Текст книги "Войны скавенов. Черная чума"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 69 страниц)

– Я признателен тебе за помощь против этих шакалов, но, боюсь, у меня своя дорога. Мне нужно увидеть графа Гунтара.

Прежде чем Мандред успел отреагировать на столь удивительное заявление, в переулке у него за спиной послышался шум. На площадь вылетел Франц с мечом в состоянии полнейшей паники. Рыцарь остановился, увидев разбросанные по снегу тела. Он зло посмотрел на рейкландца, тот – на него.

– Ваша светлость, вы в порядке?

Рейкландец ошарашенно заморгал.

– Ваша светлость?

Мандред снял драную шапку.

– Принц Мандред Мидденхеймский.

Рейкландец встал навытяжку и поклонился.

– Рыцарь Отмар, бывший рейкскнехт, к вашим услугам, ваше высочество.

– Рад встрече, герр Отмар, – сказал Мандред. Пока что его интересовало не то, как вообще сюда смог добраться рыцарь из Альтдорфа, а кто все-таки проводит в город беженцев. А главное – как это выяснить раньше графа Гунтара.

– Теперь, когда мы знакомы, видимо, стоит выяснить, зачем ты хотел увидеть моего отца. И почему тебя хотят убить.

Глава девятая

Альтдорф

Форхексен, 1111

Плотные грозовые облака собрались над Альтдорфом, и стало темно, как ночью. Над императорским дворцом кружили вороны, и их карканье разносилось по улицам города. Суеверные горожане прятались в домах, скрываясь от вестников Морра. Перед лицом Черной чумы никто не хотел искушать мрачного бога.

Лишь в одном месте кипела жизнь. На Площади Вдов собралась огромная толпа – и знатных, и простолюдинов привлекло зрелище казни великого магистра. За всю долгую и славную историю рейкскнехтов на орден ни разу не ложилась тень обвинения в измене. Ни разу столь заслуженный и доблестный человек, как великий магистр Деттлеб фон Шомберг, не был приговорен к позорному публичному обезглавливанию.

Собравшиеся на Площади Вдов люди взволнованно переговаривались. После испуганного молчания, в котором они жили столько недель, пытаясь не достаться чуме, за этот предлог забыть об осторожности хватались с отвагой отчаяния. Обстановка напоминала карнавал, на котором и простые, и знатные смеются и поют вместе. Повсюду бродили торговцы, предлагая вялые фрукты и подгнившие овощи по заоблачно высоким ценам. Полурослики катали тележки: они продавали жареных крыс тем, кто был готов поставить экономию выше осторожности. В отличие от фруктов и овощей, крыс в Альтдорфе было вдоволь.

По всей площади были расставлены одетые в черное солдаты кайзеръягеров, державшие наготове алебарды и арбалеты. Командор Крейссиг собственной персоной стоял в сопровождении небольшого отряда стражи за деревянным помостом посередине площади. Низкорожденный Крейссиг торжествующе улыбался, глядя на собравшихся зевак. Доказав, что барон фон Шомберг – предатель, распустив и поставив вне закона рейкскнехтов, командор создал брешь в управлении Альтдорфом – брешь, которую должны были заполнить он и его кайзеръягеры.

Все еще улыбаясь, он перевел взгляд с шумной толпы на дворец императора. За стаей кружащихся воронов виднелся балкон, получивший прозвание «Показ предателя». Отсюда обитатель дворца мог смотреть прямо на Площадь Вдов и наблюдать за казнями. Император Борис был там, в роскошной черной мантии, на голове – золотая корона Сигизмунда Завоевателя. Крейссиг хмыкнул. Его радовало, что император решил посмотреть на казнь: уж он-то постарается устроить представление для его величества.

Толпа умолкла, когда подняли ворота имперского суда. Вышел отряд солдат, окружавший деревянную повозку. На ней, дрожа в драной льняной рубахе, со связанными за спиной худыми руками, скорчился человек, которого все хотели увидеть, – великий магистр фон Шомберг ехал навстречу своей участи.

За повозкой шагал мрачного вида шарфрихтер, имперский палач собственной персоной, Готтвальд Дрекслер. Весь в черном, в кожаном колпаке, скрывавшем лицо, он прошествовал по площади, словно первобытный демон. Меч Правосудия, чудовищный двуручный клинок длиной в рост человека, располагался за его широкими плечами, навершие было выполнено в виде серебряного черепа, на клинке виднелось выгравированное проклятие душе того, кто почувствует его лезвие на своей шее.

Крейссиг наслаждался тем, как притихла толпа. Он буквально ощущал исходящий от нее запах страха. В Альтдорфе Бориса Калеты страх – это власть. Фон Шомберг послужит другим примером – вот что ждет каждого, кто посмеет перечить императору… или Адольфу Крейссигу.

Дрекслер поднялся по ступенькам эшафота, словно порождение Ада. Оказавшись на помосте, он сбросил плащ, и стало видно, что мускулатура его более подходила бы огру. Каждый дюйм груди палача бугрился мышцами, от каждого движения по мощным рукам пробегала дрожь еле сдерживаемой силы. Из дыр в капюшоне смотрели лишенные малейшей искры радости черные глаза, словно выносившие приговор любому, на ком останавливались, и предупреждавшие: ты тоже можешь почувствовать на себе топор палача.

Фон Шомбергу пришлось помочь сойти с повозки – это сделали двое узников из подземелий. Великий магистр почти повис у них на руках, сотрясаясь от кашля, и они понесли его к помосту. Осужденного не ждал священник. После попытки бегства Крейссиг запретил кому-либо разговаривать с фон Шомбергом.

Приговоренного то ли провели, то ли дотащили до деревянной колоды посреди помоста. Его заставили опуститься на колени и положить голову на заляпанную выщербленную поверхность. Его пристегнули кожаным ремнем, лишая возможности увернуться.

Палач поднял огромный Меч Правосудия, держа его над головой и расхаживая кругами так, чтобы было видно всем. Потом он с силой погрузил меч в землю у основания помоста, словно это была рогатина, с какой ходят на кабана. У толпы перехватило дыхание – и от демонстрации силы, и от нарушения традиции. Дрекслер холодно посмотрел на застывших в ожидании Крейссига и его офицеров.

На миг толпа застыла в недоумении. Это что, палач отказывается провести казнь? В душах тех, кто сочувствовал рейкскнехтам, затеплилась надежда.

Но надежду эту уничтожила изощренная жестокость деспота. Из рядов офицеров Крейссига вышел сержант кайзеръягеров с огромным двулезвийным топором.

Убить фон Шомберга было мало – Крейссиг собирался унизить его, опозорить перед всем Альтдорфом. Обычай ясен, закон неумолим. Дворян казнили мечом, и лишь простолюдинов обезглавливали топором. Это понимали и знать, и простолюдины, такое оскорбление понял бы даже последний из последних.

Приняв топор, Дрекслер еще раз обошел эшафот. Заканчивая третий круг, он повернулся к узнику на плахе. Подняв топор обеими руками, он опустил сверкающее лезвие. Толпа выдохнула.

Площадь Вдов наполнили крики ужаса. Топор промахнулся, по крайней мере, частично. Острое лезвие рассекло шею фон Шомберга, но не обезглавило его. Узник забился в путах, из искалеченного горла доносилось ужасное бульканье. Кровь хлестала из раны, заливая эшафот.

Палач подался назад, положив руки на обух окровавленного топора. Он ждал почти минуту, пока жертва извивалась от боли, потом снова поднял топор и описал им смертоносную дугу.

В третьем ударе не было необходимости.

На миг Площадь Вдов снова погрузилась в тишину. Крейссиг наслаждался эффектом, который произвела на толпу намеренно неумелая казнь. Они это запомнят – и будут страшиться столь же бесславного конца.

И тут кто-то громко и внятно прокричал: «Позор!» Крик подхватили другие, и он перешел в возмущенный рев. Крейссиг явно переборщил – спектакль, который он устроил из казни фон Шомберга, не устрашил, но разозлил толпу. Кайзеръягеры старались сдержать народ, а на эшафот летели камни и кирпичи: возмущенные жители Альтдорфа мстили за ужасную смерть мученика.

Под градом импровизированных снарядов Крейссиг отступил за толстые стены Суда, за ним последовали палач и офицеры кайзеръягеров. Впрочем, прежде чем исчезнуть в воротах, командор оглянулся на дворец императора. Он был испуган и разъярен. На балконе не оказалось никого. Император Борис ушел во дворец, дистанцировавшись от Крейссига с его неудачной попыткой устрашить народ Альтдорфа.

Адольф Крейссиг видел, как все, чего он добивался, ускользает сквозь пальцы. Ничего, он получит все назад. Кого бы ни пришлось опозорить, бросить в тюрьму, казнить – он получит все назад.

Билорхоф

Ульрикцайт, 1111

Могильную тишину храма Морра нарушало лишь скворчание торфяного светильника. По мраморным стенам покойницкой тянулись черные тени, в которых прятались колонны. Выполненное из черного дерева изваяние ворона смотрело с насеста над воротами, ведущими в святилище, клюв был раскрыт в безмолвном крике. В стенах зияли темные ниши и дымились курильницы, проигрывая отчаянный бой с запахом смерти, исходящим от сваленных там трупов.

Покойницкая была переполнена сверх меры. Даже полный штат жрецов не успевал бы справляться с потоком жертв Черной чумы, а тем более – Фредерик ван Хал в одиночку. В мрачном расположении духа он едва ли не радовался, что многие жители Сильвании скатились в язычество. Если бы не тела, которые сбрасывали в болото, мертвые завалили бы всю покойницкую – и еще не все поместились бы. Для одного тут было слишком много работы, как бы он ни усердствовал.

Впрочем, в данный момент Фредерика не беспокоили мертвые горожане, лежащие в нишах в ожидании ритуала, который передаст их под защиту Морра. Не волновали его и десятки недавно умерших, которых утром привезут сборщики трупов. Его беспокоила лишь фигура, лежащая на каменном столе посреди покойницкой, с длинными светлыми волосами, разметавшимися вокруг все еще прекрасного лица.

Он принес сюда Аишу вопреки обычаю. Самоубийцы считались проклятыми душами, Морр их отвергал и посылал в адские глубины, где правил его брат-убийца Кхаин. Жители Сильвании верили, что тело самоубийцы привлекает упырей из леса, и несчастных закапывали на перекрестье дорог, сунув им в рот большой камень и переломав ноги лопатой.

Фредерика не беспокоили ни законы, ни обычай. Это была Аиша, его невестка, женщина, которая, останься он в Мариенбурге, возможно, значила бы для него еще больше. Священник был готов пойти ради нее на святотатство, спасти ее страдающий дух от позора безымянной могилы. Для нее он был готов даже на большее.

Фредерик посмотрел на черные свечи, разложенные вокруг тела. Он делал их почти целый день, и его все еще мутило от отвращения. Священник бросил взгляд на темные ниши, представляя скрытые в них искалеченные тела. Для служителя Морра делать такое было богохульством, но в книгах Аристида Ольта говорилось, что трупные свечи абсолютно необходимы для ритуала.

Фредерик отошел от стола, нервно хлопая в ладоши. Он долго изучал книги тайной библиотеки Ольта, изучал их – а ведь должен был предать огню. До сих пор у него не возникало искушения воспользоваться оккультными знаниями, ван Хал рассматривал это все отстраненно, как ученый, и не собирался осуществлять подобную мерзость на практике.

Для служителя Морра святотатством считалось даже думать о том, что сейчас делал Фредерик. Если бы чума не выкосила Черную Стражу, то его казнили бы за одни только нечистые помыслы. Слуги Морра были связаны со смертью и с миром, что недоступен живым, но магия, к которой обратился Фредерик, представляла собой нечто совсем иное. Это была не смерть, но кощунственный вызов ей. Это была не связь с миром «по ту сторону», но атака на врата, разделяющие миры.

Со стоном отчаяния Фредерик обогнул стол. Он поднял руку, чтобы сбросить свечи на пол, отвернуться от ереси, прежде чем свершится страшнейшее из богохульств, но увидел прекрасное лицо Аиши. Убежденность поколебалась, он снова испытал искушение. Вместо того чтобы сбросить свечи на пол, взял тростниковый факел и поджег конопляные фитили. Одна за другой свечи зашипели и ожили, их жуткое голубое пламя словно бы не рассеяло, а сгустило тьму в покойницкой.

Священник встал в ногах стола, глядя на закутанное в покрывало тело Аиши. Он коснулся своей ладони лезвием каменного ножа и сделал глубокий надрез, морщась от боли. Собственной кровью начертал на полу знак, вспоминая, как выглядят иероглифы Нехекхары. Достал из плетеной клетки красногрудую малиновку – священную птицу Таала, убийство которой – вызов богам природы. Фредерик на миг замер, потом свернул птичке шею и кинул жалкое тельце крысам, собравшимся у горы трупов.

Священник почувствовал, что в покойницкой стало холоднее – и это была не просто зимняя стужа. Этот холод просачивался прямо в душу – липкие пальцы темной магии и Древней Ночи. Фредерик почти видел, как эти пальцы тянутся из темноты, привлеченные ужасными кощунственными ритуалами. Он помедлил, глядя вниз на последний предмет, которого требовало заклинание Ольта. Священнику стало худо при мысли о том, что ему предстоит сделать. Укрепила лишь мысль, что он и так уже зашел очень далеко. Одним быстрым движением он подхватил желеобразный ошметок плоти, стараясь не представлять глазницу, из которой его вынул, и отправил в рот. Все тело сопротивлялось, когда он глотал эту мерзость, – и пришлось зажать рот кровоточащей ладонью, чтобы подавить тошноту.

Тут же сгустилась тьма. Фредерик чувствовал, как она хватает его за рясу, липнет к коже. Волосы на затылке встали дыбом, и было такое ощущение, будто он сунул голову в пасть ледяного тролля.

Фредерик стряхнул с себя ощущения, ползущие по телу и, словно ледяные когти, тянущиеся к душе. Он снова посмотрел на Аишу, и с губ потекли резкие звуки древнего языка исчезнувшего города Кхемри, чьи улицы обратились в прах за тысячу лет до рождения Зигмара.

Светильник вспыхнул и погас, осталось лишь голубое пламя трупных свечей и болезненное свечение Моррслиб, льющееся в комнату через единственное окно покойницкой. Фредерик застыл, когда нахлынули вызванные заклятием ужасные сущности. Шорохи и писки говорили о том, что крысы тоже испугались и разбежались прочь от нечистой энергии. Тело Аиши холодно фосфоресцировало. От ее сжатых губ начал тянуться дымок. Поднимаясь, словно разворачивающаяся змея, он обрисовал смутные очертания плеч, головы, бледное подобие конечностей и корпуса. Лишь в самом горячечном воображении могла родиться мысль о сходстве призрака с женщиной, которой он некогда был. В воздухе парило создание из теней и отсветов, воспоминание – не более.

Фредерик улыбнулся, глядя в лицо Аиши. Он забыл об ужасе и богохульстве. Имело значение лишь ее присутствие – и возможность поговорить с ней в последний раз.

– Аиша, – прошептал священник. Дым чуть качнулся.

Тонкий скрипучий голос, словно царапанье когтей по стеклу, разнесся по комнате.

– Есть двери, которые нельзя открывать, – сложились в сознании у Фредерика слова призрака. – Силы, к которым нельзя взывать. Остерегайся пробудить то, что не сможешь отпустить.

Фредерик смотрел на призрачное видение, и сомнения мучили его. Давил масштаб святотатства, стискивая его, словно удав, выжимая воздух из легких. Обращение к этой нечестивой магии было бы преступлением по любым меркам, но он – служитель Морра, тот, кто посвятил себя божественным обрядам захоронений.

– Есть союзы духа и ума, которые нельзя заключать, – предупредило видение. – Это ты владеешь Силой или она владеет тобой?

Фредерик закрыл глаза, стараясь не внимать предостережениям. Священник знал, что делает. Это было мерзко, противоестественно – но лишь на один раз, больше он не обратится к подобной магии. Она ему будет не нужна. Лишь единственный раз и лишь для того, чтобы в последний раз говорить с Аишей. Фредерик обратил свою волю на призрака, заставляя его прекратить.

– Зачем ты вызвал меня?

Фредерик оперся о стол, в последний момент вспомнив, что Ольт советовал ни в коем случае не выступать за черту нарисованных на полу знаков.

– Мне нужно было увидеть тебя, говорить с тобой. Мне было нужно, чтобы ты знала.

– Нет ничего, что нужно было бы сказать мертвым.

– Я должен сказать тебе о том, что чувствую. Должен сказать, что всегда любил тебя. Знаю, что тебе было нужно выйти за Рутгера, что так было лучше. Я никогда не оспаривал это решение и всегда был благодарен ему за то, что он сделал – и для тебя, и для меня. – Священник обернулся к святилищу. – Я положил Йохана в мавзолее храмовников, самом священном месте в саду. Там он упокоится в мире – и там же будет лежать твое тело. Я не дам им забрать тебя.

Дым снова качнулся, сразу как бы раздуваясь и сжимаясь.

– Тебе не надо было меня звать. Йохан и Руди ждут. Они зовут меня. Отпусти меня к ним.

Фредерик помотал головой, в глазах стояли слезы.

– Каждый раз, когда я видел тебя, каждый раз, когда я видел Йохана, я думал, как все могло бы быть. Мне нравится думать, что я мог бы сделать тебя счастливой. Хочу думать, что мог бы стать Йохану хорошим отцом.

– Он принадлежит Руди, – сказал призрак. – Он ждет вместе с отцом. Отпусти меня.

Священник едва не рухнул: слова привидения ранили его, словно ножом в живот. Все эти годы он думал, что Йохан – его ребенок. Он никогда не смел обсуждать это с Руди, не давил на Аишу. Фредерик всегда думал, что будет лучше, если Йохан не узнает. Было мучительно трудно молча смотреть, но тихое страдание придавало священнику сил. А теперь оказалось, что это ложь, – и осталась лишь гнетущая пустота.

В затуманенном горем мозгу вспыхнула тревога. Фредерик пристально посмотрел в бесформенное лицо призрака. Она второй раз сказала, что Руди ее ждет. Но брат жив, он просто не может ждать…

– Почему ты говоришь о Руди как о мертвом? – Гнев и ужас исказили лицо Фредерика. – Мой брат жив! Он жив!

– Руди ждет меня с Йоханом. Они зовут меня.

Ужас охватил Фредерика. Он только вчера расстался с братом, тот помогал ему перенести тела в храм. Не способна же чума так быстро подкосить купца. Кроме Рутгера, у ван Хала не осталось близких людей.

– Как это мой брат ждет в царстве Морра?

Дым колыхнулся. На миг блеснули глаза Аиши, умоляя священника о пощаде. Фредерик сжал руку в кулак, и снова кровь потекла на пол, усиливая черную магию, к которой он обратился.

– Руди пошел мстить за нашего сына, и Гавеманн ждал его.

Фредерик осел на пол. Трупные свечи вспыхнули и погасли. Они гасли одна за другой, и призрачный дым снова ушел в тело, лежавшее на столе.

– Черта пересечена, – прошептал призрачный голос. – Союз духа и ума растворил врата, которые больше не закрыть.

Священник даже не заметил, как исчезло видение. Он думал о брате.

И о человеке, который его убил.

Мидденхейм

Ульрикцайт, 1111

Ночь снова набросила мрачный покров на вершину Ульриксберга, ясный свет Маннслиб сражался с ужасным свечением Моррслиб. Костры часовых на стенах Мидденхейма выделялись на фоне темного неба, отмечая расположение ворот и сторожевых башен. Огни поменьше, мелькавшие за укреплениями, были фонарями часовых.

Из графского небольшого охотничьего парка, называвшегося Оствальд, Мандред изучал передвижение караульных. Принц присел на корточки под засыпанной снегом елью, ожидая сигнала, о котором говорил Отмар, – сигнала, который призовет контрабандистов к стене.

– Вы говорили, мы встретим еще людей, – прошептал Отмар на ухо мальчику. В отличие от Франца, рейкландец исхитрялся не называть его титул. Принц упорно отказывался сообщить отцу о своей вылазке, и это противоречило чувству долга рыцаря, так что в голосе того слышалось возмущение.

– Мы не знаем точно, будут ли они там, – шепнул в ответ Мандред. – Можем получить помощь позже, если понадобится.

Франц потер мозолистой рукой лысину, стряхивая снег. Рыцарю было неудобно, когда хоть что-то касалось его головы – снег, дождь, шляпа, даже собственные волосы были принесены в жертву этой чувствительности. Когда он волновался или беспокоился, голова начинала чесаться.

– Не нравится мне это, ваша светлость, – кашлянул Франц. – Может, лучше сказать графу, что тут происходит.

Мандред строго взглянул на телохранителя. Ладно еще рейкландец ставит под сомнение его план, так еще и собственный телохранитель задает вопросы.

Принц был готов приструнить Франца, когда ему вдруг показалось, что фонари на стене над Судгартеном расположены как-то иначе. Они не перемещались, а будто замерли, и так повторилось трижды, а потом они погасли. Если не знать, на что смотреть, то этого можно было и не заметить.

– Похоже, сейчас твои друзья пойдут к стене, – сказал Мандред Отмару. – Говоришь, у них есть лестницы?

Рейкландец кивнул.

– Именно так они спустили нас со стены. Вполне резонно, что забрались они тоже по лестницам.

Мандред вышел из-под ели, сбивая снег с ветвей.

– Дай поглядим, там ли лестницы. Тогда я пойму, как быть дальше.

Отмар посмотрел на принца так, что стало понятно: он по-прежнему думает, что надо сообщить графу и позвать еще людей, чтобы разобраться с контрабандистами. Мандред почувствовал сожаление, что приходится обманывать рыцаря. Он знал Отмара совсем немного времени, но был под впечатлением от решимости рейкландца. Юноша объяснил себе обман тем, что под угрозу поставлено нечто большее, чем гордость одного человека. Жизни многих несчастных там, в трущобах, – вот что стояло на кону.

Трое мужчин прокрались по леску, пробираясь сквозь кустарники и клумбы Судгартена. Большие участки парка были очищены от деревьев и кустов, чтобы по весне их можно было вспахать. Изрытая земля напомнила Мандреду поле боя, горы грязи – укрепления, глубокие рытвины – траншеи. От этого сходства становилось не по себе. Мало приятного думать, что скоро в ворота постучит война.

В храме Шалльи, ближайшем к Судгартену из храмов Мидденхейма, звонили колокола. Там не осталось жриц, все они повиновались графу Гунтару и покинули город, чтобы заботиться о больных в трущобах. Остался один дьякон, чтобы присматривать за храмом и звонить в колокол, напоминая жителям Мидденхейма, что даже без жриц богиня по-прежнему с ними.

Колокола звонили так громко, что Мандред не услышал, когда его позвал Отмар. Рейкландцу пришлось схватить его за руку, чтобы привлечь внимание. Он посмотрел, куда показывал рыцарь – в сторону стены. Как тот и говорил, там уже стояли две высокие лестницы. Это были странного вида сооружения, из мягкой светлой сосновой древесины, с необычно расположенными ступенями. Мандред не сразу сообразил, что это решетки из уничтоженного парка. Контрабандисты откопали их в куче мусора и связали веревками, чтобы получить лестницы, – изобретательное решение. Когда они закончат, можно будет просто разобрать сооружения и спрятать решетки все в тех же мусорных кучах, не придется таскать лестницы с собой, зато в следующий раз можно будет снова ими воспользоваться.

– Может, скажем графу, ваша светлость? – обеспокоенно спросил Франц, потирая лысину.

– Может, мы пойдем туда и посмотрим, кто там, – сказал Мандред, все еще пытаясь протянуть время. Он строго посмотрел на обоих рыцарей. – Если пошлем за подмогой, а она опоздает, то хоть увидим, кто эти контрабандисты.

– Когда меня поднимали на скалу, их было семеро, – напомнил Отмар. – И, конечно, придется брать в расчет часовых, которых они подкупили.

– Мы просто посмотрим, – обещал Мандред. – Они даже не поймут, что мы здесь.

Ему было стыдно врать этим людям, но времени объяснять не было. Мотивы Мандреда были чисты, но он по опыту знал: некоторые люди слишком циничны, чтобы поверить в простое человеколюбие.

Франц пошел впереди – единственная уступка, которую Мандред сделал постоянным призывам телохранителя к предосторожности. Принц шел прямо за ним, Отмар поднялся по второй лестнице. Рейкландец описывал им трудности подъема по лестнице с неравномерно расставленными ступеньками, но Мандред все равно запыхался к тому моменту, как оказался наверху.

На этом участке стены не было огней. Подкупленные часовые задули фонари, и контрабандистам пришлось довольствоваться светом лун. Впрочем, похоже, этого оказалось вполне достаточно. Мандред видел примитивную лебедку, с которой по другую сторону стены свисали веревки. Где-то там, внизу, корзина, о какой говорил Отмар, и, возможно, прямо сейчас в ней поднимают очередных беженцев.

Трое мужчин в драной меховой одежде работали у подъемного механизма, кряхтя от усилия, а веревка понемногу наматывалась на деревянное основание. Двое солдат в форме Стражей стены смотрели на них, на лицах явственно читалось беспокойство. Еще двое мужчин в плащах расхаживали туда-сюда, они явно были настороже.

Находились там и еще двое. Как и часовые, они наблюдали за контрабандистами у подъемника. Один был крепкий широкоплечий человек в капюшоне из медвежьей шкуры, явно привыкший командовать, – и даже без данного Отмаром описания Мандред понял бы, что это главарь контрабандистов.

Спутник его был низенький, тощий и беспокойный, его тщедушное тело было закутано в потрепанное одеяние из крашеной шерсти. Он держался рядом с вожаком, явно не в состоянии угомониться, и все крутил головой под капюшоном. Мандреду он сразу не понравился – все жесты его казались какими-то отталкивающими.

– Нам нужно к вашему отцу, – прошептал Отмар.

Мандред покосился на рыцаря. Всё, пора действовать. У него лишь одна возможность доказать спутникам, как они ошибаются. Принц лишь надеялся, что они дадут ему возможность показать им.

– Идите за мной, – сказал мальчик рыцарям. Прежде чем те отреагировали, Мандред смело направился к контрабандистам, держа ладони раскрытыми.

– Мир, – сказал он, когда двое стоявших на карауле контрабандистов заметили их и подбежали ближе. – Я вам не помешаю.

Появление принца привлекло внимание вожака. Широкоплечий человек перестал наблюдать за подъемником и, не поднимая капюшона, вышел вперед. Подкупленные часовые и человечек в шерстяном плаще последовали за ним.

– Так тебе, чего доброго, глотку перережут, – сказал Нойманн. – Не надо пугать людей в темноте.

– Люди, которые совершают то, что не нравится графу, не делают это при свете дня, – возразил Мандред, стараясь удержать на лице дружелюбную улыбку. Один из солдат напрягся, услышав голос принца, – он словно что-то почуял, но не мог до конца осознать, что именно. Мандред знал: придется убедить контрабандистов в своей искренности, прежде чем солдат вспомнит, где уже слышал этот голос.

– Я узнал о вашей операции, – продолжал Мандред. – Хотел спросить, не нужно ли помочь.

Нойманн хмыкнул. В смехе его чувствовалась неприятная жестокость. Контрабандист поднял затянутую в перчатку руку и показал за спину Мандреда, ткнув пальцем прямо в Отмара.

– Этот тип, который привел вас сюда, – я не терплю болтливых.

– Я просил его, чтобы он меня привел, – сказал Мандред, рассчитывая отвлечь Нойманна. – Если бы не он, вы бы сейчас говорили с людьми графа, а не со мной.

Это была ошибка. Она навела растерявшегося часового на мысль.

– Принц Мандред!

Двое контрабандистов, приближавшихся к Мандреду, встревоженно попятились, но Нойманн лишь рассмеялся – глухо, с издевкой.

– Принц, и он хочет помочь нам, – прошипел он.

Солдат, узнавший Мандреда, подскочил к Нойманну и схватил его за руку.

– Это принц! Ты не посмеешь повредить его светлости!

Нойманн обернулся, в руке его оказался кинжал.

– Смотри! – проворчал он, погружая нож в тело солдата с такой силой, что клинок прошел сквозь кольчугу и между ребер. Пальцы умирающего солдата стиснули складки Нойманнова плаща и стянули его, когда часовой рухнул на мостовую.

При виде лица контрабандиста глаза Мандреда расширились от ужаса. Голова Нойманна представляла собой сплошную сочащуюся массу язв и шрамов, по темени были разбросаны отдельные пряди черных волос, похожие на червей. Жирный, с поджатыми губами рыбий рот пускал слюни с правого виска на атрофировавшееся ухо. Само лицо было словно поражено проказой, гнилое, раздувшееся, косящие глаза, как у свиньи, смотрели из-под складок мертвой кожи. Два гнилых зуба, похожих на змеиные, блестели в безгубом рту.

– Теперь, когда ты в заложниках, – пророкотал Нойманн, вытирая с ножа кровь солдата, – граф и пальцем нас не тронет. – Глаза мутанта поблескивали на гниющем лице, в голове сплетались злые помыслы. – А если тронет, принц Мидденхейма станет славной жертвой Дедушке Нурглу!

У Мандреда вскипела кровь при звуке проклятого имени Бога Чумы. Он осознал ужасную правду: это не просто контрабандисты, но слуги Губительных Сил! Это было похоже на удар, и все его замыслы и благородные намерения исчезли под гневным взором Чумного Бога.

Неужели отец был прав? Получается, помощь беженцам принесет лишь вред? Сострадание – это слабость, которой воспользуются больные культисты?

– Защищайтесь, ваша светлость.

Мандред был так ошарашен, что даже не заметил, что один из культистов бросился на него. В одиночку он не успел бы остановить меч, тот опускался словно замедленно, взгляд Мандреда замечал каждую царапину на ржавом железе.

И тут подскочил Франц и обрушил меч на плечо культиста, так что рука отлетела вместе с клинком, который держала. Контрабандист с воем покатился по земле, из огромной раны хлестала кровь. Краем глаза Мандред заметил, как Отмар бьется с другим часовым – его выучка и мастерство быстро заставили культиста обороняться. Даже уцелевший часовой участвовал в стычке, он бросился на Нойманна и теснил вожака культистов к краю стены.

Мутное пятно пронеслось по брусчатке и впилось во Франца, когда лысый рыцарь собрался прикончить врага. Он закричал, когда два кривых ножа полоснули его по ногам. Он рухнул наземь, катаясь от боли и безуспешно пытаясь попасть мечом в закутанного в шерстяной плащ культиста. Злодей пронзительно заверещал, подскочил и вонзил один из ножей в колено Франца.

– Отойди от него, подонок! – заорал Мандред. С мечом в руке он накинулся на убийцу. Культист отпрыгнул с необычайной быстротой и ловкостью. Мандред мысленно отругал себя за то, что кричал. Если бы он действовал тихо, то, может, и удалось бы застать врага врасплох.

У принца не было времени размышлять об ошибке. Тощий культист зарычал и прыгнул на него, сбрасывая шерстяной плащ. Мандреду пришлось увернуться от куска ткани, потом он блокировал мечом опускающийся нож. Второй нож мелькнул сбоку и застрял в толстой меховой одежде принца.

Мандред едва ощутил боль от пореза в боку. Второй раз мальчика испугало то, что было спрятано под одеянием культиста. Его атаковал не человек, скорее даже зверь, а еще точнее – самая отвратительная смесь того и другого, какую можно было представить. Вместо лица у него была длинная морда грызуна, руки заканчивались когтистыми лапами, тело покрывал спутанный бурый мех. Больше всего существо напоминало огромную крысу.

Зверолюд лязгнул желтыми клыками, потом снова ткнул Мандреда кинжалом в бок. Принц увернулся, свободной рукой хватая шерстистую лапу за запястье. По телу от отвращения пробежала дрожь. Омерзение охватило его, пересиливая выучку, которую в него годами вбивали ван Клеве и другие наставники. Принц взвыл и пнул тощее тело зверолюда сапогом. Лапа полукрысы была надежно зафиксирована, и существо толком не смогло отклониться и приняло удар не в живот, а в заднюю лапу.