Текст книги "Войны скавенов. Черная чума"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 69 страниц)

Когда воздух в храме стал ледяным, а с алтаря потекла темная магия, толпа притихла. Оставшиеся в живых головорезы закричали от ужаса при виде того, как эти магические стрелы проникают в валяющихся на скамьях жертв чумы. Там, где раньше была мертвая плоть, теперь началось шевеление, ужасное пробуждение. Изможденные руки вцеплялись в скамьи, разбитые головы поднимались из луж крови. Храм заполнился криками: и захватчики, и защитники увидели, как мертвецы обретают жуткую жизнь. Одетые в грязные лохмотья, с иссохшими от голода телами, с черными чумными язвами на коже, зомби неуклюже побрели по проходам. Привязанные к столбам тела жриц бились и рвались, пытаясь выскользнуть из пут, чтобы напасть на такую близкую живую плоть.

Нечестивый речитатив заклинаний Лотара взвился, исходящие от алтаря лучи бледного света взорвались новым безумием, пронеслись через храм, прожигая потолок и стены. Толпа у дверей уже обратилась в бегство, головорезы Марко бежали вместе с ними. Раненых бросили, и те кричали, глядя на приближающихся зомби с когтистыми руками и щелкающими челюстями. В глубине святилища Марко бросился к одному из витражных окон в отчаянной попытке убежать. Он успел лишь разбить застекленную поверхность тяжелым креслом, и тут до него добрался первый зомби и навалился всем своим мертвым весом. Тварь вцепилась в человека зубами, разбойник замахал руками и начал вырываться. Освободиться он не успел: дюжина других зомби склонилась над ним, хватая мертвыми пальцами. Чудовища выпустили человека лишь тогда, когда он превратился в бесформенную груду мяса.

Лотар не обратил внимания на судьбу бывшего сообщника, полностью сосредоточившись на высвобожденной могучей магии. По улицам Мордхейма змеились щупальца колдовства, выискивая нездоровые гармонии могил и склепов. Лучи проникали в мавзолеи Штайнхардтов, в склепы дворян и безымянные могилы обездоленных. Лопались гробы, со скрипом открывались гробницы, широко распахивались мраморные двери. По улицам Мордхейма шаркали на гнилых и костлявых ногах мертвецы, поднятые с кладбищ и чумных ям.

Когда Лотар фон Диль покинул оскверненный храм, там уже не было ни единой живой души. По улицам великого города шла только нежить – мертвый легион, поднятый из могил силой его магии. Он ощутил, как его переполняет чувство торжества при виде того, как мимо ступеней храма проходят бесплотные скелеты и разлагающиеся зомби. Сотни мертвецов Мордхейма, порабощенные волей одного человека!

Некромант чувствовал, как живые обитатели города прячутся за запертыми дверями и выглядывают из-за закрытых ставен. Их ужас был почти осязаем. Это казалось так легко – раздавить, уничтожить их всех. Одна-единственная мысль – и он сможет натравить на них свою нежить и стать властелином Мордхейма!

Лотар покачал головой, глуша ребяческий порыв. Зачем ему править городом, вырезать королевство из чумного Остермарка? Такие желания – лишь временное заблуждение, подобие истинной власти. Крепче сжав в руке чешуйчатый переплет «Арканов Кадона», барон понимал, что настоящая власть у него под рукой, стоит лишь раскрыть ее тайны.

Хоть это и уязвляло его благородную гордость, Лотар вынужден был признать свою ограниченность. Даже могущественная магия, которую дало ему убийство матери, была ничтожной по сравнению со знанием, заключенным в нечестивой книге.

Однако был тот, чьи способности в черной магии были достаточно велики, чтобы расшифровать «Арканы Кадона». Поднятие мертвых Мордхейма не было высокомерным проявлением силы, у подвига Лотара была цель. С армией нежити он войдет в Сильванию и встретится с Ванхалом. Простолюдин-некромант откроет ему все секреты. Если он окажется способным, возможно, Лотар даже снизойдет до того, чтобы взять его в ученики.

Мечтая о знании, которое вскоре будет принадлежать ему, Лотар фон Диль вышел на улицу и присоединился к ходячим мертвецам, которые начали свой долгий марш на юг.

Глава седьмая

Мидденхейм

Нахгехейм, 1118

Принц Мандред бросил отчаянный взгляд в сторону Бека, но на этот раз телохранитель проявил невнимательность. При виде того, как увлеченно рыцарь изучает расставленную в коридоре старинную унберогенскую керамику, принцу в голову пришли слова «пренебрежение долгом». Он пообещал себе, что непременно спросит с Бека за это дезертирство.

Впрочем, юноша сомневался, что это взыскание будет соразмерно тому, что сейчас терпел он сам. Не найдя помощи у Бека, Мандред отвернулся и продолжил слушать, как София набрасывается на него со словами, о существовании которых даме знать вообще-то было не положено.

– Проводишь столько времени с этой рейкландской потаскухой! – бушевала София.

Мандред съежился от этого тона, тихо шепча молитву Ранальду, только бы она не… Принц пригнулся, пропуская просвистевший мимо уха бронзовый подсвечник. Его богом-покровителем был Ульрик, но он подумал о том, что в самом деле следует уделять немного больше внимания Ранальду, непостоянному божеству везения и удачи.

– Порхаешь по всему городу с бродячей проституткой, что висит у тебя на руке!

Через комнату пролетел собрат первого подсвечника. Мандред вскрикнул, когда он угодил ему в бедро и покатился под платяной шкаф. Подпрыгивая на одной ноге, он попытался выдавить из себя заискивающую улыбку. Он знал, что пока София не перешла на официальный тон, это может ее успокоить.

– Какими чарами тебя охмурила эта шлюха? Теми же извращениями, которыми соблазнила князя Зигдана? И ты таскаешься с ней, готовый пополнить ее коллекцию князей! – В голосе женщины появился яд, и она добавила со злобным шипением: – Ваша светлость.

Мандред заковылял вперед со всей возможной скоростью, чтобы не дать разъяренной женщине добраться до тяжелого хрустального графина.

– Это не так… – запротестовал он.

Бургграфиня София фон Дегенфельд развернулась со скоростью гадюки, темные локоны упали на лицо, тонкие пальцы скрючились, как когти, и каждый накрашенный ноготь был готов нанести удар. Лиф платья дрожал от резких коротких вздохов, выдававших ее ярость. Сердито тряхнув головой, она отбросила с лица длинные волосы, открывая прелестные, зеленые, как лес, глаза и изящно вздернутый носик. Даже в гневе кожа Софии сохраняла мягкий молочный оттенок, словно отполированный алебастр в морозное зимнее утро.

– Не смей мне лгать, Мандред, – прорычала София и раздраженно взмахнула руками. – Весь двор только об этом и судачит! – Ее глаза сузились, словно острия булавок. – Впрочем, я понимаю… наткнись я на нее в таком состоянии… Должно быть, она очень заботится о себе – ведьма в ее-то возрасте!

– Сеньора Мирелла не так уж стара… – начал было Мандред.

Тут из коридора за его спиной донесся фыркающий смех. Даже Бек понимал, что это – худшее, что могло слететь с языка принца. Да, Мандред определенно собирался сказать пару слов своему заблудшему телохранителю. Конечно, если повезет дожить до этого момента.

София посмотрела на графин, а затем бросила испепеляющий взгляд на принца.

– Так, значит, лихой молодой рыцарь собирается снискать благосклонность попавшей в беду девицы? – резко поинтересовалась она. – О, я прекрасно ее понимаю! Сын графа Гунтара – стоящая добыча, ради которой можно явиться в Мидденхейм и в чем мать родила. Когда она тебя соблазнит, пусть не забудет поставить свечку Мясоеду!

Мандред почувствовал, как в нем поднимается гнев.

– Ну конечно, быть оскальпированной и сожранной зверолюдами – это часть грандиозного плана по проникновению в Мидденпалац!

– Но ведь это сработало, не так ли? – обвиняюще бросила София.

Принц сердито посмотрел на нее. Три года минуло с того момента, когда он впервые влюбился в прекрасную бургграфиню. Если бы не разница в социальном положении, они бы уже давно поженились. Увы, как сын графа, он не мог принять такое решение. Когда принц женится, это будет вопросом политики, а не взаимной привязанности, одной из жертв, которые правитель приносит ради своих подданных. Они оба это понимали, зная, что их совместная любовь и счастье не будут вечными. Возможно, именно это понимание воспламенило в них страсть и вызвало привязанность.

«За исключением случаев, когда она становится такой», – подумал Мандред, выслушивая очередную тираду своей возлюбленной. Когда с Софией приключался один из ее приступов ревности, она становилась глуха ко всем доводам разума. С ней невозможно было разговаривать – только терпеть и ждать, когда она остынет. Но сегодня он понял, что у него не хватает терпения на это представление.

– Я ухожу, – бросил принц, разворачиваясь на каблуках и направляясь к выходу.

– И куда же? – поинтересовалась София. – Обратно к своей шлюхе?

– Вас это не касается, – не оборачиваясь, отозвался Мандред.

Он подошел к двери как раз в тот момент, когда в него полетел графин. Юноша ловко захлопнул дверь, чтобы прервать полет тяжелого снаряда, и слегка вздрогнул, ощутив, как хрусталь разбился о панель. Мгновение постоял за дверью, умеряя злость. Не пристало принцу Мидденхейма разгуливать по улицам своего города с таким видом, будто он готов убить каждого встречного.

Из-за двери до Мандреда донесся тихий плач Софии. Ощутив укол раскаяния, юноша потянулся было к дверной ручке, но сила ее беспричинного гнева остановила принца. Пусть себе рыдает, решил он. Может, в будущем это научит ее сдерживать свой гнев.

– Всё в порядке? – справился Бек, наконец отлепившийся от столь заинтересовавшего его горшка.

Мандред мрачно посмотрел на телохранителя.

– У меня – да, – сказал принц, выхватывая из рук Бека шляпу. – Но я знаю одного нерадивого охранника, который не может сказать то же самое о себе.

Мандред выбежал из особняка Дегенфельдов, и Бек скромно последовал за хозяином.

– Куда мы направляемся, ваша светлость?

– В Мидденпалац, – бросил Мандред, оглядываясь на покинутый особняк. – Пожалуй, я нанесу визит сеньоре Мирелле и спрошу, не хочет ли опа, чтобы я показал ей остальную часть города.

– Видели бы вы это место до чумы, – заметил Мандред, махнув рукой в сторону обширных полей на западе.

Высокие стебли пшеницы покачивались на горном ветру. То был выносливый сорт, процветавший на холодных высотах и обладавший великолепным медным оттенком. При определенных условиях и солнечном освещении казалось, что смотришь на золотое море. В самом деле, гномы, которые вывели этот сорт, дали ему название, которое в переводе было как-то связано с золотом. Знакомство Мандреда с языком и обычаями гномов было в лучшем случае поверхностным, поэтому подробностей этого названия он припомнить не мог.

Стоявшая рядом сеньора Мирелла, ухватившаяся за него изящной ручкой, восторженно ахнула, когда сильный порыв ветра заставил затанцевать весь урожай.

– Это прекрасно! – воскликнула она.

Мандред покачал головой.

– Через несколько недель урожай соберут, и останется только пустая черная земля до самой стены. – Он вздохнул, в его голосе послышалось сожаление. – Раньше здесь был Благодатный сад, там росли деревья и кустарники. Сюда обычно слетались певчие птицы, а в кустах резвились белки и кролики. Мы даже держали стада оленей и охотились на них только на святые дни Ульрика.

Хватка на руке Мандреда усилилась в знак сочувствия.

– Ничто не длится вечно, – заметила дама.

– Но хоть что-то должно, – отозвался Мандред, все еще видя мысленным взором лес, который стоял там, где нынче росли злаки. – Эти деревья росли здесь еще до того, как первый тевтоген выбрался из пещер и дошел до вершины Ульриксберга. Утратить их… это было все равно что предать доверие.

– Вы помогли своим людям пережить зиму, – напомнила Мирелла. – Насколько силен был бы сегодня Мидденхейм, если бы у вас не было ресурсов для того, чтобы помочь им?

Мандред отвернулся от Благодатного сада и повел Миреллу назад, в узкие пределы Западных ворот – густонаселенного района на самой окраине города. Многие беженцы, которым позволили поселиться на вершине Ульриксберга, построили здесь свои дома – простые мазанки из глины и соломы. Мидденхеймцы изо всех сил старались навести хоть какой-то порядок в хаосе лачуг и хижин, но в конце концов оставили эти попытки, поскольку хлопот было невпроворот, а результаты – мизерные. Возмущение, вызванное этой программой, оставило неизгладимый след в сердцах поселенцев. Откровенно говоря, среди мидденхеймской знати считалось неразумным бродить у Западных ворот без надлежащей охраны.

Однако принц являлся чуть ли не единственным исключением из этого правила. Здешние обитатели, может, и не жаловали высокомерную власть гофмейстера фон Фогельталя, но они также помнили дерзкую вылазку принца Мандреда, спасшую Крольбург от зверолюдов. Ирония судьбы заключалась в том, что событие, вызвавшее такое неодобрение со стороны отца, поступок, стоивший жизни многим храбрецам, к которому принц и сам относился с чувством вины и сожаления, снискал ему среди поселенцев популярность героя.

– Да, мы сильны, – продолжил Мандред, когда они с Миреллой вернулись к Западным воротам. – Но какова цена этой силы?

Мирелла нахмурилась, уловив в голосе спутника мрачные интонации. Потянув собеседника за руку, леди попыталась направить его мысли в иное русло.

– Вы сказали, что сегодня покажете мне гномов, – напомнила она. – Мне не терпится посмотреть на их храм. Как думаете, они позволят нам войти?

Вопрос заставил Мандреда призадуматься.

– Разве в Альтдорфе нет гномов? – удивился он.

– О, разумеется, есть, – заверила Мирелла, – но не настолько много, как здесь. Под улицами Альтдорфа нет их подземного города.

Мандред улыбнулся этому высказыванию.

– Карак-Гражьякх – это не совсем город, – поправил он. – Это скорее аванпост, одна из их крепостей. – Принц на мгновение задумался. – Честно говоря, я не знаю, сколько их там внизу. Тан Хардин – не подданный моего отца, а скорее дружелюбный сосед. – Юноша помолчал, вспоминая вечно мрачное лицо гнома. – Ну, по крайней мере, просто сосед. Гномы в основном держатся особняком, и, пока они соблюдают законы моего отца, пока их дела приводят их в Мидденхейм, мы довольствуемся тем, что оставляем их в покое.

– Но они как-то присутствуют в городе? – поинтересовалась Мирелла.

– О, конечно, – отозвался Мандред. – Несколько ремесленников открыли здесь мастерские, хотя на самом деле они, по-видимому, или подмастерья в своем ремесле, или гномы, которые не соответствуют требованиям своих гильдий. В любом случае ни один гном не захочет иметь отношения к товару, который они производят, хотя других эти товары и впечатляют. А еще есть гильдия гномов-инженеров. У них большое каменное здание в Винде с огромным огороженным двором. Они проводят множество испытаний с какой-то отвратительно пахнущей черной грязью, которая взрывается от пламени. Наверное, работать с ней под землей слишком страшно, поэтому они перенесли эти операции наверх.

– А храм? – настаивала Мирелла.

– Он тоже внизу, в Винде. Пожалуй, он даже больше и внушительнее, чем здание гильдии. – Мандред повернулся и посмотрел в сторону здания, хотя оно и было скрыто районом Южных врат, раскинувшимся между Западными воротами и Виндом. – Гномы называют Ульриксберг Башней Грунгни, они начали строить храм своему богу еще до того, как были заложены первые камни фундамента Мидденпалаца. Я никогда не был внутри. И не думаю, что вообще кто-то был. Гномы молчат о своей религии даже больше, чем о чем-то другом. Но могу сказать, что снаружи храм просто великолепен. Фасад из мрамора, камни подогнаны так плотно, что можно подумать, все здание вырезано из цельного куска породы. На страже перед входом установлены две огромные статуи, одна – с зубилом, вторая – с топором. Я видел, как гномы им кланяются, поэтому думаю, что они каким-то образом связаны с Грунгни. Гигантских размеров дверь из железного дерева, облицованная золотом. Когда ее открывают, оттуда доносится запах масла и угля.

– Но внутри вы никогда не были? – Голос Миреллы звучал мягко, ее разум был захвачен картинами, вызванными в воображении словами Мандреда.

Принц покачал головой.

– Ни один человек не был, – повторил он. – Не думаю, чтобы у кого-нибудь хватило смелости об этом попросить. И уж точно не сейчас. В последнее время гномы стали еще более обидчивыми. Превратились в затворников. Замкнулись. Их что-то беспокоит, но уверен, что люди узнают об этом в последнюю очередь, – задумчиво произнес он.

На какое-то мгновение тревога Мандреда передалась Мирелле, в глазах ее мелькнуло огорчение. Принц поймал себя на том, что смотрит в эти глаза, ощутил симпатию к южанке-аристократке. Он беспокойно поежился, вспомнив о Софии и о произошедшей между ними ссоре.

– Идемте, – сказал Мандред, намеренно неверно объясняя поведение Миреллы разочарованием. – Я не могу провести вас в храм Грунгни, но могу показать вам храм Ульрика.

Прежде чем она успела хоть что-то сказать, он повел ее в северном направлении.

– Едем в Ульриксмунд, – крикнул Мандред небольшой свите.

Бек и брат Рихтер во время их прогулки у Благодатного сада держались на расстоянии, стараясь быть незаметными, но достаточно близкими, чтобы при необходимости оказаться под рукой. По зову принца Бек поспешил присоединиться к дворянам. Рихтер заколебался, в уголках его рта мелькнула тень беспокойства. Он последовал за ними с явной неохотой.

Неохота эта была порождена не только простыми религиозными различиями.

Карробург

Хексентаг, 1115

Гости императора Бориса собрались вокруг огромного спила черного драконьего дерева. Легенда гласила, что круглый стол был создан еще при короле Отвине и подарен друидами Реи вождю тюрингов. Вожди племен держали вокруг большого стола советы, планируя войны против людей и нелюдей. После того как пришел Зигмар и его империя поглотила тюрингов, стол Отвина был перенесен в древнюю крепость, высящуюся над рекой Рейк. С той поры было построено и разрушено немало башен и крепостей, но реликвия уцелела, став ценным трофеем для любого дворянина, получившего власть над Драквальдом.

Иногда круглый стол вытаскивали из хранилища ради какого-нибудь государственного пира или в честь торжества, но большей частью он оставался в отведенном для него помещении в глубине замка. Изумительно вырезанный, великолепно отделанный, круглый стол все же имел какой-то изъян, создавал невыразимое ощущение, которое беспокоило тех, кто слишком долго находился с ним рядом. То были следы сверхъестественной магии, эхо жертвоприношений и ритуалов друидов, которые впитало драконье дерево.

Стол Отвина идеально подходил для целей Бориса. Император и мечтать не мог о лучшем атрибуте, чтобы украсить празднество, которое затеял на Хексеннахт[!Хексеннахт – Ведьмина ночь. – Прим. ред.!]. Седой от старости, окутанный легендами и пропитанный таинственной магией, стол создавал соответствующую атмосферу. После того как фон Метцгернштейн рассказал императору о столе, Борис был так доволен, что согласился освободить из темницы сына сенешаля. Жест, однако, несколько запоздал. По-видимому, мальчик заболел и умер месяц назад.

Размышляя об этом, Борис посмотрел на стол, потом отыскал взглядом удрученного сенешаля. Потеряв ребенка, бедняга вел себя совершенно неразумно. Фон Метцгернштейн был еще молод, он, конечно, вполне мог зачать еще одного. Возможно, император предложит признать его брак недействительным. Энергичная новая супруга может помочь мужчине взглянуть на вещи в положительном свете.

Ухмыльнувшись, император похлопал по руке сидевшую рядом с ним молодую женщину. Как всегда, принцесса Эрна вздрогнула от его прикосновения. Борис представил себе, как прогибается ее кожа под его пальцами, ощущая трепет власти, который он мог бы внушить этой упрямой девке. Его высокомерие было настолько велико, что он даже не допускал мысли о том, что это может быть не страх, а отвращение.

– Мы думаем, что это будет очень интересно, – сказал ей Борис, грозя пальцем возбужденным сановникам, собравшимся вокруг стола Отвина. Здесь присутствовали семь курфюрстов, матриарх одного из главных имперских храмов, десятки землевладельцев, контролировавших треть всего сельского хозяйства Империи, даже несколько генералов и великих магистров рыцарских орденов. Некоторые взяли с собой жен; у многих достало здравомыслия прихватить с собой любовниц. Борис усмехнулся, подумав о власти, которой, по их словам, обладали эти люди. Несмотря на все их претензии, когда он предложил им укрыться за стенами замка Гогенбах, они стремглав последовали за ним.

Борис размышлял о том, какую из женщин завоевать следующей. Месяцы изоляции становились немного утомительными, даже артисты, которых он нанял, из последних сил пытались оправдать свое присутствие новыми развлечениями. Несмотря на все обаяние Эрны, ему стала надоедать ее дерзость. Флирт с честолюбивой баронессой или распутной графиней позволял приятно отдохнуть от однообразия и неизменно вызывал неодобрительный взгляд матриарха Катрины Окс.

Впрочем, верховная жрица не была единственным членом их общества с арсеналом строгих и ханжеских моральных принципов. Император крепко сжал руку Эрны и наклонился к ней.

– Что вы думаете о племяннице фон Кирхофа? – спросил он, кивнув подбородком в сторону сидящей напротив них изящной молодой дамы. – Как мы понимаем, чиста, словно свежевыпавший снег, – продолжал Борис. – Ее дядя внимательно присматривает за ней. И мы не можем допустить, чтобы кто-нибудь из этих выродков с голубой кровью сорвал такую розу.

Он усмехнулся, почувствовав, как ногти Эрны впились ему в ладонь, а вся она напряглась.

– Пожалуйста, – прошептала она, – оставьте ее в покое. Не оскверняйте ее.

Борис откинулся на спинку кресла.

– Что за изменнические речи, – с притворным изумлением попенял он Эрне. – Будто она может в своей жалкой жизни стремиться к какой-то более великой цели, нежели флирт со своим императором. – Он повернулся к собеседнице с одной из своих озорных улыбок. – В конце концов, не всем удается выйти замуж за отважного молодого простолюдина.

Некоторое время император упивался болью, которую причинило Эрне это замечание, а затем со вздохом выпустил ее руку. Та легкость, с которой ее можно было спровоцировать, затронув эту тему, лишала это занятие всяческого удовольствия. Поднявшись с кресла, Борис окинул взглядом большой зал. Обычную мебель отодвинули к стенам, чтобы освободить место для стола Отвина, но путь к коридору, ведущему в крошечную часовню Зигмара, оставался свободным. Он с нетерпением посмотрел на дверь.

– Что задержало этого фокусника? – прошипел Борис.

Повернув голову, он кивнул двум сопровождающим его кайзеркнехтам. Рыцари зашагали прочь, уронив ладони на рукояти мечей. Император проследил, как они удаляются по коридору. Через несколько минут рыцари вернулись, волоча за собой высокого худого мужчину. Финальным пинком они бросили его на пол рядом с креслом Бориса.

– Мы ждем, – ледяным, как сталь, тоном заявил император.

Человек на полу смотрел на своего повелителя, и во взгляде его билась паника. Он был неопределенного возраста, его седая длинная борода еще сохранила черные пряди, на лице не виднелось ни единой морщины, кроме гусиных лапок в уголках глаз. Его тело скрывало длинное синее одеяние, складки которого украшали звезды, луны и еще более неведомые эзотерические символы. В руках человек держал потрепанную шкатулку из тиковой древесины.

– Прошу простить, ваше императорское величество, я готовил принадлежности для эксперимента, – извинился бородач. – При идеальных условиях на подготовку нужен целый месяц…

Император Борис отмахнулся от извинений колдуна.

– Нам уже начинает надоедать твоя магия. Если нам придется ждать заклинаний месяц, мы можем пересмотреть вопрос твоей полезности для двора.

Услышав угрозу императора, Карл-Мария Флейшауэр вздрогнул. Его познания в черной магии были широко известны, и лишь императорское покровительство удерживало инквизицию Верены и охотников на ведьм от того, чтобы отправить его на костер. Потеря благосклонности императора для колдуна была бы равносильна смертному приговору.

– Конечно, конечно, – заскулил Флейшауэр. – Сейчас же все приготовлю.

Он уставился на шкатулку из тикового дерева, и сомнение промелькнуло на его лице. Но колдун быстро совладал с собой и вскарабкался на оставленное для него сиденье с высокой спинкой.

Борис с нескрываемым нетерпением наблюдал за тем, как колдун занял свое место и, пробормотав несколько заклинаний и проделав несколько пассов руками, открыл шкатулку. Из-под крышки Флейшауэр извлек шар из полированного хрусталя, обмотал его полоской тонкой ткани и положил на стол перед собой. Ткань издавала такой неприятный запах, что Борис догадался: ее вырезали из погребального савана. Император снова вздохнул. Это так похоже на колдуна – собирать столь ядовитые атрибуты.

Когда пару дней назад Борису пришло в голову провести спиритический сеанс, это показалось ему весьма необычной идеей. Как раз то скандальное развлечение, которое всколыхнет пресыщенные более приземленными забавами чувства. Однако теперь его начало раздражать глупое театральное поведение колдуна. Он знал, что простолюдин умеет колдовать. Пора бы ему перестать бездельничать и заняться делом.

Спустя несколько минут Флейшауэр попросил закрыть двери в зал и погасить все огни, кроме двух свечей по обеим сторонам хрустального шара. По залу, погрузившемуся во тьму, пробежал тревожный ропот гостей, собравшихся вокруг стола Отвина.

– Нужно, чтобы все взялись за руки, – сказал Флейшауэр. – Те, кто желает призвать духов умерших, должны образовать неразрывный круг. Что бы вы ни увидели, что бы ни услышали, не разрывайте круг!

Выдав это предупреждение, колдун начал петь на странном свистящем языке. Тело его напряглось, глаза закатились так, что остались видны одни только белки.

Липкий холод затопил зал. Хрустальный шар засветился призрачным голубоватым светом.

Борис так и не понял, предшествовал ли стон появлению туманного призрака, или же призрак возник раньше звука. Несомненным было лишь то, что одно явление произошло раньше другого. Стон был прерывистым жутким звуком, словно труп тащили по гравию. Эфирное изображение оказалось не менее отталкивающим, напомнив императору о куске савана, в который Флейшауэр обернул свой хрустальный шар.

Постепенно стонущий звук и видение начали меняться, становясь все более отчетливыми. Даже при таких плавных переменах, когда явление окончательно сформировалось, оно оказалось шокирующе внезапным. Стон перерос в сухой и ломкий женский голос. Туманный призрак превратился в нечто похожее на пухлую сельскую герцогиню.

– Артур! Артур, ты, кровожадный пес! – завопил призрак и закружился в нескольких дюймах над столом, пока не оказался лицом к лицу с дрожащим правителем Нульна. Призрак воздел полупрозрачный палец и ткнул им в графа Артура. – Я жду тебя в садах Морра, убийца! Прелюбодей!

Борис усмехнулся, слушая вопли призрака. Похоже, граф Артур избавился от властной первой жены при помощи яда, обставив все так, чтобы выглядело, будто она умерла от чумы. Восхитительный скандальчик, о котором было бы интересно узнать богатым родичам этой женщины. Император был раздосадован лишь тем, что не сообразил пригласить на сеанс своего писца.

Через некоторое время супруга графа Артура исчезла, ее голос снова растворился в безмолвном стоне, а тело превратилось в клочок бесформенной светящейся дымки. Вскоре другой дух явил себя через медиума, другой голос поднялся из стона, другая фигура проявилась из блуждающего огонька. Братья, сестры, сыновья и дочери, друзья и слуги – магия Флейшауэра призывала многих, и со многими были связаны темные тайны. Борис посмеивался над каждым неловким открытием, прикидывая, что сможет неплохо воспользоваться всем услышанным, когда вернется в Альтдорф. Ему и в голову не приходило, что магия может быть столь полезна. Не будь Крейссиг таким опасным человеком, он предложил бы ему добавить колдовство в свою разведывательную сеть. Однако вручать такой инструмент столь опасному человеку было бы неразумно. Возможно, если убрать его и на его место поставить более сговорчивого командора…

Поглощенный своими планами, Борис не заметил, как огонек превратился в грубое подобие фигуры барона Торнига, отца Эрны. Император не услышал почти ничего из того, что призрак говорил своей дочери. Но то немногое, что сумел уловить, заставило его проклясть свою рассеянность.

– Терпи, – простонал Торниг. – Ночь закончится. Наступит рассвет. Зло и порча будут изгнаны из Империи. Тот, кто любит тебя больше всех, вернется. Он вернет то, что было украдено. Вместе вы добьетесь справедливости. Терпи и знай, что ты страдаешь, чтобы снова воссиял свет.

Когда призрак отца Эрны начал таять, император крепко сжал ее руку и зло вывернул кисть, вызвав у женщины вздох боли.

– И что же он вам сказал? – прорычал Борис. – Что, черт возьми, этот проклятый предатель вам сказал?

Захлебываясь собственным гневом, Борис не обращал внимания на духов и не заметил, как преобразился блуждающий огонек. Император отвернулся от Эрны, лишь услышав, как его окликает знакомый голос. Вздрогнув, он различил скорбное лицо своего отца, бывшего императора Людвига II.

– Горе тебе, сын мой, – причитал призрак. – Ты погубил дом Гогенбахов!

Император Борис отпрянул от призрака. В отчаянии он вырвал руки у тех, кто сидел по бокам от него, и вскочил с кресла. Почти тут же призрак растаял, свечи зашипели, и зал погрузился во мрак. В темноте зазвучали тревожные возгласы, наконец слуги распахнули двери и принесли еще свечей.

– Пожалуй, на сегодня хватит развлечений, – заявил Борис, и в голосе его не осталось и намека на веселье. Утратив свое сардоническое самообладание, он поспешил покинуть зал, даже не взглянув на распростертое на полу тело колдуна. Внезапно прерванный сеанс отбросил этерические энергии обратно в тело Флейшауэра, нарушив его транс и оставив в полумертвом состоянии.

Принцесса перевела взгляд с ошеломленного колдуна на бежавшего императора, встревоженная происходящим. Она невольно посочувствовала Борису. Ее отец вернулся, чтобы передать ей слова надежды, его же отец лишь осудил его.