Текст книги "Войны скавенов. Черная чума"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 69 страниц)

Глава семнадцатая

Альтдорф

Форхексен, 1111

Эрих вытер кровь с клинка, испытывая укол жалости к молодому солдату, умиравшему у его ног. Этот человек доблестно сражался и, несмотря на молодость, не раз всерьез угрожал рыцарю. Опыт, однако, возобладал, и в конце хватило одного неверного движения, чтобы Эрих смог застать противника врасплох и пронзить насквозь.

Много таких смелых бойцов лежало под галереей, окаймлявшей бальный зал. Большинство из них были в форме дворцовой гвардии, но попадались и люди из свиты барона Торнига, несколько бойцов герцога Конрада и даже несколько рейкскнехтов Эриха. Если бы он не подоспел со своим отрядом, то князя Зигдана могли оттеснить и одолеть преданные защитники императора Бориса.

А теперь этих защитников оттеснили в Зал Гармонии над бальным залом. Забаррикадировав двери стульями и столами, гвардейцы упорно оборонялись, пока Альдо Толстопуз не внес предложение. Он не любил сражаться и потому быстро придумал, как проникнуть в зал. Повстанцы не стали ломиться силой, но собрали гобелены, картины и все прочее, что в принципе могло гореть.

По команде князя Зигдана груду потрепанных предметов роскоши облили ламповым маслом и подожгли. Клубы густого черного дыма заволокли аркаду, просачиваясь в залы, и могли погубить захватчиков, если бы герцог Конрад не приказал распахнуть двери смежных помещений и окна, чтобы создать тягу. Граф ван Заукельхоф получал мстительное удовольствие, командуя уничтожением знаменитого Кайзераугена. Он запустил железным канделябром в хрустальные панели – это стало первым ударом по неслыханной расточительности, отличавшей правление Бориса.

Прежде чем на башне Великого собора в очередной раз пробил колокол, забаррикадированная дверь обратилась в дымящиеся угли. Повстанцы прорвались вовнутрь, в комнату с зеркальными стенами. Вся мебель была привалена к двери, так что на месте остался лишь огромный водяной орган. Слишком тяжелый, чтобы сдвинуть его с места, он служил последним пристанищем Бориса. Прячась за тяжелым инструментом, Борис Калета смотрел, как врываются в комнату его враги.

– Борис Гогенбах! – крикнул князь Зигдан, широкими шагами входя в разрушенный дверной проем. Под его сапогами хрустели обугленные доски паркета. – За преступления против Империи и ее народа тебя призывают отречься от престола и сложить власть, которой ты злоупотреблял и которой недостоин!

Глаза императора сузились от ненависти, когда он услышал это требование. Он бросил взгляд на заполнивших зал повстанцев, потом осмотрел поредевшие ряды своих защитников. Кашляя в дыму, дворцовая стража все еще окружала его, подняв щиты и держа наготове мечи. Из рядов защитников вышел барон Петер фон Кирхоф в черных доспехах. Император усмехнулся, видя, как побледнели его враги. Во всей Империи никто не владел мечом лучше фон Кирхофа.

– Я не признаю вашу власть, – проворчал Борис. – Но, если вы считаете, что я повинен в какой-то несправедливости, докажите это в поединке с моим представителем.

Фон Кирхоф коротко, по-военному поклонился в ответ на слова монарха, потом извлек из ножен меч.

– Зверобоец! – возмущенно выкрикнул герцог Конрад. – Рунный клык Драквальда! Этот меч принадлежит графу Драквальда, и вы не имеете права давать его… этому наемному убийце!

Император Борис выглянул из-за водяного органа.

– Нет никакого графа Драквальда, власть над этими землями передана имперскому двору.

Герцог Конрад подался вперед, в слепой ярости готовый противостоять даже невероятному искусству барона фон Кирхофа. Эрих схватил драквальдца за плечо, удерживая его неразумный порыв.

– Мы тут тоже коллекционируем безделушки, – заметил он, смеясь над тем, как победоносное выражение исчезает с лица Бориса, когда барон Торниг поднял Гхал Мараз. – Что вы за император без молота Зигмара?

Борис привалился к органу, побагровев от негодования. Толстый человечек в черном и в докторской шапочке выскочил из группы придворных, окружавших императора, и принялся рыться в сумке в поисках лекарства для разволновавшегося монарха. Ошеломленный, император отмахнулся от своего личного врача.

– Вы осмелились на такое святотатство? – вопросил Борис, запрокидывая голову и уничтожающе глядя на заговорщиков. – Это священный молот нашего господа и спасителя Зигмара Молотодержца, первого императора священной Империи Человечества!

Намек на улыбку промелькнул на его губах, когда он заметил сомнение на лицах некоторых повстанцев. Похоже, они не думали о своем жалком бунте как о богохульстве и ереси. Они были готовы пойти против Бориса Гогенбаха, но не могли отрицать Зигмара. Императору были смешны их религиозные сомнения, хотя внешне он сохранял видимость благочестивого возмущения.

– Кто бы говорил о святотатстве, – возмутился Эрих. – По чьему это приказу был убит архилектор Хартвиг?

Тут же сомнения, беспокоившие повстанцев, рассеялись. Князь Зигдан, вынув из ножен рунный клык Рейкланда, прошел по обугленному полу. Он остановился на достаточном расстоянии от фон Кирхофа, глядя мимо него на прячущегося за органом тирана.

– Лучники! – крикнул князь Альтдорфа, и по его команде десять драквальдских лучников положили стрелы на тетиву и прицелились.

– Я не стану играть в твои игры, Калета, – объявил князь. – Ты отречешься, откажешься от всех притязаний на корону, или мы сожжем эту комнату и всех, кто в ней находится. Любого, кто попытается остановить нас, застрелят. – Он повернулся, заметив, что в толпе придворных мелькнул чей-то фиолетовый наряд. – А если твой карманный колдунишка двинется с места, если только вздохнет не по команде, то он умрет первым.

Услышав эту угрозу, Карл-Мария Флейшауэр буквально обратился в изваяние.

Князь Зигдан холодно улыбнулся, видя, как Борис смирился и поник.

– Несите перо и пергамент, – приказал он барону фон Клаузевицу. – Его императорское величество должен записать свой последний указ.

Пока повстанцы штурмовали Зал Гармонии, у ворот имперского дворца разворачивалась другая баталия. Осаду здания суда прорвали атаковавшими силами кайзеркнехтов, поддерживаемых кайзеръягерами и шутценферайнами. Лучники выпускали стрелы по повстанцам, удерживающим ворота, рыцари приволокли с Площади Вдов бывшую виселицу и использовали ее как таран.

Несмотря на ярость и энергию атаки, повстанцы скоро поняли, что это просто диверсия. Раскрыв стратегию заговорщиков, командор Крейссиг решил использовать их приемы против них же самих. Пока повстанцы занимались внешним периметром, он провел войско по аварийному тоннелю – достаточно современному, со входом в невзрачной пивнушке – и тайно проник во дворец.

Оказавшись внутри, Крейссиг направил основную часть отряда атаковать защитников ворот сзади. Когда ворота распахнутся, у повстанцев не останется ни малейшего шанса удержать дворец. Их могло спасти лишь одно. Выделив двадцать человек, включая здоровенного шарфрихтера Готтвальда Дрекслера, Крейссиг отправился на поиски императора Бориса.

Он прекрасно понимал, что его участь зависит от того, в безопасности ли его императорское величество. Без покровительства Бориса Калеты Крейссиг останется просто человеком, на которого обрушится гнев дворянства. Если командор хочет спасти свою шкуру, то придется спасать корону императора.

В салон ворвался гонец-полурослик – он принес весть, что ворота атакуют солдаты императора. Новости отрезвили торжествующих заговорщиков. Находившихся в зале придворных обезоружили и поставили к стене, императора Бориса заставили подписать собственное отречение и скрепить его имперской печатью. Ими владело чувство победы, ощущение, что скоро все наладится.

– Сдавайтесь немедленно – в таком случае я могу обещать, что вы отделаетесь изгнанием, – сказал Борис, услышав рапорт. Он протянул унизанную кольцами руку, чтобы забрать у князя Зигдана пергамент с отречением.

Князь лишь посмеялся над хитрым тираном.

– Что-то вы не оказали подобной милости великому магистру фон Шомбергу. И я бы так не волновался – это было вполне ожидаемо. Кому, как не вам, знать, как туго набиты подвалы дворца. Думаю, мы сможем просидеть под осадой хоть год. А за это время ваши враги – уверяю, они многочисленны – поспешат в Альтдорф убедиться, что вы следуете этой прокламации.

Борис ощерился и оперся на водяной орган, при этом попал локтем по клавише, так что разнесся противный звук. Босоногий Альдо Толстопуз хмыкнул, глядя на поверженного тирана. Старейшина полуросликов обратился к князю Зигдану.

– У меня есть просьба. Теперь, когда он больше не император, я бы хотел, чтобы он снял обувь. – Он пошевелил пальцами ног. – Это будет компенсация за все годы, что он заставлял меня носить сапоги.

Эта просьба развеселила повстанцев и немного сняла напряжение, но смех их стих, когда в зал влетел второй гонец.

– Ворота пали! – крикнул полурослик. – Кайзеръягеры каким-то образом проникли во дворец и атаковали наших людей сзади!

Заговорщики побледнели, последние остатки торжества покинули их, как кровь, сочащаяся из тела убитого.

Борис Калета поднялся и протянул руку.

– Отдайте мне этот пергамент, – сказал он князю Зигдану. – Если сдадитесь прежде, чем мои люди появятся здесь, то обещаю, что буду снисходителен. Но советую поторопиться. Время действия моего предложения очень скоро кончится. И вместе с ним вы все – тоже.

Билорхоф

Ульрикцайт, 1111

На городской площади Билорхофа пылал костер. С дверей жертв чумы сорвали двери и разнесли их в щепки тяжелыми молотами, чтобы разжечь огонь. Вокруг стояли длинные столы, уставленные блюдами с бараниной, тушеной рыбой и вареными цаплями. Миски с миндальным молоком и нутряным салом, кувшины пряного сидра и горячего эля, большие блюда бланманже – все было готово к пиршеству. В распоряжении пирующих были разномастные стулья, диваны, кушетки и скамейки.

Чума поработала в Билорхофе даже слишком хорошо. Горожане сдались перед неизбежным. Все достали запасы, ценный скот забили и приготовили. Все мысли о завтрашнем дне были позабыты – какое уж там будущее, когда кругом чума? Сильванцам оставалось жить сегодняшним днем, и они спешили им насладиться.

Простолюдины танцевали вокруг костра, пастухи играли что-то маловразумительное на потрепанных мандолинах. Люди сопровождали тосты большими глотками пива, кромсали баранину ножами и сплевывали щетину в костер. Подвыпившие гуляки, взявшие на себя роль виночерпиев, ходили вокруг столов, наполняли кубки и заменяли пустые кувшины полными. Часто они останавливались у упавшего без чувств пирующего и пинали стул, чтобы выяснить, человек просто напился или его унесла Черная чума.

У стола стояло много таких стульев с бледными безжизненными фигурами, но вонь, исходящая от их язв, лишь побуждала остальных предаваться обжорству еще более яростно.

Во главе стола на чуть более высоком стуле сидел председатель пиршества. Отчаявшись покинуть Билорхоф и присоединиться к своему господину за каменными стенами замка, князь Литовой организовал буйное веселье. Лучше скорая смерть среди песен и танцев, чем медленное угасание в темноте и одиночестве. Он был в этом убежден, и стеклянный невидящий взгляд его глаз свидетельствовал, что князь достиг желаемого.

Князь окружил себя самыми именитыми горожанами, торговцами, старейшинами гильдий. Среди них был мрачный доктор Бруно Гавеманн. Пирующие настояли, чтобы он надел свой костюм, и по очереди пили за его бесконечные усилия остановить Черную чуму – или насмехались над ним по тому же поводу. Врач терпел всеобщее буйство, важно кивая клювастой маской в ответ на знаки внимания. Билорхофом правило безумие, и не ему было ставить под сомнение причуды сумасшедших.

Гавеманн пнул сапогом одну из огромных крыс, шаставших под столом и подбиравших объедки, выпавшие из мертвых рук. Животное протестующе запищало и убежало, волоча чешуйчатый хвост. Врач с мрачным удовлетворением наблюдал за бегством грызуна. Может, он и не сумеет остановить чуму, но, по крайней мере, не станет терпеть присутствие крыс за столом.

Лицо, скрытое птичьей маской, исказила гримаса, когда он окинул взглядом танцоров и костер. На другом конце площади появилась толпа. Издалека Гавеманн не мог их разглядеть, но сразу заметил черную рясу служителя Морра.

Фредерик ван Хал шагал по площади, его спутники шли рядом неровными неуклюжими шагами. Когда он приблизился, пирующие затихли. Они отшатнулись от священника и в ужасе смотрели на тех, кто с ним пришел. Площадь наполнилась криками. Пирующие повскакивали с мест и бросились врассыпную.

Гавеманн остался. Даже когда чудовищная полусгнившая паства подошла достаточно близко, он и не пошевелился.

– Ты пришел забрать меня в свой сад? – спросил Гавеманн священника. Клювастое лицо повернулось, разглядывая мертвых старейшин гильдий, сидевших по обе стороны от него. – Похоже, здесь достаточно падали, чтобы твой бог насытился.

Фредерик ван Хал воззрился на гротескного чумного доктора через стол.

– Еще для одного место всегда найдется, – сказал он угрожающим шепотом. – Но сначала я отомщу за племянника, который умер из-за твоего шарлатанства. Отомщу за жену брата, которую твой обман довел до самоубийства. Отомщу за брата, который погиб от твоей руки.

Чумной доктор выслушал все эти обвинения совершенно беззаботно.

– Слишком поздно для правосудия.

Он потянулся к маске и ослабил ремень, удерживавший ее на месте. Птичий клюв отпал, и стало видно пухлое, почти детское лицо, покрытое жуткими черными язвами.

Фредерик поднял руку к груди и сорвал с рясы вышитого ворона, сминая пальцами символ своего бога. Ужасная решимость горела в глазах некроманта.

– Боги отказали мне в правосудии, но всегда найдется время для отмщения.

По его знаку зомби двинулись вперед, сшибая столы и наступая на больного доктора.

Бруно Гавеманн умирал долго – некромант позаботился об этом с помощью своей магии.

Дрегатор Миклош выскочил из палатки на мороз, натягивая шапку из рысьего меха. Начальник Нахтшеера воззрился на своих солдат, оскорбленный тем, что те прервали его омовение. Он хотел было отправить несколько нахалов на виселицу, но подумал, что такие драконовские меры, скорее, навредят. Не стоит давать крестьянам понять, что в войске графа фон Драка нет единства. Это породило бы надежду, а надежда плодит глупые мысли о нарушении карантина.

Перчатка дворянина скрипнула, когда он выхватил жезл из-за пояса, и драгоценные камни засияли под луной. Миклош мрачно прошествовал мимо подчиненных. И эти люди считаются лучшими солдатами Сильвании! Если они не могут управиться с больным сбродом…

Часовые у ограды повернулись и салютовали, когда к ним приблизился дрегатор Миклош. Они уперлись арбалетами в положенные друг на друга бревна. Другие солдаты в черно-красной форме Нахтшеера оставались на карауле. Прямо в тот момент, когда дворянин коротко салютовал в ответ, он увидел, как они выпускают болты через поле, отделяющее их от зараженного города.

– Господин, – сказал один из часовых. – Крестьяне пытаются покинуть город. Мы велели им вернуться, но они все равно идут.

Дрегатор все еще хмурился.

– А вы не пробовали стрелять в них, а не над ними? Всей провинции грозит чума, нечего тут деликатничать!

Провинившийся солдат повесил голову.

– Господин, мы целились в них. Выпустили по ним три залпа, а они все идут!

Дрегатор Миклош не поверил и посмотрел сам: действительно, толпа крестьян пробиралась по глубокому снегу. Офицер сам видел, как стреляли арбалетчики, но не слышал криков крестьян. То ли эти идиоты не целились, то ли они просто слепы, словно кроты! Со все растущим раздражением Миклош схватил стоявший у ограды арбалет, выбрал одного из приближающихся крестьян, прицелился и выстрелил, жестоко улыбаясь, когда болт попал тому в грудь.

Улыбка сошла с его лица, и дрегатор выронил оружие. Не может быть, чтобы он промахнулся! Он видел, как дернулось тело крестьянина, когда в него врезался болт! Миклош затеребил висевшие на шее талисманы. Суеверный ужас охватил его.

– Убейте их! – закричал он солдатам. – Убейте их всех! – Он грозно воззрился на солдат, скрывая собственный страх. Рука в перчатке хлопнула по геральдическому дракону на форме часового. – Вы нахтшеерцы! – сплюнул он. – Вас что, страшит этот крестьянский сброд? – Миклош вытащил меч солдата из ножен и сунул в руку воину. – Идите туда и зарубите уже их!

Бойцы не выразили горячего желания исполнить приказ, но они были слишком дисциплинированны, чтобы ставить под сомнение власть командира. Вскоре дюжина солдат уже лезла через изгородь с мечами и с написанным на лицах желанием убивать. С именем графа Мальборка фон Драка в качестве боевого клича они двинулись на крестьян.

И тут из-за темных туч вышли обе луны. Серебристый свет пролился на город и окрестности, и только теперь стало хорошо видно темные нескладные фигуры крестьян.

Солдаты Нахтшеера заорали от ужаса, когда поняли, на кого собирались напасть. Это были крестьяне в грубой шерстяной одежде сильванских простолюдинов. Но плоть их разлагалась, была поедена червями и морозом, лица напоминали ухмыляющиеся черепа, где вместо глаз – провалы, лишенные мысли и чувства. Костлявые руки сжимали примитивные копья, вилы и другое оружие, которое можно было раздобыть среди крестьянского инвентаря.

Страх пересилил выучку наемников. Сначала один, потом другой обратился в бегство. Солдаты были готовы рубить крестьян, но никак не иметь дело с чудовищной нежитью.

Солдаты бежали, а ряды зомби наполнило ужасное подобие жизни. Глухие стоны исходили из рваных ртов, безжизненные глаза воспламенил омерзительный голод. Ведомые темным колдовством, зомби преследовали врага, передвигаясь быстро и как будто целенаправленно. Нежить уволакивала солдат, терзала их топорами и ножами, сжатыми в иссохших руках.

Дрегатору Миклошу оставалось лишь в ужасе наблюдать, как уничтожают его людей. Ум его был приучен работать в категориях стратегии и тактики, хотелось действовать, поднять конную разведку, созвать отряды с других постов, сделать хоть что-то, чтобы воспротивиться наступающему кошмару. Страх держал его ледяной хваткой, которую не могла сломить вся самоуверенность, все тщеславие мелкого тирана.

Темная фигура прошла сквозь ряды буйствующих зомби, фигура, облаченная в черную рясу служителя Морра, сжимающая бледными руками посох из черного дерева. Под капюшоном лицо священника скрывала маска, сделанная из черепа. Клочья плоти и крови все еще свисали с нее, пачкая щеки и подбородок врага.

Некромант остановился в нескольких ярдах от ограды, властно глядя сквозь глазницы маски. Он показал на бревна, и губы сложились в слова заклятия. По мановению его руки забор сокрушила чудовищная волна энергии. Под испуганным взглядом дрегатора бревна начали трескаться и гнить и распались в прах буквально за считаные секунды.

Некромант снова взмахнул рукой и рассеял пыль, так что между ним и лагерем нахтшеерцев остался лишь белый снег. Устранив преграду, он направился к дрегатору Миклошу. Губы под маской недобро улыбались.

– Я Ванхал, падший, – прошипел некромант, указав костлявым пальцем в грудь дворянина.

Миклош ахнул, почувствовав, как дрогнуло сердце, и его пульсация начала замедляться. Все, что он собирался сказать, так и осталось непроизнесенным, когда его тело рухнуло в снег.

– Я Ванхал, – сказал Фредерик смятому трупу. – И я принес ад в Сильванию.

Скавенгниль

Форхексен, 1111

Гноеструп втащил свое тучное тело на узкий карниз и вздрогнул, когда под лапой раскрошилась древняя кладка. Он ухватил за шею каменную гаргулью, чьи черты практически стерлись за столько веков. Удерживать позыв обернуться было слишком сложно, и чумной жрец рискнул бросить взгляд назад. Стена Разбитой Башни уходила вниз на сотни футов и исчезала в тумане. Он мог различить змеящиеся трещины в камнях, видел темные линии дождя, хлещущего постройку. Едва различимые балконы нижних этажей, с такой высоты кажущиеся крошечными, были освещены лампами на масле червей.

Отчаянные усилия завели его далеко. Он начал подъем с одного из таких балконов и пополз по неровной поверхности башни, пытаясь уравновесить осторожностью скорость и стратегию. Один неверный шаг, минутная слабость – и Гноеструп выпустит древнюю кладку и полетит на улицы Скавенгниля, прячущиеся в тумане, рухнет, словно падающая звезда, на развалины города.

Чумной жрец лязгнул клыками, думая о всех тех преимуществах, что столь несправедливо достались его противнику. Окно, из которого начал подъем Гниль, находилось сотней футов выше, чем балкон Гноеструпа. У Владыки червей были стальные когти для лазанья и прочная веревка из хвостов скавенов. Прежде чем начать подъем, Гниль выпил целый котелок варева из крови и искажающего камня, разгоняющего метаболизм крысолюдов и увеличивавшего быстроту реакции. Гноеструп знал, что враг принял эту смесь, потому что унюхал выброшенный котелок, пролетавший мимо него вниз и едва не попавший по голове чумному жрецу.

И все же Гноеструп утешал себя тем, что по сравнению с Владыкой червей у него было одно несомненное преимущество. Это была искренняя вера в Рогатую. Гниль мог защитить себя лишь разными хитростями, а у Гноеструпа в распоряжении была божественная сила, с помощью которой можно победоносно преодолеть любое испытание.

Толстый крысолюд смеялся, вспоминая, как завонял Гниль, поняв, что им манипулируют. Он честно ожидал, что чумной жрец пойдет против своих ради еретика и неверующего? Чумные монахи тоже склонны к соперничеству и ненависти, но никогда не позволяют подобным чувствам угрожать могуществу клана Чумы или же распространению веры в Рогатую. Гниль устроил так, чтобы Гноеструп бросил вызов Нургличу и попытался занять его место среди Владык Разорения, не представляя, что этот вызов обернется против него самого. Гноеструпу было интересно, осознал ли этот глупец, что именно Мастер чумы напустил Черную чуму на клан Вермс.

Вермс, заводчики блох, были с самого начала обречены на уничтожение. Гноеструп вывел паразитов, которые могли переносить чуму среди крысолюдов, еще до того, как клан Чумы начал эксперименты на людях. Чумной жрец принес собственных блох в Улей – блох, раздувшихся от чумных бацилл, блох, которые тут же расползлись по его стражникам и ассистентам. Он использовал магию, сохраняя жизни скавенов, работавших рядом с ним, чтобы избежать подозрения, но никакая магия не могла спасти сотни крысолюдов, с которыми контактировали лабораторные крысы. Зараженные блохи размножились и поставили клан Вермс на колени.

Было что-то восхитительно ироничное в том, что Гниль отправил Гноеструпа возглавлять покушение на Нурглича. Гноеструп самолично передал предупреждение Чумному Архивладыке посредством жужжания мух. Зная о примитивных устремлениях зубокопов, чумные монахи просто разожгли большие костры во Внутреннем храме и нагрели толстые каменные стены. Пауки, столкнувшись с более сильным жаром, чем от палок, которыми их погоняли, отступили прямо к своим погонщикам. Вот вам и убийственные махинации Владыки червей!

Гниль заплатит за свою наглость, он пытался стравить друг с другом членов клана Чумы, будто последователи Рогатой поддаются манипуляциям, подобно какому-нибудь простому клану воинов!

Злобное ворчание чумного жреца внезапно превратилось в испуганный взвизг. Из темноты сверху рухнул кирпич, ударил гаргулью и разбил ее сложенные крылья. Гноеструп отпрянул, прижимая раненую лапу к пасти. Он приник к стене, и тут упал второй кирпич – задел карниз и исчез в тумане далеко внизу.

Гниль достиг вершины башни, использовав все свои преимущества, чтобы обогнать чумного жреца. Правила испытания предполагали, что состязающиеся не могут вредить друг другу никоим образом, пока не встанут оба на колокольне на вершине Разбитой Башни и не услышат полночный звон Расколотого Колокола. Ни магией, ни силой не дозволялось крысолюдам мешать сопернику до тринадцатого удара колокола. Но можно ли призвать скавена к ответу, если его противник в силу несчастного случая не сумел добраться до колокольни?

Гноеструп удвоил усилия, хриплая молитва Рогатой сорвалась с его губ, а когти впились в изломанную стену. Он принялся карабкаться вверх, пользуясь большой трещиной в башне. Пальцы рук и ног вцеплялись в нее на пути к колокольне.

В башню ударила большая каменная плита, и вниз посыпался целый каскад обломков. Лапы Гноеструпа выбило из трещины, и он едва не сорвался. Пролетела вторая плита и ударила в стену, придавив ему хвост. Чумной жрец взвыл от боли, по жилам пробежала мучительная агония. Немыслимым усилием он подтянулся обратно, не обращая внимания на искалеченный, окровавленный хвост.

Щурясь от мстительной решимости, Гноеструп прибег к колдовству. Зеленое пламя вспыхнуло в его глазах, из ноздрей поднялись клубы дыма. Призывая великое имя Рогатой, чумной жрец распростер лапы, посылая вперед и вверх зловонные миазмы. Он не мог использовать магию напрямую против Гниля, но зато мог предотвратить любые «несчастные случаи». Владыке червей будет непросто уронить кирпич на голову тому, кого он не видит.

Словно живые, магические миазмы поползли вверх по стене башни, охватывая покосившуюся колокольню. Гноеструп был достаточно близко, чтобы услышать рычание и проклятия Гниля, которого окутал дым, мешая видеть, что происходит внизу. Гноеструп торопливо покинул трещину и принялся карабкаться по водосточному желобу, пока не оказался на остром углу башни. Он тихо запищал, когда увидел, как мимо летит очередной камень, явно нацеленный в того, кто полз вверх по трещине.

Когда Гноеструп торопливо преодолевал последние ярды, отделявшие его от колокольни, вся башня задрожала. В небе загремел гром, от скорбных нот которого завибрировали кости крысолюда. Дрожащая кладка под его лапами посыпалась, и ему пришлось погрузить когти глубже в камень.

Пауза, мгновение тишины – а потом оглушительный рев, дважды огласивший небо, словно гневный вой короля демонов. Башня содрогнулась, одинокий скавен едва удержался на ее стене. В ушах звенело, тело трясло, Гноеструп стиснул клыки и ждал, что звон повторится. Он понимал, что это за звук – звон Расколотого Колокола. Это повторится тринадцать раз. Если ему не удастся к тому времени добраться до площадки на колокольне, то Гниль сможет использовать любые средства, чтобы убить замешкавшегося соперника.

Прошипев псалмы гнили и разложения, Гноеструп заторопился к колокольне, двигаясь лишь в минуты оглушительной тишины между ударами колокола. Пять. Шесть. Семь. Снова и снова Расколотый Колокол оглашал судьбу Гноеструпа. Сердце чумного жреца билось в груди, железы отчаянно работали. Толстые пальцы цеплялись за камень, сломанный хвост хлестал крошащуюся кладку.

Восемь. Девять. Десять. Колокольня казалась Гноеструпу по-прежнему бесконечно далекой. С каждым ударом ярость Расколотого Колокола нарастала, и башню трясло все сильнее. Рогатая гаргулья отломилась от основания и пролетела мимо Гноеструпа на улицу, простиравшуюся в сотнях футов внизу. С черепичной крыши посыпался град битых плиток, раня чумного жреца.

Гноеструп стиснул клыки, отвернулся от потока осколков и продолжал путь. Гниль Скребун стоял между колонн, когда колокол зазвонил в тринадцатый раз, – глаза его бегали, пытаясь что-то разглядеть сквозь густые клубы дыма. В лапах Владыка червей сжимал тяжелый камень. Он торжествующе зашипел, услышав последний звук.

– Дурак-глупец! Думай-посмей бросить мне вызов!

Голос Владыки червей перешел в пронзительный злобный хохот.

– Я здесь, – прорычал Гноеструп, тяжело перелезая через парапет. Взгляд Мастера чумы на миг задержался на чудовищном колоколе, висевшем под крышей – это была темная масса ржавого металла, с молниеобразной трещиной в боку, покрытая по краю странными знаками. В нем было что-то нечистое и противоестественное – в нем и в том, как он словно вытягивал свет из своего окружения. Это было по-настоящему жутко, так что у Гноеструпа мех встал дыбом.

Гниль пробыл рядом с ужасным колоколом почти час и немного привык к его колдовскому влиянию – достаточно, чтобы заметить, как отвлекся Гноеструп, и воспользоваться этим. Владыка червей поднял тяжелый каменный обломок и швырнул его в замешкавшегося чумного жреца. Камень ударил Гноеструпа в бок и едва не сбросил с площадки. Он взвыл от боли и развернулся навстречу врагу, о присутствии которого едва не забыл.

Гниль торжествующе запищал, видя, как рука Гноеструпа бессильно повисла. Он вынул из-за пояса широкий кинжал и повернул лапу так, что свет заиграл на лезвии.

– Сдеру-сдеру с тебя шкуру, – прорычал он. – Научу-покажу всем предателям не связываться с кланом Вермс!

Гноеструп воззрился на Владыку червей, злобно скалясь.

– Сгниешь-пропадешь, лгун-глупец!

Он неловко достал деревянный посох, до сих пор привязанный за спиной, и ухватил его левой лапой. Правая так и висела, вялая и окровавленная.

Гниль не медлил. Пока язык колокола все еще болтался после мощного последнего удара, Владыка червей прыгнул на Гноеструпа слева. Мелькнул кривой меч, кромсая рясу, но его тут же блокировали деревянным посохом. Гниль использовал силу инерции, чтобы раскромсать когтями ноги колено врага.

Чумной жрец замахнулся посохом, но тяжелое дерево просвистело в пустоте. Гниль отскочил, оперся об одну из колонн скрюченным телом, чтобы оттолкнуться и кинуться на врага. Зазубренный меч мелькнул над головой Гноеструпа и снес один рог. Владыка червей выкинул вперед другую лапу, хватая жреца за горло. Одежда Гниля разорвалась, и из-под рукава выползла длинная тварь. Ярко раскрашенная в желтые и красные пятна, огромная многоножка подняла зубастую голову, готовая впиться жрецу в глотку.

Гниль еще продолжал гнусно хохотать, когда многоножка замерла, ее длинные усики обвисли, лапки подогнулись. Словно пестрая лента, насекомое безжизненно свисало из рукава Владыки червей, ее крошечные органы не смогли противостоять болезнетворной ауре чумного жреца.

Прежде чем вероломный Гниль смог отойти, он почувствовал, как в спину ему вонзились когти, прижимая его к толстому телу чумного жреца. Якобы сломанная лапа Гноеструпа безжалостно его стиснула. Серый Владыка пытался поднять меч, но не смог увернуться от длинного посоха.

– Смотри-узри мощь Рогатой! – прошипел Гноеструп, наклоняясь к Гнилю и наслаждаясь ужасом в его глазах. Используя болезнетворную магию своего божества, чумной жрец раскрыл гнилую пасть и выпустил из больного кишечника желчно-кровавую пену.

Мех Гниля задымился, плоть заскворчала, когда его морду омыл губительный поток. Зазубренный меч упал на пол, когти выпустили горло Гноеструпа. Воя от боли, Владыка червей отшатнулся от чумного жреца. Гноеструп бросился на пошатнувшегося врага, подпрыгнул и ударил Гниля узловатым посохом по темени. Посох он держал в обеих лапах и вложил в удар всю тяжесть своего тела.