Текст книги "Войны скавенов. Черная чума"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 69 страниц)

Альтдорф

Кальдецайт, 1111

Через Рейк в сторону Альтдорфа дул холодный ветер, напоминая всем, кто его чувствовал, что осень уже тянет когти, чтобы захватить мир. Столицу ждала тяжелая зима. Пугающие слухи о неурожаях в Штирланде и Сильвании подтвердились, когда дворяне Пфейльдорфа и Виссенбурга начали жаловаться императору на то, как мало пшеницы и проса привозят по реке. Торговля зерном из провинций достигала лишь Мордхейма и Талабхейма. Солланд и Виссенланд, где в основном разводили овец и занимались виноделием, не могли ничего запасти на зиму. Цены на продовольствие в Нульне взлетели, и урожай, собранный на многих землях Рейкланда, не дошел до традиционного рынка в Альтдорфе.

Перспектива голодной зимы, однако, подтвердилась в последние недели перед сезоном пивоварения. Именно тогда указ императора Бориса, направленный против динстманнов, принес свои уродливые плоды. Распущенные со службы знатными господами, не в силах найти работу, чтобы прокормить себя, простолюдины объединились вокруг старого седого зачинщика по имени Вильгельм Энгель. Ветеран многих кампаний, служивший адъютантом у генералов и полководцев, Энгель организовал своих людей по-военному и добился от них дисциплины. В последние недели Брауцайта[!Брауцайт – месяц пива по имперскому календарю. – Прим. ред.!] он вывел пять тысяч голодающих солдат на улицы Альтдорфа, чтобы призвать к ответу императора, ради которого они сражались.

Со всей Империи, из каждой провинции стягивались динстманны. Каждое утро делегация от Энгеля появлялась перед мраморными воротами имперского дворца с петицией, просьбой аудиенции у императора и возможности озвучить ему свои нужды. Требования Энгеля были просты: хлеб, чтобы накормить своих людей, и работа, чтобы они могли себя содержать.

Шли недели, а делегаты от Энгеля все еще добивались аудиенции у императора. Участники Хлебного марша, как это теперь называли, заняли поля и луга Альтдорфа, на которых выстроили импровизированные жилища. Самые обширные поселения находились на просторах Альтгартена, и покой старого парка нарушили шум, грязь и нищета. Жители Альтдорфа презрительно называли это место Хлеббургом, Хлебным городком, проклиная его оборванных обитателей.

Присутствие такого количества отчаявшихся бездомных людей беспокоило жителей Альтдорфа. Маленькие крестьянские хозяйства, помогавшие прокормить город, беспрестанно страдали от воров и браконьеров. Пастухи держали скот в домах, амбары напоминали теперь военные лагеря, охраняемые круглые сутки. Днем жители Альтдорфа вздрагивали, слушая вести из конюшен фон Верра, откуда ночью увели всех животных. Остальное становилось понятно при виде костров, на которых в Хлеббурге готовили еду.

С башен Рейкшлоссе открывался вид на эти трущобы. Патрулируя бастионы крепости, рейкскнехты смотрели, как участники Хлебного марша Энгеля все прибывают. Парк постепенно поглощали жуткие халупы, и сердца рыцарей охватывал холод. С высоты они видели страшную угрозу, растущую прямо внутри городских стен.

Барон Деттлеб фон Шомберг, совершавший утренний моцион, чувствовал в воздухе напряжение. Три круга по стенам замка – такова была его привычка с тех пор, как он стал великим магистром рейкскнехтов. Фон Шомберг считал, что сочетание движения и свежего воздуха укрепляет здоровье и способствует ясности ума. Однако этим утром он совершал уже пятый обход стен, а мысли все еще путались от ужаса.

Сердцем фон Шомберг был с участниками Хлебного марша и делом, ради которого они собрались. Он очень сочувствовал этим людям, утратившим дом и средства к существованию. В то же время барон не мог себе позволить игнорировать угрозу, которую представляли эти отчаявшиеся, голодающие люди миру и безопасности Альтдорфа.

Задумавшись, фон Шомберг не замечал капитана Эриха фон Кранцбойлера, пока буквально не наткнулся на молодого рыцаря.

– Прошу простить меня, мой господин, – сказал Эрих, вытягиваясь во фрунт.

Барон устало улыбнулся рыцарю.

– Это я виноват. – Он сухо хохотнул. – Должен поблагодарить вас – если бы не ваше вмешательство, я бы свалился через парапет.

– Не та геройская смерть, что подобает великому магистру, – ответил Эрих, шагая рядом с Шомбергом, направляющимся к краю парапета. Барон посмотрел на покатые крыши Альтдорфа и сосредоточил внимание на трущобах Хлеббурга.

– Многие вещи ниже достоинства рейкскнехта, – вздохнул фон Шомберг. – Но, боюсь, нас все равно заставят ими заняться.

– Участники Хлебного марша? – спросил Эрих, следуя за взглядом своего командира. – Разве ими не должны заниматься шутценферайны[!Шутценферайны – от нем.: стрелковый клуб. – Прим. ред.!]?

Фон Шомберг покачал головой, и лицо его еще больше помрачнело.

– Возможно, когда-то городская стража и могла справиться с людьми Энгеля, но сейчас эта задача стала непосильной для них. – Он ударил кулаком по холодному камню парапета. – О Верена! Почему князь Зигдан не попытался это остановить? Тысячи голодающих устремились в его город – а он ничего не предпринимает!

– Возможно, у него не хватило решимости отказать им, – предположил Эрих. – Это не шайка бродяг, это динстманны, которых распустили их господа, не снабдив средствами к существованию. Люди, которые рисковали жизнью, защищая Империю.

– Я его понимаю, – сказал фон Шомберг. – За исключением офицеров, все рыцари рейкскнехтов – динстманны, вассалы императора Бориса. Я по себе знаю, как это нелегко, но предводитель не может позволить себе сентиментальность, мешающую ясности суждения. Людей Энгеля необходимо изгнать.

– Может статься, решение принял вовсе не князь Зигдан, – предположил Эрих. – Император все более явно смотрит на Альтдорф как на свое личное владение. Если он решил изгнать участников Хлебного марша, то давно должен был издать соответствующий указ.

Фон Шомберг поднял глаза, глядя мимо Альтгартена, мимо Великого собора Зигмара туда, где на холме стоял имперский дворец, окруженный стенами, которые гномы выстроили из огромных камней. На шпилях дворца развевались золотые флаги Бориса Гогенбаха, объявляя всем и каждому, что император находится в своей резиденции. В безопасности за стенами дворца, окруженный дружками и прихлебателями, он вполне мог не осознавать опасность, которая уже здесь, на пороге.

Лицо барона болезненно скривилось. Была еще одна возможность, в которую фон Шомбергу было куда проще поверить. Император воспользовался кризисом, позволяя ему нарастать. Он вспомнил заседание Имперского надворного совета и гнев сановников, вызванный введением новых налогов. Особые льготы были дарованы Драквальду и Вестерланду, где все еще было неспокойно. Очевидно, император не намеревался так поступить в отношении Альтдорфа и имперской армии. Динстманны, составляющие собой большую часть войска, облагались налогом, как и все остальные крестьяне, и вырученные средства должны были пополнить имперскую казну.

Император Борис очевидно злоупотреблял властью, но все же был в ответе перед выборщиками, даровавшими ему эту власть. Он повадился стравливать провинции, дабы у каждого выборщика нашелся враг, ненавидимый сильнее, чем император. Более того, он сделал так, чтобы лишь его слова и власть могли не дать этой ненависти перерасти в открытые вооруженные столкновения.

Однако же теперь он явно играл в другую игру. Император Борис воспользовался бедственным положением некоторых провинций, чтобы поставить их в зависимость от себя. Лишь великодушие Бориса Калеты давало Вестерланду право снова владеть Мариенбургом, и лишь его забота помогла Драквальду оправиться от ущерба, причиненного зверолюдами. Другой, новый император едва ли будет так милостив к ним в беде и наложит на них те же обязательства, что и на другие провинции.

Это была сомнительная верность, но лишь такой Борис оказался готов доверять – верности, основанной на нужде и зависимости, а не на уважении и восхищении.

Хлебный марш. Фон Шомберг понимал, чего теперь от них хочет император. Каждый участник Марша – это отправленный в отставку солдат, одним мечом меньше в арсенале других провинций. Но замысел был глубже. Привлекая всех отчаявшихся в Альтдорф, в столицу Империи, Борис собирался их использовать – и потому намеренно давал трущобам разрастаться, поощрял гнев и беззаконие, захватившие город.

Когда придет время, когда переполнится мера, Борис начнет действовать. Он отправит солдат усмирять бунтовщиков. Улицы Альтдорфа покраснеют от крови, крови доблестных людей, считаные месяцы назад сражавшихся за Империю, которая теперь их погубит. Потом кровопролитие заставит критиков императора замолчать. У него будет достаточное основание, чтобы освободить имперскую армию, Альтдорф и, возможно, даже сам Рейкланд от подушного налога на динстманнов.

Фон Шомберг отвернулся от парапета.

– Император будет действовать, – заверил он Эриха. – Будет действовать, когда не останется выбора, воцарится насилие и никто не сможет ему возразить. Он призовет своих кайзеръягеров и рейкскнехтов и пошлет их затоптать голодающих.

Эриху стало нехорошо от одной мысли о том, что говорил великий магистр.

– Разумеется, до этого не дойдет! Рыцари не топчут конями беззащитных!

Фон Шомберг холодно посмотрел в глаза молодого рыцаря.

– Мы доказали свою честь на службе императору. Каждый рыцарь рейкскнехтов клялся повиноваться императору беспрекословно, а Борис – наш император. Если он прикажет нам уничтожить участников Хлебного марша, мы это сделаем!

– Это же будет резня, – сказал Эрих, мотая головой.

– Да. – Фон Шомберг отвернулся и зашагал вдоль укреплений. – Это будет резня.

Билорхоф

Кальдецайт, 1111

Крики и вой разносились по городку. Крестьяне наводнили улицы, они собрались посмотреть па мрачную процессию, бредущую по Билорхофу. Двадцать человек, чьи голые тела блестели от пота и крови, шагали по грязным улицам, толкая ужасный алтарь, установленный на остове повозки. На нем стояло жуткое человекоподобное изваяние – идол Билорака. Кошмарную статую болотного бога вырезали из зеленого камня – приземистую, с широким жабьим ртом и единственным глазом во лбу. Волосы у идола были из болотного тростника, борода – из мха. В левой руке он держал рыбу, в правой – человеческий череп.

Люди, толкавшие идол по улицам Билорхофа, не принадлежали к местному жречеству. Большинство младших жрецов умерло, а главный укрылся где-то на болоте, покинув храм. В его отсутствие фанатики древней религии действовали сами. Они сломали двери святилища и украли идол, чтобы Билорак мог видеть преданность и веру своих служителей.

Процессия медленно двигалась по улицам. На каждом шестом шаге люди останавливались, выкрикивали имя божества в небеса и яростно хлестали себя бичами. Бичи рвали плоть, окропляя улицу кровью. Через несколько минут флагелланты прекращали и снова шли по городу.

Фредерик ван Хал в ужасе наблюдал за процессией. Некоторых флагеллантов он знал – это были столпы общества. Страх перед чумой низверг их в пучину фанатизма. Считая богов Империи слабыми и бездействующими, они вернулись к древним богам феннонов. Черная чума принесла в Сильванию вторую болезнь – болезнь неверия.

Служитель Морра почти сочувствовал отчаянию крестьян. Они видели, как повсюду умирают жрецы и жрицы, бессильные остановить хворь и призвать богов на помощь измученному городу. Если Шаллья и Морр не могут защитить своих служителей, на что надеяться простому мирянину?

Так на все это смотрел народ, но для священника дела обстояли сложнее. Фредерик понимал, что боги действуют через веру, что во времена, когда надежда утрачена, как раз важнее всего верить. Боги испытывали людей, испытывали силу их воли и решимость, ибо лишь испытания показывают истинное лицо человека.

Священник плотнее запахнулся в рясу и зябко поежился. Так действуют милостивые боги, но есть и другие боги, столь злобные, что на их фоне одноглазый Билорак добр и безобиден. Это древние зловещие божества, демонические создания, чурающиеся света, вечно жаждущие погубить человечество. Фредерик много узнал о таких богах, когда учился в большом либрариуме храма в Луччини, старейшего святилища Морра в Старом Свете.

Он узнал еще больше, когда принял на себя обязанности старшего священника храма в Билорхофе. На эту должность его назначили не без причины: здесь должен был находиться человек со стороны. Предыдущего священника, сильванца, отстранили от службы за причастность к самым отвратительным ересям, его и все его имущество предали огню, а само имя было вычеркнуто из храмовых летописей. Выбрать уроженца Вестерланда на смену отступнику означало, что былое бесчестье смыто с храма.

Разумеется, так не случилось: крестьяне по-прежнему с ужасом взирали на храм Морра и сотворяли знаки других богов, встречая Фредерика на улице. Храм Билорака возобновил старые ритуалы – мертвые тела топили в болоте, чтобы никто не попал в сады Морра. Жену барона фон Риттендаля после смерти унесли в крипту замка безо всяких церемоний: из-за бесчестья предшественника Фредерика фон Риттендаль не мог провести обряд Морра, даже если хотел.

Отец Аристид Ольт оставил по себе неизгладимую память… и не только. Когда Черная Стража пришла за отступником и приговорила его к костру, они не уничтожили самое ценное из вещей еретика. Под храмом, в древних криптах, Ольт держал тайную библиотеку – собрание запрещенных книг и оккультных гримуаров, превосходящее даже коллекцию храма в Луччини.

Сон привел Фредерика в эту библиотеку. Морр был богом не только смерти, но и сна – и руководил своими служителями с помощью сновидений. Пренебречь увиденным во сне было для священника Морра святотатством. Когда Фредерику приснилась старая крипта и потайная дверь, он решил, что это божественное знамение. Жрец спустился в крипту – и там все было в точности как во сне. Идя по извилистым мраморным коридорам, он следовал по стопам своего сновидческого «я». Потянувшись, чтобы тронуть клюв обсидианового ворона, вырезанного на столбе, он видел прозрачную руку этого призрака. Столб полностью погрузился в пол, открывая потайной ход, – и Фредерик знал, что он там найдет.

С тех пор прошли годы. Именно поэтому Фредерик понимал духовные сомнения и страхи крестьян, но вместе с тем осознавал, к каким безрассудствам могут привести эти сомнения. Боги предают людей, так случается, но и люди предают своих богов. Злые времена – необязательно знамение добрых богов, их могут послать злые, чтобы заманить людей в объятия Древней Ночи.

Фредерик вздрогнул при этих воспоминаниях, в нем рос гнев при виде флагеллантов и завороженных, полных отчаянной надежды лиц зрителей. Билорак был ужасным реликтом тех времен, когда люди ползали на коленях перед своими нечеловеческими владыками. Падение ниц перед болотным богом – путь не к спасению, но к пороку и разрушению. Лучше погибнуть от чумы, чем жить в такой мерзости!

– Прекратите! – крикнул Фредерик, шагая на середину улицы. Он размахивал посохом, перегораживая путь. Телега остановилась, и одноглазое изваяние Билорака воззрилось на него. Флагелланты вышли из-за телеги, продолжая хлестать себя по спинам, голоса их выражали невнятный протест.

– Святотатец! – взвыл один из фанатиков, брызгая пеной с губ. – Не смей показываться ему!

– Билорак смотрит на нас всех! – крикнул другой флагеллант. – Он видит нас, мы его дети! Он слышит нас, мы его дети! Он помогает нам, мы…

Фредерик двинулся на него.

– Вы глупцы, поклоняющиеся каменному идолу, почитающие чудовище! Все люди умирают, но, пока живы, жить должны, не теряя приличий.

Флагеллант увернулся и пал ниц перед идолом.

– Он помогает нам – мы его дети!

Слезы текли по щекам фанатика, припавшего губами к перепончатым ногам бога. Фредерик хотел было его оттащить и вернуть нагому безумцу хоть каплю достоинства, но едва протянул руку, как дернулся от боли. Камень ударил его по щеке и рассек бледную кожу. Второй камень попал в бок. Священник отступил под градом камней.

Это сделали не флагелланты, но стоявшие на улице крестьяне. Процессия пробудила их надежды, как ничто за прошедшие недели, и теперь они были полны гнева на Фредерика, пытающегося спасти их от самих себя.

– Иди, ешь свою падаль, шакал! – крикнула одна женщина. – Так жаждешь наполнить свой сад? Щенок Ольта вздумал переплюнуть учителя?

Вопли и град камней усилились, обращая Фредерика в бегство. Камни били в него на каждом шагу, рясу покрыло дерьмо из ближайшей канавы. Когда священник наконец сумел спрятаться в свинарнике, тело его представляло собой сплошной синяк. Он быстро понял, что спасением обязан не столько укрытию, сколько тому, как быстро отвлекается толпа.

Крестьяне Билорхофа забыли о священнике и снова подпали под влияние флагеллантов. Фанатик, целовавший ноги идола, все еще склонялся перед телегой, но теперь его тело было все черное – с ног до головы его покрыли смолой. Глаза священника расширились от ужаса, когда коленопреклоненный человек начал взывать к Билораку, умоляя болотного бога простить святотатство Фредерика. Второй флагеллант приблизился к молящемуся, сжимая в руке факел.

Покрытый смолой, флагеллант вспыхнул, словно сам был факелом, молитва перешла в пронзительный вопль. Ошеломленные зрители почтительно молчали, когда остальные флагелланты сомкнули ряды за телегой и толкнули ухмыляющегося идола на горящего собрата. Даже на расстоянии Фредерик слышал хруст человеческих костей под колесами.

Священник захромал прочь из укрытия, а толпа все еще созерцала мрачную процессию. Он печально покачал головой. Есть одно, от чего боги не в силах спасти человека, – его собственная глупость.

Это Фредерик ван Хал знал слишком хорошо.

Глава четвертая

Нульн

Кальдецайт, 1111

Несмотря на толстый шерстяной плащ, Вальтер Шилль дрожал, идя по Лисьему проулку в сторону «Черной розы». Он был бы рад горячему очагу и кружке доброго пива – да чему угодно, чтобы холод уже наконец отпустил.

Зима обрушилась на Нульн с яростью наступающей армии. Виссенланд был печально известен по всей Империи суровыми зимами, но эту отличала ярость, достойная Белого Волка. Иней покрыл стены, улицы стали труднопроходимыми из-за кашицы из снега и льда, с каждого карниза свисали острые, как ножи, сосульки. Ветер кружил среди домов, словно крадущийся хищник, обжигая незащищенные лица злобными укусами.

В канализации совсем иначе, подумал Вальтер. Там, в горячей, влажной темноте, легко забыть, что на дворе зима. Возможно, именно поэтому крыс становилось все больше и больше. Может статься, холод загнал тварей вниз, заставляя их искать укрытие во влажном тепле построенных гномами тоннелей. Какова бы ни была причина, число их возросло настолько, что Вальтер купил три ловушки и уже собирался нанять подмастерье. Не то чтобы Гуго Брехт был самой подходящей кандидатурой, но его природная смелость восполняла недостаток опыта.

Вальтер потянул носом, проходя мимо свечной лавки, потом миновал горстку оборванных нищих. Он остался глух к их жалобным мольбам – с каждым днем это становилось все проще.

Нульн был словно в осаде. Подтвердились слухи о чуме в Штирланде, и вся торговля с провинцией прекратилась. Граф Артур пытался компенсировать убытки за счет новых договоров с дворянством Рейкланда и Талабекланда, но еду в город пока не завезли. Виссенланд и Солланд, провинции, производящие по большей части шерсть и вино, мало что могли предложить, даже за хорошую цену. Мрачно шутили, что, когда бюргеры согласятся покупать мясо на вес золота, жители Виссенланда, возможно, согласятся присылать баранину вместо шерсти.

Угроза голода стала вполне реальной настолько, что городской совет поднял вознаграждение за крыс до трех пенни за хвост. Склады и амбары были слишком важны, чтобы допустить туда полчища грызунов. Город, оказавшийся под угрозой болезни, не мог себе позволить еще и голодать.

Чума. Вальтера передернуло от одной мысли. Однажды, когда он сидел в «Черной розе», какой-то матрос рассказывал: его корабль стоял в Мордхейме, и вот тогда у одного сильванского торговца обнаружили эту хворь. Бедняга и на человека-то был не похож, весь раздулся от страшных черных язв, с каждым вздохом истекавших грязной жижей. Городская стража взяла под карантин дом торговца и весь тот квартал, и самому матросу повезло ускользнуть до того, как закрыли кордоны.

Это называли Черной чумой. Кто-то считал, что она от ядовитых испарений, другие называли ее ведьминым колдовством. Как бы там ни было, одно не подвергалось сомнению: где бы болезнь ни поселилась, умирали люди. Не один или два. А в великом множестве. Рассказывали, что костры за стенами Вуртбада видно за несколько дней до того, как корабль придет в гавань.

Первые заболевшие появились в Нульне в последние несколько недель, несмотря на эмбарго против Штирланда. Целые дома во Фрайберге и Торговом квартале были взяты под карантин, и священникам Морра приказали сообщать городскому совету о всех случаях смерти от чумы. Толпы ополченцев, зачастую без официальных санкций, бродили по улицам в поисках любого, кто мог скрывать симптомы болезни.

Шум на соседней улице отвлек Вальтера от страха перед будущим. Вглядевшись в темноту Кожевенного переулка, он заметил бегущих людей с тростниковыми факелами и масляными лампами.

– Там что-то стряслось, – заметил Гуго. Наблюдение верное, пусть и не требовавшее особой проницательности. Он поправил висевший на плече мешок с крысами и посмотрел в глаза наставнику. – Пойдем поглядим, что там такое?

Вальтер на миг задумался. Слухи множились, а это была возможность лично выяснить, что именно происходит. Разумный человек верит услышанному лишь наполовину, тем более услышанному от моряка. Но увидеть своими глазами – это совсем другое. Этому верить можно.

– Пойдем, – решил крысолов, проверяя, что кожаный мешочек с крысиными хвостами надежно пристегнут к поясу. Люди настолько отчаялись, что крали всё подряд и у всех подряд.

Вальтер с помощником поспешили по переулку, рядом трусили терьеры. Когда они прибыли на место, крысолов увидел, что у одной из дубилен собралась большая толпа. Даже на расстоянии сердитый ропот ее производил устрашающее впечатление.

– Быстро, – прошипел Вальтер и бросился бежать. Толпа явно была на грани взрыва. Прежде чем это случится, он хотел понять, в чем дело. Обогнав Гуго, который умудрился споткнуться о терьера, Вальтер как раз успел заметить, что несколько человек в кожаных фартуках выносят из дубильни тело. Как и носильщики, труп на импровизированных носилках из необработанной конской шкуры был в длинном кожаном фартуке и пах, как пахнут кожевники. Шея мертвеца была свернута и разодрана – сплошная каша из рваной кожи и окровавленной плоти.

– Это они сделали, – крикнул кто-то в толпе.

– Перерезали глотку старому Эрвину.

В толпе послышались другие сердитые голоса. Кое-кто уже налетел на забор дубильни и выдергивал колья, чтобы использовать в качестве импровизированного оружия. Другие выдирали камни из мостовой и размахивали ими, словно это был рунный клык графа Артура.

– Они это сделали! – закричал еще один голос. – Убили Эрвина, потому что он был здоров, а они – нет!

– Больные душой и телом! – заорал другой, и его крик подхватили в толпе. Толпа с воплями двинулась прочь от дубильни по переулку к каменному домику с красным крестом на двери.

Вальтер опустился на колени у брошенного трупа человека, во имя мщения за которого разбушевалась толпа. Он сложил холодные руки мертвого на груди и осмотрел шею.

– Ненормальные! – сказал Гуго, опускаясь на колени рядом с Вальтером. – Точно кого-нибудь убьют! – Он показал посохом на бушующих горожан.

– Ну, как всегда, – заметил Вальтер, внимательно разглядывая раны на горле кожевника.

– Мы что, даже не попытаемся их остановить?

Вальтер строго посмотрел на подмастерье.

– Они не услышат голос разума. Сейчас – точно. В такой ситуации есть ровно три возможности: стать частью толпы, ее жертвой – или просто держаться в стороне.

Гуго оглянулся. Горожане бросали горящие факелы на крышу дома.

– Может… может, зачумленные и вправду его убили, – попытался он убедить себя. – Может, эти люди правильно делают.

– Они убийцы, – сказал Вальтер и показал большим пальцем на горло кожевника. – Это не порез, а укус. Его загрызли.

Гуго в ужасе посмотрел на тело, не веря услышанному.

– Укус? Да мы же в центре Нульна! Что за зверь сможет сделать это прямо в городе и ускользнуть?

Крысолов промолчал. Он смотрел на трех черных собачек – те дрожали, их храбрые сердечки наполнила смесь рвения и ужаса. Терьеры прижали уши, напряглись, готовясь к атаке. Сквозь вонь дубильни собаки почуяли того, кто убил человека, – и даже распознали, кто это.

Вальтер поднялся на ноги и свистнул псам. Он видел собственными глазами – и отказывался верить. Сама мысль о подобном казалась безумием. Если он прав, то Эрвина убила крыса, его горло разодрали клыки огромного грызуна размером, надо полагать, с овцу! Допустить подобный ужас он был попросту не готов.

И все же, когда крысолов пошел прочь от дубильни, повернувшись спиной к горящему дому, мысли Вальтера вертелись вокруг того, что для него может означать существование подобного кошмарного создания.

Поимка обычных крыс уже более чем выгодна – сколько же ему заплатят за отлов такого великана?

Мидденхейм

Кальдецайт, 1111

Мидденхейм отличался от всех прочих городов-государств Империи, он высоко поднимался над лесами и лугами Мидденланда. Весь город был выстроен на плоской вершине горы, которую гномы называли Гражьякх Грунги – Башня Грунги. Люди именовали ее Фаушлаг и Ульриксберг, полагая, что когда-то это была священная гора бога Таала. Повелитель дикой природы, Таал правит вместе со своей супругой Реей и советом животных. Он изгнал из совета волка за хитрость и вероломство, и это вызвало гнев Ульрика. Чтобы вернуть богам мир, Таал отдал свою священную гору брату. В припадке ярости Ульрик ударил по вершине горы топором, так что на вершине остался плоский обрубок.

Гномы помогли древним племенам тевтогенов заселить плоскую вершину, и у людей появилась естественная крепость, не имеющая себе равных во всей Империи. За несколько веков отстроили четыре больших виадука, поднимающиеся от равнин со всех четырех сторон и связывающие город с ними. По периметру возвели могучие неприступные стены. Более тысячи лет Мидденхейм был неуязвим для врагов – бастион человечества в диких северных краях.

Принц Мандред прогуливался по стенам Ульриксберга, его меховой плащ трепал ветер с гор. Он часто гулял здесь, наслаждаясь видом на весь Мидденланд – крепости и селения, разбросанные по лесистым владениям его отца. Рано утром дымка покрывала землю, и казалось, что город плавает по облачному морю. Потом наступал волшебный миг, когда восходящее солнце рассеивало туман, и глазам вдруг представала вся страна.

Как правило, Мандреду казалось, что это самое великолепное зрелище на свете, но сегодня все портило чувство вины и стыда. Когда рассеялся туман, он увидел у подножья Ульриксберга между северным и восточным подъездами жалкие шатры и хижины. Предсказание Ар-Ульрика, что распространится чума, сбылось. Тысячи беженцев побросали дома, спасаясь от страшной Черной чумы. Они приходили даже из Солланда и Нордланда, надеясь укрыться от болезни. Кто-то явился, потому что считал Ульриксберг неуязвимым, а многие другие – потому что это был священный город Ульрика и они надеялись обрести защиту бога вблизи его великого храма и Священного Огня.

Надежда привлекла этих людей сюда, но эту надежду уничтожил граф Гунтар. Мандред чувствовал, что при каждой мысли о жестоком приказе отца внутри бушует холодная ярость. На вершине Ульриксберга хватило бы места и для беженцев. Бьющие внутри горы источники давали Мидденхейму более чем достаточно воды. Да, пропитание стало бы проблемой, но можно строго дозировать провизию. Многие дворяне могли бы урезать свой рацион.

Мандреду было противно думать, что его отец – безжалостный тиран. Даже с высоты городских стен грязь и нищета палаточного городка разительно выделялись. Беженцев обрекли на медленную постыдную смерть – смерть от голода и пренебрежения. Было ясно, что количество жертв с наступлением зимы станет огромным.

Мандред сжал зубы. Развернувшись на каблуках, он позвал телохранителя – рослого лысого рыцаря по имени Франц. Громогласный вояка неизменно сопровождал принца – предполагалось, что ради защиты, но на деле он редко мог удержать Мандреда от очередной отчаянной выходки. Граф Гунтар часто бранил рыцаря за то, что тот скорее сообщник принца, чем его охранник.

– Приведи коней, – сказал Мандред. – Хочу покататься.

Францу явно стало не по себе. Он увидел направление взгляда принца, смотревшего с крепостной стены.

– Вы же не поедете в Крольбург, ваша милость?

Мальчик вспыхнул.

– Как ты назвал лагерь беженцев? А ну-ка повтори!

Великан Франц отвел глаза, смутившись.

– Солдаты называют его Крольбургом, ваша милость. Потому что там такой беспорядок – прямо как в крольчатнике.

– Эти люди достаточно страдали, – сказал Мандред. – Не думаю, что их надо снова унижать.

– Понял, ваша светлость, – торопливо согласился Франц и по-солдатски щелкнул каблуками. – Но мне нужно спросить, зачем ваша светлость желает туда спуститься – принцу такое не подобает.

– Эти люди пришли просить о помощи, – сказал Мандред. – А теперь их предали и бросили на произвол судьбы. Кто-то должен дать им знать, что о них не забыли, что здесь не все от них отвернулись.

– Его высочество будут недовольны, ваша светлость.

– С графом сам разберусь, – отрезал Мандред. – Просто приготовь коней.

Мандред испытывал гордость, выезжая из Восточных ворот, – гордость за то, что не послушал несправедливого приказа отца, за то, что вступился за этих людей. Он знал, что однажды граф Гунтар тоже будет гордиться им. Он помнил, как отец однажды отобрал земли и титул у рауграфа, безжалостно угнетавшего крестьян. Граф объяснил сыну свои действия, заметив, что человек сколь угодно высокого положения должен помнить: он все равно человек и отвечает перед богами за содеянное. Самый благородный дом может пасть ниже последнего батрака.

Как низко тогда уронил граф Гунтар честь своего собственного дома, бросив беженцев в беде? Насколько его преступление серьезнее преступления того рауграфа?

Мандред все исправит. Насколько это в его власти, он искупит отцовскую жестокость. Но сначала ему нужно лично увидеть, что творится в лагере беженцев. Возможно, если он доложит отцу об истинном положении вещей, то граф поймет, что это люди, а вовсе не безликое осложнение, от которого так легко отмахнуться.

Францу было явно не по себе, когда они ехали по рыночному кварталу в сторону больших ворот, выходивших на восточный виадук. Лысый рыцарь то и дело оглядывался в направлении Мидденплаца и графского дворца. Мандред от души посочувствовал телохранителю. Франц всегда был верным человеком, преданным Мандреду, но послушным графу. Принц никогда прежде не ставил его в положение, когда приходится выбирать, и он был счастлив, что Франц все же на его стороне.