

Крейссиг опустил взгляд и посмотрел с балкона на внушительные парапеты здания Правосудия. Под этой впечатляющей крепостью скрывались тайные подземелья кайзеръягеров. В одной из его камер был заперт залог того, что Газулгрунд будет делать то, что ему велят. Пока дочь Верховного Теогониста оставалась «гостьей» кайзеръягеров, священник принадлежал Крейссигу.

Через Верховного Теогониста Крейссиг управлял храмом. Через храм он правил простолюдинами. Через храм и простолюдинов управлял дворянами.

Со временем он будет контролировать всю Империю.

Верховный Теогонист Газулгрунд медленно пересек скудно обставленное помещение, служившее ему личным кабинетом, и подошел к маленькой плетеной клетке на небольшом боковом столике. Когда он протянул к животному руку, оно зашипело. Священник нахмурился, рассматривая покрытую черным мехом тварь. Между клириком и котом не было приязни. Согласно строгим храмовым канонам, кошки являлись признаками колдовства и дурных предзнаменований, посланцами Древней Ночи, заклейменными в апокалипсическом писании верховного храмовника Дира. Ни один жрец Зигмара не мог чувствовать себя комфортно рядом с кошкой, прочитав Дира. Животное, со своей стороны, чуяло враждебное отношение Газулгрунда и отвечало ему тем же, завывая и выпуская когти всякий раз при его приближении.

Содержание животного было проявлением покорности со стороны Газулгрунда, уступкой указу Крейссига. Опасаясь, что у скавенов могут оставаться шпионы в Альтдорфе, что они могут планировать второе вторжение, Крейссиг приказал всем высокопоставленным особам держать при себе кота. Зверь предупредит, если поблизости окажется скавен. Возражения Газулгрунда насчет того, что божественная милость Зигмара – это единственная защита, в которой нуждается храм, остались без внимания. Регент отправил в собор отряд кайзеръягеров, чтобы доставить кота Верховному Теогонисту, чем недвусмысленно дал понять, что не склонен вести дебаты. Тот факт, что он выбрал для священника черного кота – животное, еще более тесно связанное с Древней Ночью, было рассчитанным оскорблением, и это тоже не ускользнуло от Газулгрунда.

Священник пристально посмотрел в ненавистные желтые глаза и набросил на клетку тяжелое покрывало, скрывая животное из виду. Ему не нравилось напоминание о власти Крейссига, о его господстве над храмом. Он хотел говорить свободно, не ощущая на себе враждебного взгляда животного. И особенно этой ночью он нуждался в том, чтобы говорить свободно. Вернувшись к своему столу, Газулгрунд опустился в кресло и стукнул крошечным медным молоточком по бронзовому колокольчику. Резкая пронзительная нота эхом разнеслась по кабинету. В ответ медленно отворилась дверь, и в комнату заглянул бритоголовый монах.

– Я встречусь с ним сейчас, – сказал Газулгрунд, и каждое сказанное слово легло на него свинцовой тяжестью.

Чудовищность того, что он собирался сделать, последствия его приказа – он знал, что все это ляжет на него тяжким бременем.

Монах удалился. Дверь открылась шире, и вошел мужчина. Он был одет в черную кожу, от перчаток до сапог и длинного плаща. Тяжелый надвинутый капюшон скрывал в тени черты лица. С каждым шагом человека раздавался звон кольчуги. Когда дверь за ним закрылась, он поднял руку и откинул капюшон, открывая напряженные ястребиные черты.

– Для меня большая честь видеть вас, ваше святейшество, – сказал посетитель, преклоняя колено перед сидящим за столом священником.

Газулгрунд жестом велел ему встать.

– Возможно, вы не найдете особой чести в этой аудиенции, после того как узнаете, зачем я вас вызвал, – мрачно произнес он. – Мои слова испытают вашу решимость и до предела пошатнут вашу веру в господа нашего Зигмара. Те, кто стоял до вас на этом месте – благочестивые, честные люди, – в ужасе отшатнулись от моих слов. Если вы сейчас решите уйти, я не стану осуждать ни вашего мужества, ни вашей веры. Если вы останетесь, чтобы уделить мне внимание и выслушать мой приказ, знайте: последствия будут серьезными.

Он немного подождал, но посетитель не сдвинулся с места. В ястребиных чертах не проступило ни тени тревоги – лишь умеренное любопытство. На лице мужчины не было заметно и следов того трепета, который ему доводилось видеть у других. Газулгрунд посчитал это добрым предзнаменованием.

– Храмовый капитан Рейнхард Хольц, вы десять лет служили в ордене Серебряного Молота. Ваша карьера – это карьера чести и верности. Вы посвятили себя храму, чтобы выкорчевать врагов Зигмара и уничтожить их, какую бы отвратительную форму они ни принимали. Даркенбургский чернокнижник, Моррфельдский чернокнижник, отвратительный культ Пурпурной руки в Нульне – всех их вы разоблачили и уничтожили во имя Зигмара Всемогущего. – Газулгрунд пристально посмотрел на храмовника. – Сколь бы ужасен ни был враг, вы никогда не отклонялись от путеводного света Зигмара.