Текст книги "Войны скавенов. Черная чума"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 69 страниц)

Мандред открыл было рот для объяснений, и тут ему в нос ударил странный запах. То был запах дыма, а с ним – отвратительное зловоние, жутко знакомое по временам страшной чумы, когда беженцы Крольбурга сжигали своих мертвецов. Зловоние горящей плоти.

Альбрехт издал напоминавший карканье ворона звук, предупреждая остальных, чтобы они молчали. Соскочив с седла, траппер передал поводья одному из егерей и скрылся в темноте леса, ступая бесшумно, как дикий зверь. Бек обнажил меч, один из егерей снял притороченный к седлу лук. В воздухе повисло напряжение ожидания. Эти люди были ветеранами многих патрулей. Находясь так близко к Ульриксбергу, они хорошо знали, что означает вонь жарящегося человеческого мяса.

Мясоед вернулся в свое старое логово.

Карробург

Эрнтцайт, 1114

Карробург был жемчужиной в короне Драквальда. Не такой тесный и скученный, как Альтдорф, более доступный, чем Мидденхейм, без зловонной атмосферы Мариенбурга, вот уже почти столетие город приобретал все большую известность. Он стал соперничать с Мариенбургом в торговле на Рейке и однажды даже дошел до того, что блокировал реку и стал брать пошлину со всех кораблей, желающих пройти на север в Вестерланд. Эта практика прекратилась лишь после того, как курфюрст Вестерландский согласился поддержать претензии Гогенбаха на императорский трон.

Династия Драквальдских императоров продолжала способствовать развитию Карробурга, готовя город к тому, чтобы превратить его в жемчужину, соперничающую с Альтдорфом, Мордхеймом и даже самим Нульном. В самом деле, многие считали, что, когда император оставит Нульн, имперский двор переедет в Карробург. По слухам, Альтдорф был восстановлен в качестве столицы из-за старой вражды между графом Вильнером и императором.

Первый удар по славе Карробурга нанесла война. Когда северяне напали на Вестерланд и заняли Мариенбург, активная торговля прекратилась, опустошив казну бюргеров и купцов Карробурга. Хуже всего было то, что в провинции бесчинствовали разорявшие земли зверолюды. Твари никогда не осмеливались осадить сам город, но от этого их набеги не становились менее тревожащими. Сельское хозяйство Драквальда было практически уничтожено, и это вынуждало зажиточных бюргеров тратить накопленные богатства на дополнительные расходы, импортируя продовольствие и шерсть. В город стекались волны беженцев, ища защиты за его каменными стенами, и это еще больше истощало запасы бюргеров.

А потом пришла Черная чума. Карробург уже находился на грани катастрофы, и чума стала последним толчком, опрокинувшим его в яму. Поток продовольствия, идущий в город с низовьев реки, усох до обмелевшего ручейка, а волны беженцев в десятки раз увеличились. Поля за стенами были застроены множеством убогих лачуг и заняты тысячами беженцев-крестьян, которым некуда было податься. В таких условиях свирепствовал голод, процветали болезни, а угли отчаяния загорались, превращаясь в огонь бунтов. Волнения вспыхнули во всем городе и в трущобах, перерастая в пожар беспорядков и насилия.

Десять дней бушевал ад. К тому моменту, когда он иссяк, треть Карробурга лежала в развалинах, а четверть его жителей были мертвы. Трущобы сгорели, земля за стенами превратилась в почерневшую пустошь.

Одна лишь крошечная искра побудила удрученных и отчаявшихся забыть и о многовековом послушании, и о следовании древним различиям между крестьянином и дворянином. В своем бесплодном бунте против системы, которая поработила их и надругалась над ними, бедняки умирали сотнями, отдавали свои жизни, чтобы разрушить троны бессердечных хозяев. В итоге восстание потерпело поражение, подавленное рыцарями и солдатами Гогенбахов. Мертвых мятежников побросали в открытую яму за стенами и оставили на съедение червям и воронам. То был урок, преподанный в назидание выжившим, чтобы они были благодарны за то немногое, что им позволялось иметь.

Одна крохотная искра, новый налог на и так обездоленный народ, плата за каждое ухо на голове. Штраф за неуплату означал увечье. Нет монеты – нет уха.

Налог был наказанием, наложенным на жителей Драквальда за ту роль, которую их последний граф сыграл в заговоре против имперского трона. Казнь герцога Конрада не утолила гнев императора Бориса. Другие должны были заплатить за предательство его кузена, пусть даже они и не принимали в этом никакого участия.

Император Борис отдернул бархатную занавеску, закрывавшую окно кареты. Он вздохнул, глядя на почерневшую пустыню, окружавшую Карробург. Пустая трата времени. По прошествии года он ожидал, что фон Метцгернштейн предпримет хоть что-нибудь, чтобы сделать землю сколько-нибудь полезной. Ничто не расстраивало его так, как вид чего-то непродуктивного, чего-то, что не используется в полной мере для наполнения имперской казны.

Борис нахмурился и отвернулся.

– Напомните нам сделать выговор фон Метцгернштейну, – велел он сидящему рядом сморщенному коротышке. Маленький человечек вскрикнул от неожиданности и поспешно извлек из сумки перо и пергамент. Император дождался, когда писец начнет писать. – Мы находим, что он не справляется с управлением провинцией. Возможно, граф Вильнер и терпел подобную распущенность, но мы этого не допустим. – Тут Борису в голову пришла идея, и он постучал себя по подбородку. – Когда прибудем в замок, прикажите арестовать его сына. Или дочь, – размышлял он, не зная, какие родственники есть у сенешаля. Он посмотрел на сидевшую напротив него молодую женщину, и в глазах у него вспыхнул похотливый огонек. – Особенно если она хорошенькая, – добавил он.

Принцесса Эрна почувствовала, как взгляд императора скользнул по ее телу, и по коже девушки пробежали мурашки. Она изо всех сил постаралась скрыть отвращение, вызванное этим взглядом. Не из чувства приличия или придворного этикета, а потому что знала: Борису нравится ее дразнить.

Напрасные усилия. Борис громко рассмеялся.

– Разве это преступление, если мы желаем, чтобы нас окружали красивые вещи? – Он снова рассмеялся, и тут ему в голову пришла другая мысль. – Если так, то нам, как императору, придется просто изменить закон!

– Как пожелает ваше императорское величество, – сдержанно отозвалась Эрна.

Годы страданий под гнетом ненависти Адольфа Крейссига сломили ее дух.

– Само собой, – усмехнулся Борис. Он отодвинул занавеску так, чтобы все в карете могли видеть сожженное запустение. – Все существует до тех пор, пока мы этого желаем. Как только оно нарушит священный долг перед имперской короной… – Он прищелкнул пальцами, как будто тушил свечу.

– Мудрая политика, ваше императорское величество, – согласился пухлый доктор Вольфиус Мошнер голосом, который приличествовал не волку, а комнатной собачонке. – И дворяне, и простолюдины должны помнить, кому принадлежит их верность.

После стольких лет службы личным врачом императора Мошнер точно знал, что нужно сказать, чтобы доставить удовольствие своему повелителю. Борис откинулся на кожаные подушки сиденья, улыбаясь и переваривая лесть доктора. Он окинул взглядом остальных пассажиров кареты, и озорная улыбка тронула уголки его рта.

– А вы как считаете, Петер? – спросил Борис сидевшего в противоположному углу мужчину. – Согласны? Разве дворяне обязаны нам так же, как и простолюдины?

Человек, к которому обратился император, был барон Петер фон Кирхоф, столь известный фехтовальщик, что слава его докатилась до всех уголков Империи. Он стал Защитником императора, вот уже больше десяти лет оберегая добродетель хозяина в судебных состязаниях и частных дуэлях.

Немногие скрестившие с ним меч дожили до того, чтобы рассказать об этом. Никто и никогда не покидал поля чести, не почувствовав укуса его клинка.

Несмотря на славу его меча и грозную репутацию, сотни раз заработанную в битвах, этот человек смиренно ответил:

– Все обязаны своему императору. – Фон Кирхоф не поднимал глаз и говорил почтительным тоном.

Борис рассмеялся.

– И вы – больше всех, верно? Какими землями владела ваша семья до того, как вы поступили к нам на службу? Жалкое поместье посреди болота и несколько сотен крестьян! – Император перевел взгляд на сидевшую рядом с ним молодую женщину. – Да, Петер, вы многим нам обязаны.

Племянница фон Кирхофа отвела взгляд, не в силах подавить охватившую ее дрожь под пристальным взглядом императора.

– Мы все многим вам обязаны, ваше императорское величество, – сказал доктор Мошнер, пытаясь разрядить напряженную атмосферу.

Борис проигнорировал доктора и снова отвернулся к окну.

– Если у вас есть совет относительно нашего здоровья, можете говорить, – сказал он Мошнеру. – В противном случае, если нам потребуется ваше мнение, мы сообщим вам об этом.

Императорская процессия уже миновала ворота Карробурга, но зрелище за окном едва ли стало более радостным по сравнению с почерневшим запустением полей. Некогда роскошные особняки бюргеров пришли в упадок, на деревянных стенах облупилась штукатурка, черепица валялась на улицах. Железные фонарные столбы, которых не было даже в Альтдорфе, несли на себе следы ржавчины и запустения. Дорога была изрыта ямами, большая часть каменной мостовой растрескалась и разломалась. В канавах валялись кучи мусора, в переулках бесстыдно рыскали полчища крыс.

Город, всего несколько лет назад являвшийся великим светочем Империи, превратился в болото упадка. По улицам бродила горстка людей, оборванных, тощих призраков, скрывавших лица от проезжавшей мимо императорской процессии: последние крохи самоуважения были вытравлены из них императорскими приспешниками и их чистками.

Император Борис потянулся к украшенному драгоценными камнями поясу и достал из кожаного мешочка несколько медяков. Покосившись на монеты, повернулся и бросил их в окно. Он со смехом наблюдал за тем, как оборванные пугала спешат за добычей, ковыляя на тощих ногах и роясь в сточной канаве костлявыми руками. Продолжая смеяться, он взял еще одну горсть монет и швырнул их в сторону старой поденщицы, прислонившейся к фонарному столбу. Застигнутая врасплох, женщина отшатнулась, когда в нее попали монеты. Толпа более наблюдательных нищих побежала по улице, в спешке топча упавшую старуху и торопясь собрать деньги.

Борис захлопал в ладоши, лицо его озарилось ангельской улыбкой. Он заметил отвращение на лице сидящей напротив него женщины. Сунул руку за пояс, извлек еще несколько монет.

– Отличное развлечение, – обратился он к Эрне. – Не желаете попробовать?

Женщина покачала головой, но Борис продолжал настаивать. Он взял ее за руку и вложил монеты ей в ладонь.

– Только один раз, – сказал он ей.

– Может, я попробую? – предложил Мошнер.

Император Борис бросил на него испепеляющий взгляд.

– Сами платите за свои развлечения, – отрезал он и снова повернулся к Эрне. – Давайте же, – подтолкнул он ее. – Это всего лишь простолюдины. Они не кусаются. Они не посмеют! – Лицо монарха утратило легкомысленное выражение, голос перешел в низкий рык, рука крепче стиснула пальцы Эрны. – Делайте, что вам велят.

Покраснев от стыда, Эрна повернулась и бросила в окно монеты. Император Борис высунул голову из окна, хохоча над разразившимся бедламом и кинувшимися за брошенными медяками нищими.

– Скверный бросок, – усмехнулся он и расплылся в улыбке, когда позади них раздался чей-то тонкий вскрик. – Мы боимся, что ваши монеты упали под колеса. Один из этих негодяев был раздавлен каретой графа Штирланда. – Он снова наклонился и похлопал Эрну по руке. – Мы благодарим вас за забавное развлечение, – улыбнулся император, ощущая дрожь, пробежавшую по телу Эрны.

Вскоре городская грязь разлагающегося Карробурга осталась позади. Они миновали Западные ворота и проследовали по длинной дамбе, тянущейся через Рейк, поднимаясь по спиральной дороге из кирпича и известкового раствора к вершине высокой горы. Здесь, на природном пике, древние короли тюрингов возвели несколько крепостей, апофеозом которых стали мощные каменные стены замка Гогенбах.

Могучий замок довлел над пейзажем, возвышаясь над раскинувшимся внизу Карробургом и повелевая движением вдоль Рейка. Именно ситуация в Отвинсштейне продиктовала строительство первой деревянной башни и первой деревни из глинобитных хижин, укрывающейся в ее тени. Этот замок позволял Карробургу управлять речной торговлей, что не раз снискало его бюргерам прозвище «пиратских баронов».

Теперь замок Гогенбах распахнул свои чудовищные железные ворота, чтобы впустить грабителя, по сравнению с которым жадные и падкие на наживу карробургские бюргеры казались не более чем детьми. Император Борис глубоко вздохнул, следя за приближением внушительной караульной с бронзовыми гаргульями и мощными каменными статуями.

– Родовое поместье, – с улыбкой заметил император. – Как хорошо снова оказаться дома.

– Насколько я понимаю, вы никогда здесь раньше не бывали, – заметила Эрна, впервые открыв рот после инцидента с нищим.

Император Борис нахмурился, но после минутного раздумья решил не обращать внимания на дерзость женщины.

– Человек никогда не чужд своему наследию, – произнес он. Подумав, он сделал знак писцу, чтобы тот записал это высказывание для потомков.

Вскоре карета въехала в обнесенный стеной внутренний двор. Император Борис подождал, пока фон Кирхоф выйдет из кареты, и лишь затем покинул свое место. Попытка узурпации трона приучила его к осторожности. Нужно, чтоб один из подданных всегда был перед ним. Через мгновение в дверях появился фон Кирхоф. Низко поклонившись, он дождался, пока его повелитель ступит на землю. Остальные пассажиры следовали за императором по пятам.

Башни замка Гогенбах смотрели на них сверху вниз, подобно первобытным титанам. Они были холодны и суровы, в них не чувствовалось ни артистизма, ни элегантности, присущих императорским дворцам. Замок возвели как крепость, и десять поколений Гогенбахов не сумели подарить ему ни тепла, ни радости.

Император Борис зашагал по двору, качая головой и поглядывая на седые зубчатые стены и древние башни. Заставив себя улыбнуться, он оглянулся на принцессу Эрну и юную племянницу фон Кирхофа Сашу.

– Может быть, теперь вы, дамы, поймете, почему было просто необходимо привезти сюда хоть что-нибудь красивое.

Он отвернулся, а в ворота начала въезжать остальная часть императорской процессии. Двадцать экипажей везли сливки общества, самых богатых властителей Империи. Мужчин и женщин, избранных императором Борисом для защиты от чумы, чтобы разделить с ним это убежище, скрываясь от разорения, опустошающего землю.

– Возможно, мы пробудем здесь довольно долго, – продолжил император. – Думаю, достаточно долго, чтобы успеть поближе познакомиться.

Глава третья

Альтдорф

Зигмарцайт, 1114

– Простолюдин назначен регентом Империи!

Гневную вспышку подкрепил удар бронированного кулака по полированной столешнице из красного дерева.

Сидевший за столом человек с нездоровым румянцем бросил взгляд на оставленный ударом след и поморщился. В руке у него тут же возникла тряпка, которой он принялся полировать поврежденную поверхность.

– Вам следует сдерживать свой гнев, Видор, – предостерег он гостя. Выпрямился и нервно сглотнул, окинув взглядом уставленные полками стены кабинета. – Говорить в гневе неразумно. У вашего «простолюдина» везде есть уши.

Видор фон Толькесдорф, герцог Вайсбрукский и маркграф Хельмвальдский, перехватил стальной шлем, который держал под мышкой, и замахнулся им, как дубиной, на сидевшего за столом розовощекого дворянина, заставив того вздрогнуть. Герцог Видор усмехнулся. Сеньор Ратимир был типичным придворным: декадент голубой крови, размякший в ленивой роскоши. Малейшее проявление силы, малейшая угроза – и такие, как он, проглотят любое оскорбление, готовые подчиняться даже приказам худородного простолюдина.

– Мне плевать, сколько крепостных этот безродный сборщик навоза набрал в свои хваленые кайзеръягеры, – прорычал герцог Видор. – Императору известна моя преданность. Он знает, что нет сторонника короны вернее меня!

Сеньор Ратимир покачал головой и издал негромкое ворчание.

– Ситуация уже не та, что была, когда вы покинули Альтдорф, чтобы охотиться на заблудшего рейксмаршала, – предупредил он. – У его императорского величества было два года, чтобы поразмыслить над заговором, едва не лишившим его короны. Надо ли говорить, что именно Адольф Крейссиг и его кайзеръягеры расследовали этот заговор и теперь вытаскивают на свет все новых предателей? Было бы неразумно… и небезопасно… наживать врага в лице этого человека. Какова бы ни была у него кровь.

Герцог Видор отвернулся от стола и зашагал по кабинету имперского министра финансов.

– Ему известна моя преданность, – убежденно заявил он. – Я полтора года гонялся за этим негодяем Бёкенфёрде по всем восточным провинциям. Я прогнал весь динстманнский сброд прямо в Унгольские степи!

Самодовольное выражение придавало болезненному лицу Ратимира еще более нелепый вид.

– Все это так, Видор, но что вы сделали для его императорского величества в последнее время? – Он откинулся на спинку стула, наслаждаясь зарождающимся пониманием в глазах гостя. – Да, вы помешали Бёкенфёрде отправить своих подонков на Альтдорф. Но это само по себе делает вас опасным. Это значит, что вы – сильный стратег и способный командир, а именно эти качества в недавнем прошлом стали предательскими по отношению к императору.

Герцог нахмурился и перегнулся через стол.

– И что сделает император? – усмехнулся он. – Окружит себя некомпетентными людьми лишь потому, что они слишком глупы, чтобы представлять опасность?

– Нет, – согласился Ратимир. – Он окружит себя людьми, которых сам же и создаст. Существами вроде Крейссига, которые обязаны своим статусом и положением исключительно благосклонности его императорского величества. Кровь и происхождение становятся сомнительными достоинствами, Видор. Император не доверяет людям, которые считают, что имеют право на богатство и положение.

Герцог Видор отступил назад, потрясенный намеком. Уже стало известно, что император Борис приказал конфисковать имущество князя Зигдана и его товарищей по заговору, упразднить их титулы и забрать все владения в пользу короны. То, о чем говорил Ратимир, шло еще дальше: это было прямое угнетение дворянства!

– Ему известна моя преданность, – упрямо возразил Видор, отметая вызванные Ратимиром страхи.

Ратимир негромко рассмеялся, едва не задохнувшись от усилия. Дрожащей рукой он извлек из отороченного оборками рукава помандер и глубоко вдохнул его ароматные испарения.

– Вам лучше убедить в своей преданности не императора, – сказал он, когда миновал приступ, – а регента, которого он оставляет вместо себя.

– Я не собираюсь кланяться простолюдину, – прорычал Видор. – Ни один дворянин с этим не смирится!

Ратимир в который раз покачал головой.

– После князя Зигдана, думаю, вы понимаете, что дворяне еще и не с тем смирятся, лишь бы это уберегло их головы от топора.

Свет, струящийся сквозь Кайзерауген, «Око кайзера», был подобен мерцанию тысяч драгоценных камней. Ослепительное зрелище, захватывающее дух и пленяющее душу. Витражи были делом рук стекольщиков Карак-Норна, изготовить и перевезти их стоило немалых денег. Не столь могущественный правитель, возможно, и содрогнулся бы от такой цены, но император Борис – это не мелкий пограничный барон или провинциальный граф. Он верховный правитель самого могущественного королевства людей в обитаемом мире, и такая мелочь просто недостойна его внимания. Неприятности доставили лишь дополнительные расходы на то, чтобы ускорить проект. Торопить гномов всегда стоило недешево.

Наблюдая за низкорослыми мастерами, суетящимися у наполовину восстановленного окна, выходящего на Рейк и раскинувшийся Альтдорф, Борис почувствовал, как в нем просыпается сила. Только он мог позволить себе проявить такую власть: совершить акт вандального разрушения и превратить его в нечто величественное. Предателей, разбивших окно, стоило бы поблагодарить за их бессмысленное злодеяние. Новый Кайзерауген станет еще большим чудом человеческого ремесла и искусства! Витражи и серебряные панели придадут ему неповторимое очарование, словно радуга, пойманная и заключенная в императорский дворец. Когда работа будет завершена, этот зал засверкает, как сокровищница.

Наблюдая за работой гномов, Борис перевел взгляд на открытую незаконченную часть окна. На миг его внимание привлекло уродливое пятно раскинувшегося внизу города: полуразрушенные дома и пустынные улицы, лагеря беженцев за стенами и отвратительный дым погребальных костров. Он быстро отвернулся. Он будет просто счастлив, когда все витражи встанут на свои места и закроют от него весь этот зловещий вид.

Успокоившись, Борис пересек зал и вышел в галерею. Недостойно позволять чему бы то ни было нарушать его императорское спокойствие. Когда он возвратится из Карробурга, все это останется в прошлом. Чума скоро пройдет, и тогда все вернется на круги своя. А если нет… Что ж, к тому времени гномы наверняка успеют закончить свою работу. В галерее к Борису присоединились телохранители из лучших кайзеркнехтов и грозный барон Петер фон Кирхоф, Защитник императора. Именно фон Кирхоф поддержал Бориса во время восстания князя Зигдана. Именно его непоколебимая преданность больше, чем непревзойденное мастерство владения мечом, снискала ему императорскую милость. Борис осыпал своего Защитника богатствами, выделив семье фон Кирхофа несколько конфискованных владений. Теперь он был готов оказать своему вассалу еще одну милость. Но сначала он хотел услышать, как фон Кирхоф будет его умолять.

– Как продвигается строительство, ваше императорское величество? – спросил барон, когда монарх со свитой двинулись по залу.

Борис не спешил показать, что услышал слова фаворита. Фон Кирхоф был слишком хорошо воспитан, чтобы осмелиться вновь обратиться к императору, не получив ответа. Полезная штука – придворное воспитание. Можно заставить гордого человека подчиняться безо всяких вопросов.

Император остановился перед длинным гобеленом, изображающим одну из завоевательных кампаний его давно почившего предшественника Фридриха в кишащей унголами северной области. Телохранители немедленно окружили его, опустив ладони на рукояти мечей. Они молча ждали, когда их повелителю придет в голову продолжить путь. Борис улыбнулся их нетерпению. Они никогда не выкажут его вслух, никогда не признаются в нем даже самим себе, но оно существует и является свидетельством его власти и прихоти.

– Расскажите нам еще раз об этой девочке, фон Кирхоф, – сказал наконец Борис, не отрываясь от изучения гобелена. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть, как в глазах его Защитника вспыхнула отчаянная надежда.

– Она моя племянница, ваше императорское величество, – вот уже в который раз объяснил барон. – Во владениях моей сестры чума. Болезнь там особенно свирепствует, и я… она боится за девочку. Я отвез бы ее в Альтдорф, но там чума еще страшнее, а…

– А мы отправляемся в Карробург, – закончил за него император.

Барон фон Кирхоф насторожился и смущенно поклонился.

– Я надеялся, вы снизойдете до того, чтобы позволить моей племяннице присоединиться к отправляющейся в Карробург процессии.

Борис отвернулся от гобелена и устремил на Защитника тяжелый взгляд. Он удерживал его в тисках этого взгляда, пока не вынудил барона опустить глаза.

– Чума усиливается, – констатировал император. – Поэтому мы покидаем Альтдорф и ищем безопасного уединения в замке Гогенбах в Драквальде. Мы берем с собой самых могущественных людей Империи. Великих герцогов, великих графов и великих князей.

– Мне это известно… – барон фон Кирхоф не поднимал глаз.

– Сколько лет ребенку? – неожиданно прервал его Борис.

Фон Кирхоф просиял.

– Она только что пережила девятнадцатую зиму, – сообщил он.

– Тогда ее вряд ли можно назвать девочкой, – усмехнулся Борис, поигрывая горностаевой оторочкой императорской мантии. – Если она хорошенькая, можете взять ее с собой, – бросил он, и это заявление прозвучало веско, словно он обсуждал государственное дело. – Насколько мы помним, в замке довольно мрачно. Нам понадобится несколько красивых вещей, чтобы украсить его, пока мы будем там находиться. – Он предостерегающе поднял палец, прежде чем барон начал благодарить. – Предупреждаем вас, что лучше бы девушке действительно оказаться красивой, как вы утверждаете.

Борис не стал говорить, каковы могут быть последствия его разочарования. Как император, он мог сделать с тем, кто вызовет его недовольство, множество самых разных вещей. Он всегда считал, что гораздо эффективнее оставлять подданных в неведении, что именно из этих вещей может стать их наказанием.

Нет страха больше, чем ужас, рожденный в собственном воображении.

Ослепленная мерцающим светом фонаря, принцесса Эрна фон Торниг не сразу осознала, что она уже не одна в своей мрачной камере. Когда красное пятно, залившее отвыкшие от света глаза, постепенно поблекло, она увидела у окованной железом двери двоих мужчин. Холод темницы не шел ни в какое сравнение с тем холодом, что охватил ее сердце, когда она узнала своих гостей.

Фурст, коренастый толстяк в рубашке с оборками и строгой ливрее. Второй, чье болезненно бледное, покрытое шрамами лицо в отбрасываемых тусклым источником света тенях казалось еще отвратительней, – хозяин Фурста, Адольф Крейссиг, командир кайзеръягеров, а теперь еще и регент Империи. Злодей, убивший ее отца и бросивший ее в этот застенок.

Дьявол, который был ее мужем.

Змеиная улыбка расплылась по лицу Крейссига при виде того, как Эрна отпрянула, сжав дрожащими руками тяжелую цепь, соединявшую ее с железным кольцом, вделанным в стену. Он похлопал по ноге кожаным хлыстом, наслаждаясь страхом в глазах жены. Потребовалось много времени и усилий, чтобы вселить в нее этот страх и выбить ее отвагу. Сломить дух Эрны стало для него чем-то вроде забавы. Это занятие доставляло ему огромное удовольствие.

– Не вставай, – прошипел Крейссиг. – Боюсь, сегодня у меня не так много времени, чтобы тратить его на тебя. Его императорское величество собирается официально провозгласить меня регентом Империи в Великом соборе Зигмара.

На какой-то миг он увидел в ее глазах полыхнувшую сквозь страх ненависть и ударил ее хлыстом, стараясь попасть достаточно низко, чтобы на публике отметина не была заметна. Полоска власяницы, в которую куталась Эрна, не могла защитить ее от удара. И всё же его слова пробудили в ней остатки благородной гордости, и она прикусила губу, сдерживая крик. Крейссиг замахнулся, чтобы нанести новый удар.

– Ваша милость! – протестующе перехватил руку Крейссига Фурст. – Его императорское величество приказал баронессе сопровождать его во время путешествия. Он будет недоволен, если…

Крейссиг развернулся к слуге и вытянул его хлыстом по спине. Пристально посмотрел на Эрну, затем снова повернулся к Фурсту.

– Приведи эту сучку в приличный вид, – рявкнул он и выскочил из камеры.

Фурст кланялся до тех пор, пока за Крейссигом не закрылась дверь, а затем снова повернулся к пленной баронессе.

– Мне очень жаль, ваша милость, но вы ведь и сами прекрасно знаете, что не стоит его дразнить.

– Худшее, что он может сделать, – это убить меня, – заявила Эрна, ощущая, как едва пробудившуюся гордость смывает потоком отчаяния. Она взглянула на Фурста и выдавила из себя слабую улыбку. – Если бы не вы, он уже убил бы меня.

Фурст отвел взгляд, румянец залил его щеки.

– Нет, ваша милость, вы переоцениваете мои услуги. Командор ничего не делает без причины. Даже когда вы попытались… Но и тогда он не казнил вас, наоборот – обратился к императору с просьбой о помиловании. – Голос Фурста упал до смущенного шепота. – Теперь, когда ваш отец умер, вы – баронесса. Лишь благодаря союзу с вами он вхож в знатное общество. Без вас он был бы обыкновенным простолюдином.

Эрна прислонилась к каменной стене, ее цепи глухо звякнули об пол.

– Он чудовище, – произнесла она глухим и горьким голосом. – Я думала, что знаю, кто он такой, когда согласилась убить его, но я не знала. Разорившие Мариенбург варвары больше похожи на людей, чем этот зверь! – Она закрыла лицо руками, содрогаясь от нового ужаса, затопившего ее мысли. – Теперь этот зверь станет регентом Империи.

Фурст подошел ближе, в его голосе прорезалось волнение.

– Вот ваш шанс! – воскликнул он. – Может, император Борис и доверяет командору больше, чем дворянам, но он никому не доверяет полностью. Поэтому он и приказал, чтобы вы сопровождали его в Карробург. – Широко улыбнувшись, Фурст развернул переброшенную через руку одежду, демонстрируя Эрне одно из ее лучших платьев. – Император знает, что именно благодаря вам командор может претендовать на статус дворянина. Его величество понимает, что, удерживая вас при себе, получит власть над ним.

Подавшись вперед, Эрна позволила себе скользнуть пальцами по мягкой и гладкой ткани платья.

– Выходит, я меняю одного похитителя на другого, – задумчиво произнесла она.

Фурст пожал плечами и указал на сырые стены тесной камеры, соломенный тюфяк и власяницу.

– Хуже быть уже не может, – заметил он.

Эрна приняла у Фурста платье и прижала его к груди.

– Нет, может, – возразила она, и голос ее перешел в сдавленное рыдание.

Годы пыток и заточения – неужели они наконец закончились? Даже когда Фурст снял с ее рук кандалы, Эрна все еще ждала, что сейчас в дверь ворвется муж с бандой кайзеръягеров. Такая жестокость была вполне в духе чувства юмора Крейссига: дать надежду, а затем самым зверским образом уничтожить ее.

Лишь когда она была одета и Фурст снял с нее цепь и вывел ее из камеры в коридор, Эрна осознала, что ее действительно освободили. Продали, передали на хранение императору Борису в качестве залога верности ее мужа. Ее жизнь за жизнь каждого мужчины, женщины и ребенка Империи.

Ульрик помилуй, но ради того, чтобы вырваться из когтей Крейссига, Эрна готова была пойти на эту чудовищную сделку.

Мордхейм

Ульрикцайт, 1112

Сквозь завесу ночи тяжелый звон храмовых колоколов напоминал горожанам, что даже в самый темный час, когда сила Древней Ночи особенно велика, боги все равно присматривают за ними. То был звук, который когда-то приносил утешение простому суеверному народу, напоминая о том, что боги бдят, когда вокруг кружат порождения тьмы, по кладбищам бродят упыри, в потемневшем небе летают ведьмы, а волкулаки рыщут под тенистыми деревьями.

Однако в последнее время голоса храмовых колоколов приобрели горький и насмешливый оттенок. Повсюду свирепствовала Черная чума, с одинаковой жадностью убивая и старых, и молодых, и благочестивых, и нечестивых, и простолюдинов, и дворян. Если бы боги всё еще присматривали за людьми, то даже самые мудрые жрецы не смогли бы объяснить их безразличие к человеческим страданиям.