Текст книги "Войны скавенов. Черная чума"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 69 страниц)

– Разве может у человека быть цель благороднее, нежели служить господу нашему Зигмару! – отозвался Хольц.

Газулгрунд бросил взгляд на закрытую тканью клетку с котом. Любопытно, что Хольц цитирует Дира. Может, это – знак того, что он нашел наконец человека, который не отступит от того, что ему предстоит совершить, от того зверства, которое нужно сделать ради того, чтобы выстоял Храм.

– Вы устранили множество угроз Храму, – продолжил Газулгрунд. – Я никогда не сомневался в вашей храбрости. Вы бесстрашно противостояли злу, и на этом поприще ваша доблесть неоспорима. Но сейчас, чтобы защитить Храм, требуется иная доблесть, храбрость, которая потребует гораздо больше сил, чем всё, что вы совершили раньше.

– Храм – это мать и отец, и то, что угрожает ему, неизбежно угрожает и мне, – ответил Хольц, на сей раз цитируя проповеди Вольфгарта Кригера, человека, основавшего орден Хольца в те дни, когда Зигмар ходил среди людей.

Несколько мгновений Газулгрунд молчал. Он задумался над словами, которые процитировал Хольц, вновь пораженный странной уместностью своего выбора. Из разума и сердца Верховного Теогониста исчезли всякие сомнения. Он знал, что избранный им путь – правильный. Возникни у него хоть какие-то вопросы, он ни за что не принял бы это суровое решение.

– Уничтожать зло – это достойный труд, – заявил Газулгрунд. – Это облагораживает душу, наполняет гордостью сердце и облегчает ум достижениями. Нет более удовлетворяющего труда, чем такая работа. – Лицо священника потемнело, глаза стали напряженными. – Дело, которое я поручу вам, не принесет награды. Оно будет преследовать вас всю жизнь, терзать разум и сжимать сердце; душа ваша почернеет и осквернится. Но знайте: это необходимо. Ничто из того, что вы можете совершить в этой жизни, никогда не станет более важным. Никакая угроза Храму не может быть опаснее, чем та, которую я поручаю вам устранить.

Серьезность его тона и тяжесть сказанных слов потрясли Хольца. Газулгрунд понял это по тому, как расширились глаза храмовника, как он резко втянул в себя воздух. Хольц ответил, и на этот раз это были его собственные слова, а не слова какого-то давным-давно почившего светила Храма.

– Просите что угодно, ваше святейшество. Любая жертва, которую я могу принести, слишком мала, чтобы исполнить мой долг перед Храмом.

Газулгрунд открыл стоявшую на столе небольшую шкатулку из тикового дерева и извлек из нее крупное нефритовое кольцо. Он заметил, как непроизвольно отшатнулся Хольц, узнав кольцо. Он часто видел его на пальце великого магистра Фаленберга, главы его ордена.

Газулгрунд вышел из-за стола, торжественно сжал левую руку Хольца и надел нефритовое кольцо ему на палец. Удостоверившись, что кольцо подошло идеально, священник кивнул. Несомненно, это был еще один знак того, что он выбрал правильный путь.

– Теперь вы – Великий магистр ордена Серебряного Молота, – объявил жрец. – Храмовники в вашем распоряжении. Они признают ваш приказ, когда увидят, что вы носите кольцо Великого магистра. Теперь я обременю вас информацией о приказе, который вынудил Фаленберга покинуть Храм. Некоторые тайны, однажды узнанные, должны быть либо приняты, либо…

Он не стал озвучивать альтернативу. Глубоко под собором, замурованный в одной из стен, Фаленберг, возможно, сейчас испускал последний вздох. Казнить старого Великого магистра, не дав ему времени на примирение с Зигмаром, было бы слишком жестоко.

Хольц кивнул.

– Зигмар говорит голосом Верховного Теогониста, – сказал он, вновь возвращаясь к священному писанию, на этот раз – к Верховному Теогонисту Марию. – Никто не может отрицать слова бога.

– Это не зло, угрожающее Храму, – сказал Газулгрунд. – Я приказываю вам уничтожить не ведьму или колдуна, а невинность. Те, кто служат вере Зигмара, лидеры его Храма, слабы. Они – создания из плоти, как и любой человек. Эта слабость ставит под угрозу Храм, искушает их блудить именем владыки Зигмара. Нельзя допустить такой непристойности! Искушение должно быть изгнано из Храма! – Газулгрунд положил руку на плечо Хольца. – Эту ужасную обязанность я возлагаю на ваш орден. Есть нечестивцы, которые стремятся править Храмом через его жрецов. Они будут повелевать священниками, угрожая тем, кого они любят. Мудрость, которую я постиг, жестока, но человек может любить и плоть, и бога. Если он хочет служить искренне и преданно, он должен отречься от своей верности плоти и крови. Орден Серебряного Молота искоренит слабость в Храме Зигмара. Храмовники пойдут и уничтожат семьи архилектора, лектора, прелата и епископа. Корни и ветви, плоть должна быть уничтожена. Чтобы защитить Храм от тех, кто хочет использовать его, мы должны омыть Империю невинной кровью.

Хольц побледнел от чудовищности приказа, но склонил голову в знак согласия.

– Ваша воля, ваше святейшество, – твердым голосом произнес он.

– Пошлите своих людей, – продолжил Газулгрунд. – Но есть одно особое задание, которое я поручу вам и только вам. Здесь, в Альтдорфе, под зданием Правосудия есть черная яма ужаса, прозванная Драконьей Глоткой. Вы спуститесь туда. И убьете того, кого там найдете.

Храмовник серьезно кивнул. Орден Серебряного Молота был одной из немногих недосягаемых для кайзеръягеров организаций, знавших о тайной тюрьме Крейссига. Возможно, Хольц и не знал, кого именно регент заключил в тюрьму, но тот факт, что этот пленник интересует и Крейссига, и Газулгрунда, произвел на него должное впечатление.

Священник быстро отвернулся от Хольца, и по его щеке скатилась слеза. Последняя слеза, которую он пролил по своей дочери – заложнице, взятой Крейссигом для того, чтобы подчинить его и Храм своей тиранической воле.

– Сделайте свою работу быстро, Великий магистр, – сказал Газулгрунд – Не допустите, чтобы она страдала.

Глава четвертая

Карробург, 1119

Мандред наблюдал за тем, как его Совет рассаживается вокруг обугленного расщепленного стола. За эту мебель, уцелевшую после разрушения замка Гогенбах, они должны были благодарить Кургаза с его гномами. По какой-то странной случайности, а может, по непостижимой прихоти насмешника Ранальда, стол уцелел, когда замок обрушился в Рейк. Гномы обнаружили его у подножия Отвинштейна запутавшимся в ветвях почтенного старого дуба.

Несмотря на нанесенный ущерб, качество и мастерство изготовления стола все еще были очевидны. Эта мебель создавалась для королей или даже для императоров.

От этой последней мысли граф Мидденхеймский нахмурился. Он рассчитывал, что стол придаст его встрече с советниками определенный ореол достоинства и благородства. В столь дикой обстановке, которую представляли собой некогда бывшие Карробургом развалины, низменные амбиции и жадность его вассалов проявились чересчур стремительно. Казалось, мысли о рыцарстве и долге в разрушенном войной и опустошенном чумой королевстве были забыты. Попыткой хоть в какой-то мере восстановить величие настоящего дворца Мандред надеялся пробудить в своих дворянах благородство и унять их жажду власти и имперские притязания.

Он помрачнел еще больше, когда рыцари ввели в разрушенный храм двоих посетителей. Нарядные герольды объявили о прибытии богато одетых гостей. Худощавый мужчина в отороченном горностаем плаще и сапогах из тюленьей кожи был графом ван дер Дуйном Вестерландским. Женщина с изящной прической в небесно-голубом платье была баронессой Карин Нордландской. Оба привезли богатые подарки для графа Мидденхеймского и его двора. Кое-кто в окружении Мандреда был недоволен тем, что их предводитель отказался принимать подарки от послов. Вестерланд был разрушен войной задолго до того, как Черная чума принесла смерть и разрушение в остальную часть Империи. Драккары с варварскими ордами ярла Ормгаарда обрушились на провинцию. Норсы разграбили и сожгли большую часть земель, уничтожая и убивая все, что не смогли ограбить. Некогда великий город Мариенбург превратился в развалины, владыки земель были вынуждены укрыться в крепости на острове Рийкере, а варвары продолжали господствовать над остальной частью провинции.

В Нордланде обстановка была не лучше. Черная чума в прибрежной провинции оказалась особенно губительной, уничтожив почти три четверти населения. С моря явились мародеры-норсы и принялись грабить и убивать по всему побережью. Из бескрайних лесов вышли зверолюды и загнали выживших в мнимую безопасность городов. Когда города заполнили беженцы, чума нанесла свой ужасный удар, тысячами убивая северян в условиях перенаселения. Опустошенные общины стали легкой добычей для хлынувших из подземных нор скавенов. Большая часть провинций до сих пор томилась под их жестокими плетьми.

Эти земли не могли позволить себе подобные дары. Лишь упрямая гордость правителей заставляла их думать, что они все еще могут следовать традициям. Холод пробежал по жилам Мандреда, когда он подумал о том, что Мидденхейм едва не разделил судьбу этих земель. Если бы не суровая мудрость его отца, непоколебимое мужество народа и благодетельная милость Ульрика, город Белого Волка тоже превратился бы в жалкие развалины.

– Добро пожаловать, – приветствовал Мандред гостей от имени Совета. Он встал и протянул в знак дружбы руку. – Ваше путешествие было долгим и нелегким. Мы понимаем, каким опасностям вам пришлось подвергнуться, и опечалены ужасными обстоятельствами, которые стали причиной такого риска.

Произнося необходимые формальности, вспоминая о сакральных приличиях и установленном многими поколениями этикете, Мандред почти видел себя в Мидденпалаце, когда виконт фон Фогельталь вел к отцу представителей имперского двора.

Сановники подождали, пока Мандред вернется на свое место, ответили на приветствие и заняли свои места. Первой заговорила баронесса Карин, в ее чопорном, тщательно модулируемом голосе слышался лишь легкий намек на акцент.

– Граф Мандред, от имени Нордланда я благодарю вас за столь теплый прием. – Она посмотрела на лица придворных и продолжила: – Однако есть разница между истинным приемом и простой вежливостью. Я вижу тревожащее вас беспокойство, но вежливость удерживает вас от того, чтобы это беспокойство высказать. Позвольте мне развеять ваши сомнения относительно намерений, из-за которых мы пустились в это путешествие, столь справедливо названное вами долгим и опасным. – Она посмотрела в сторону графа ван дер Дуйна, дождалась его кивка и продолжила: – Ни для кого не секрет, что наши земли ужасно пострадали от бедствий, но мы пришли сюда не как нищие, просящие подаяние. Дары, которые мы хотели передать этому двору, даются добровольно, без мысли о возмещении.

– Так, значит, вы пришли к нам как равные к равным? – усмехнулся герцог Шнайдерайт. – Ваши земли в руинах, города захвачены чудовищами и варварами, а вы утверждаете…

Усмешка герцога угасла под свирепым взглядом повелителя.

– Надеюсь, ваша милость простит тех из нас, чья гордыня оказалась выше добросердечия, – извиняющимся тоном обратился Мандред к баронессе, сопроводив свои слова поклоном. Он предостерегающе посмотрел на остальных дворян. – После любого завоевания или битвы в людях горит пламя. В пылу схватки человек должен быть охвачен определенной смелостью, если, конечно, он собирается победить. Прискорбно, что эта же самая смелость заставляет некоторых из них забыть, что смирение тоже является одной из рыцарских добродетелей.

– Я ценю ваше отношение, ваше высочество, – вступил граф ван дер Дуйн, – но я должен повторить слова моих нордландских союзников. Не ради милостыни мы бросили вызов лесу Теней и пересекли развалины Драквальда. – На этот раз граф обратился к баронессе, заручившись ее безмолвным разрешением продолжить. – Мы пришли отдать дань уважения Волку Зигмара, – произнес он твердым, как камень, громовым голосом. – Мы пришли принести клятву верности могущественному сюзерену, которого назовем своим повелителем.

У одних членов Совета речь графа вызвала изумленные возгласы, у других – лишь презрительные смешки. Мандред хранил стоическое молчание, раздумывая над обеими реакциями. Не слишком дальновидные дворяне были в восторге от перспективы контролировать соседние земли. К их мечтаниям о владениях в Драквальде теперь добавилось видение богатых поместий в Вестерланде и Нордланде. Другие члены его Совета, более практичные или более дальновидные, могли оценить тяжелые обязательства, которые верность этих земель накладывала на Мидденланд и Мидденхейм. Им предстояло взять на себя ответственность за защиту этих земель. Для того чтобы понять, насколько тяжела такая ответственность, достаточно было посмотреть на развалины Карробурга.

– Волк, решивший кормить заблудившегося щенка, принимает его в стаю, – произнес Ар-Ульрик. – Но он должен быть осторожен, чтобы стая не ослабла от его сострадания. – Старый священник посмотрел на Мандреда. – Если приходится кормить слишком много ртов, это может погубить всю стаю.

Сидевший по правую руку графа Хартвиг опроверг осторожную философию Ар-Ульрика.

– Если стая хочет выжить, она должна расти, – заявил зигмарит. – Стая, которая отрекается от своих, все равно что мертва.

– Если попытаться спасти все, может выйти так, что не спасешь ничего, – возразил Ар-Ульрик, и сидящие вельможи многозначительные закивали в ответ на его слова.

И вновь Мандред задумался. Когда он был молод, наставник учил его быть осторожным в суждениях. Готовя юного принца к тому, что однажды ему придется править великим городом, учитель наставлял его, что у каждой проблемы есть две стороны. Однако с возрастом Мандред понял, насколько ошибочна такая точка зрения. Большинство проблем в мире слишком сложны, чтобы ограничиваться только двумя сторонами. Он подумал о словах Ар-Ульрика. Мудрый старый волк призывал к осторожности, советуя защищать то, что уже завоевано. Он предостерегал от того, чтобы тянуться к большему, рискуя всем остальным. Точно так же он видел насквозь суть советов Хартвига. Зигмарит был учеником первого императора, и для него мечта об Империи была больше, чем политика и власть: это был священный долг. Человечество, объединенное единой короной, единым голосом и единым троном, – в такую судьбу веровал Хартвиг. Это было то, к чему он стремился направить человека, судьбой которого, как он считал, должен управлять.

Мандред припомнил странную встречу с ведьмой в лесу. Он задумался о той судьбе, которая, по словам Хульды, предначертана ему богами. Припомнил ее слова о том, что человек, который бежит от власти, является единственным, кто способен владеть ею.

Когда граф Мидденхеймский озвучил свое решение, оно не было простым эхом советов жрецов, сидящих по обе стороны от него, и не являлось отражением честолюбия его придворных или осторожности вассалов. Выбор был за ним, принадлежал ему одному.

– Я не могу принять вассальную клятву Вестерланда и Нордланда, – сказал Мандред и пристально посмотрел на посланников. – Принять ее – значит принять власть над народом и землями. Но я вынужден это отвергнуть. – Он указал на сидевшего рядом Хартвига. – Есть те, кто хотел бы видеть меня в роли императора, но я лишен подобных амбиций. Я не мечтаю об Империи.

С каждым сказанным словом граф ван дер Дуйн все больше горбился в своем кресле, лицо его вытягивалось, а глаза наполнялись отчаянием. Он возлагал надежды на собранную Мандредом армию, мечтая развернуть ее на запад, чтобы она изгнала норсов из его города, как изгнала скавенов из Карробурга. Удрученный, он собрал все свое достоинство, чтобы не разрыдаться перед дворянами Мидденхейма.

Баронессе Карин в большей степени удалось сохранить спокойствие: отказ Мандреда вызвал у нее не отчаяние, а гнев.

– А о чем мечтает Волк Зигмара? – с вызовом спросила она.

Мандред встал и отошел от стола. Медленно вытащил из ножен Кусаку и показал рунный клык курфюрсту Нордланда.

– Мидденхейм достаточно велик, чтобы им править, – сказал он.

Пристыженная баронесса попыталась было отвести глаза от его свирепого взгляда, но поймала себя на том, что эти глаза приковали все ее внимание.

– Моя мечта, – продолжал Мандред, медленно обходя стол, и шаги его, как и слова, эхом отдавались в разрушенном храме, – достаточно смела. Я мечтаю о том, что касается всех людей. Мечтаю о землях, разобщенных жадностью и наследованием, но объединившихся под общей надеждой и общим чувством собственного достоинства. Моя мечта опирается не на стремление к завоеваниям и господству, она зиждется на гордости, что горит внутри каждого нобиля и простолюдина.

Мандред посмотрел на графа ван дер Дуйна.

– Я отвергаю вассальную клятву Вестерланда, – повторил Мандред и протянул руку потрясенному графу. – Вместо этого я предлагаю дружбу и братство. Я приглашаю вас вступить в братство Мидденхейма.

Воцарилась потрясенная тишина. Граф ван дер Дуйн встал и сжал руку Мандреда. В его глазах стояли слезы.

– Вот моя мечта, – объявил Мандред. – Не Империя, перекованная в огне завоеваний, а соседи, объединенные союзом взаимной защиты и уважения. Оглянитесь: кругом разрушение, которое пожинает народы поодиночке! Та же мерзкая чума поражает другие земли, порабощает народы! Останемся ли мы равнодушными к их крикам? Оставим ли их тем же паразитам, что пытались разграбить наши собственные дома? Говорю вам: человек, способный на подобную трусость, позорит своего отца, деда и всех своих предков, что когда-либо жили под солнцем.

Мандред взмахнул Кусакой, и клинок сверкнул в солнечном свете, струящемся сквозь разломанную крышу храма.

– Нужен ли нам император? Это вопрос для всех народов и всех земель. И этот вопрос подождет, пока с этих земель не будет изгнан последний скавен!

Он с яростью опустил рунный клинок, вонзив его в обугленную поверхность стола.

Страсть государя заставила дворян вскочить со своих мест. Он вскинули кулаки, приветствуя человека, который прошел через Священное Пламя, героя, спасшего их город, воина, приведшего их к освобождению Драквальда. Может, они и были слишком ничтожны и эгоистичны, чтобы разделить его мнение, но этого было достаточно, чтобы Мандред смог увидеть будущий путь. Куда бы ни вел Волк Зигмара, они последуют за ним. Дворяне приветствовали своего правителя, но баронесса Карин хранила молчание. Ее тоже не оставили равнодушной слова Мандреда, но когда она взглянула на него, в глазах ее вспыхнуло пламя честолюбия.

Сеньора Мирелла ждала его у разбитого образа Верены. Ее улыбка лучилась теплом, которое Мандред ощутил всем телом.

– Те, кто строил это здание, похоже, отлично разбирались в секретах акустики, – сказала Мирелла. – Я слышала вас даже здесь.

– Придется найти другое место для Совета, – покачал головой Мандред. – Где-нибудь, где проще хранить тайны от посторонних ушей. Я не могу допустить, чтобы весь лагерь узнал, что некоторые благородные сеньоры – недалекие ослы.

Мирелла крепко обняла его.

– Но тогда весь лагерь не сможет гордиться величием других благородных сеньоров, – сказала она, прижимаясь губами к его уху.

Ее поцелуи становились все более страстными, но он отстранился.

– Мне надо еще многое сделать, – пояснил Мандред. – Я должен встретиться с баронессой Карин и графом ван дер Дуйном, чтобы обсудить планы кампании по освобождению их народов. Обсудить маршруты перемещения армии, организацию способных сражаться драквальдцев, обеспечение тех, кто не сможет пойти с нами…

Мирелла прижала мягкие пальцы к его рту, заглушая слова.

– Позже. Все это подождет. Сейчас есть миг – миг покоя в сердце бури. Не дай ему ускользнуть. Позволь разделить его с тобой. – Она покачала головой, извиняясь. – Я не могущественный правитель и не богатый властелин. У меня нет мудрости жрецов и философов. Я никогда не носила меча и доспехов. Я всего лишь беженка без клочка земли, одна среди многих. – Она положила голову ему на грудь. – Я так мало могу тебе предложить.

Пальцы Мандреда сомкнулись на ее подбородке. Он приподнял ей голову, заглядывая в глаза.

– Это больше чем золото, мечи и мудрость. Разве можно предложить больше, чем любовь, что живет в сердце?

Женщина в его объятиях еще крепче прижалась к нему с отчаянным страхом, который может вызвать только любовь. Она знала, что скоро он снова отправится на войну. Снова окажется в гуще битвы, ведя свой святой поход против отвратительных врагов человечества. Может, боги вернут его ей невредимым, но она испытала на себе тиранию императора Бориса и знала, сколь непостоянной может быть милость богов. У них было только «здесь и сейчас». Был лишь этот миг.

Миг, который они могли разделить. Крохотный кусочек жизни, принадлежавший не богам и народам, а только им одним.

Сильвания, 1121

Над бесплодной пустошью населенной призраками земли высилась безмолвная громада Ванхалденшлоссе. Безумная спираль из древних камней, окутанная порчей Моррслиб и мерзостью темнейшего колдовства, башня излучала атмосферу ужаса, отвратительные миазмы жути и богохульства. Несмотря на всю ауру древних веков и первобытного зла, крепость была возведена недавно, меньше десяти лет назад. Черная магия и легионы немертвых рабов воздвигли великую башню всего за несколько месяцев. Теперь эти легионы были разбросаны вдоль стен Ванхалденшлоссе, голые кости белели на солнце, гниющая плоть высыхала, скукоживаясь, составляя акры полей, усеянных костями тысяч и тысяч непогребенных мертвецов. Рядом с искалеченными телами сильванских крестьян и высохшими панцирями доисторических болотных людей валялись обломки панцирей нахтшеерцев. Были среди этих трупов и тысячи тел скавенов с вытянутыми клыкастыми черепами. Среди легионов мертвецов на костяных полях мрачными холмами высились громады поверженных драконов – на тушах рептилий все еще держались полоски плоти и чешуи.

В вышине каркали вороны-падальщики и кружили стервятники. Их привлекали зловоние смерти и перспектива пиршества на мертвечине. И все же сила, более глубокая, чем голод, не давала им спуститься вниз, отгоняла крадущихся в лесах волков и шакалов. Звери полей и небес чуяли тайное пламя, тлеющее в каждой туше. Они ощущали отвратительную колдовскую порчу, когда-то наделившую эти мертвые существа отвратительным подобием жизни. Инстинкты предостерегали их от того, чтобы их собственные тела не пробудили эти тлеющие угли. Ибо то, что когда-то поднялось на зов некроманта, никогда не упокоится и в любой момент может вновь услышать зловещий зов.

Птицы и звери избегали пустоши, окружавшей Ванхалденшлоссе, но были здесь и другие существа, посмелее. По усеянному костями полю, перебегая из тени в тень, двигалась кучка сухощавых силуэтов, закутанных в черное. Иногда они замирали, порой делали друг другу жесты похожими на руки лапами, а затем снова осторожно продолжали свой путь. Словно призраки, фигуры шли через пустошь, приближаясь к зловещему величию башни. Но то были не призраки, а живые существа, движимые зловещей целью.

Несмотря на кажущуюся безжизненность, в черных просторах Ванхалденшлоссе обитала жизнь. Жизнь, из-за которой закутанные в черное убийцы забрались так далеко, стремясь ее уничтожить.

За мрачными стенами Ванхалденшлоссе располагался огромный зал с гигантским сводчатым потолком, возведенным на вершинах доисторических дольменов. От жутких вибраций стоячих камней по комнате прокатывался воющий треск эфирных энергий. Вибрации ритмично пульсировали, словно билось невидимое сердце. Энергия размеренно вытягивалась из древних дольменов и тянулась к центру зала, где высился хрустальный помост. На возвышении стояло огромное кресло – титанических размеров трон из черепов, сплавленных в единое целое самой черной магией. На каждом черепе были вырезаны тайные знаки и непристойные иероглифы. В каждой глазнице мерцали темные самородки искажающего камня, добавлявшие свою лепту к нечестивой силе, питавшей трон. На троне, словно черный паук в центре паутины, восседал хозяин башни. Он не был гигантом или титаном, но в облаченной в темное одеяние фигуре ощущалась такая аура силы, что он казался огромным. На нем было одеяние жреца-моррита, пропитанное испарениями предательства и ереси. Лицо закрывала костяная маска, излучающая ужас мести. И в глазах – этих жутких глазах, глядящих из глазниц маски, – мерцало пламя отвратительной цели.

Кто я – сон или сновидец? Этот вопрос не давал покоя человеку, когда-то бывшему Фредериком ван Халом. Человеком, который от обрушившегося на него горя отвернулся от бога смерти Морра и ступил на черный путь некроманта, превратившись в Ванхала, Бич Сильвании.

Долгие годы Ванхал сидел на своем троне, позволяя вибрациям дольменов и испарениям искажающего камня проникать в его душу. Своим колдовством он подчинил себе мощь магической точки опоры, на которой вырос Ванхалденшлоссе. Некромант был так могуществен, что сдвинул само время, переместив крепость на много месяцев вперед к тому моменту, когда звезды и луны находились в наиболее благоприятном для него положении. Полученная от этого колдовства энергия стала топливом для заклинаний, на которые смертные не отваживались уже тысячу лет. Он поднял из могил великих драконов, подчинил их тела своей воле и натравил их на злобных врагов, вздумавших уничтожить его.

Битва Чумных Драконов уничтожила войско скавенов, но она истощила силы Ванхала, подточила его жизненную энергию. Она привела его на грань между жизнью и смертью, в мир теней между мирами. Стоя на пороге смерти, он чувствовал, как взывают к нему страсти, стремясь вернуть его в мир живых. За порогом он видел тени близких, которые манили его. Он почти мог назвать когда-то знакомые имена, вспомнить переживания, приведшие его на путь ужаса и жестокости. Он почти мог вспомнить тех, кто был его семьей. Между ним и садами мертвых ему привиделись две гигантских размеров колонны. Одна сурово и неумолимо преграждала ему путь. Вторая манила его, притягивая к себе, как пламя притягивает мотылька. Приблизившись, он обнаружил, что стоит в бескрайней пустыне, и песчаные дюны тянутся до самого горизонта. Колонны превратились в пару колоссальных каменных ног. Статуя, которую они некогда поддерживали, рухнула и была погребена под зыбучими песками. Между каменных ног иероглифами забытого Кхемри было написано имя, настолько пропитанное злом и ужасом, что даже через тысячу лет после того, как носившее его существо было уничтожено, его произносили не иначе как шепотом.

Ванхал ощущал отвратительное родство с этим именем, жуткое родство, высасывающее тепло из его тела. Это имя он носил или будет носить. Имя черного сновидца на Черном троне.

– Нет, – прошипел некромант, поднимаясь с трона черепов.

Он не был сном или марионеткой. Его воля принадлежала только ему, как и его разум! Он сам избрал этот путь, а не был для него избран.

Ванхал с удивлением осмотрелся, глядя на окружавший его зал. Он видел эфирные вибрации, исходящие от стоячих камней, видел сплетения энергий, кружащих и танцующих вокруг него. Видел, как они изгибаются и вьются, порхают в холодном воздухе, складываясь в иероглифы. В этих символах заключались отвратительные тайны, слишком мерзкие, чтобы их можно было записать в книгу. В них было прошлое и настоящее, смутные тени будущего и гротескное забвение вечности.

Чем больше это знание мира проникало в его мозг, тем больше Ванхал ощущал, как угасают угли его человеческого начала. Последние остатки родства с человеческой природой были задушены, раздавлены костлявыми когтями чудовища, провозгласившего себя богом.

Лишь самая смутная и примитивная часть мозга Ванхала все еще осознавала чисто земную природу окружавшего его зала. Сквозь завесу колдовского тумана и эзотерических мыслей он увидел крадущиеся вдоль стен силуэты в плащах.

Первый убийца прыгнул, кувыркнувшись в полете, и выбросил вперед похожие на руки лапы, швырнув в некроманта целый арсенал метательных остроконечных звезд. Пропитанные порошком искажающего камня железные снаряды понеслись к цели, истекая ядом, и капли этого яда разъедали пол.

Для Ванхала, пребывавшего вне реального времени, сюрикены летели неестественно медленно. Несмотря на то что он находился в крайне рассеянном состоянии, для него было сущим пустяком вызвать мертвый ветер, чтобы отбить мелкие смертоносные осколки и швырнуть их назад, в морду неудавшегося убийцы. Увидев, что сюрикены изменили направление, убийца-скавен взвизгнул. Благодаря потрясающим рефлексам он успел растянуться плашмя, но его скорость не могла тягаться с виртуозной магией Ванхала. Одной лишь мыслью он изменил направление мертвого ветра и послал сюрикены в упавшего на пол убийцу.

Пока Ванхал расправлялся с первым ассасином, с потолка на него свалилось второе чудовище с зажатыми в кулаках кривыми клинками. Третий клинок тварь держала за рукоять, обвив ее голым хвостом. Убийца не вскрикнул, не издал ни единого звука, но тем не менее его появление не осталось незамеченным. Скавен был пойман в воздухе на середине спуска, словно схваченный невидимой рукой. Крысолюд извивался и боролся, а хватка сжималась все сильнее. Вскоре из пасти исторглись крики боли и капли крови. Зал наполнился тошнотворным хрустом перемалываемых костей, но давление не ослабевало. Спирали призрачной силы безжалостно сжимались все сильней и сильней, пока раздавленный убийца не упал на пол окровавленными комьями. Из темноты выскочил третий убийца. В лапах он сжимал большой медный шар. Ванхал видел колдовское оружие как зловещий морок, адский костер злых чар. Оружие не покинуло лап крысолюда. Не успел он швырнуть сферу в некроманта, как его заклинания начали действовать, подобно множеству личинок, впившихся в мозг убийцы. Скавен на миг замер, охваченный гипнотическим параличом, а затем высоко поднял дрожащие сопротивляющиеся лапы и швырнул медный шар себе под ноги.

Убийца сгинул в сверкающем разрушительном облаке, вырванный из реальности и брошенный в пустоту между мирами, откуда не могли вырваться даже его вопли.

Из тьмы выпрыгивали, ползли, крались, подбирались ближе все новые и новые ассасины. Поодиночке и группами они стремились уничтожить своего страшного врага. Поодиночке и группами они погибали.

Когда все закончилось, когда заклинания некроманта сообщили ему, что башня снова стала безжизненной, Ванхал пробормотал небольшое заклинание, одарив наименее изувеченных противников подобием жизни. Зомби-скавены зашаркали лапами и зашатались, неуклюже повинуясь приказам своего убийцы. Нежить принялась собирать останки своих в меньшей степени уцелевших собратьев, чтобы очистить зал от следов битвы.

Ванхал откинулся на спинку трона и, тут же позабыв о сражении, снова принялся изучать нечестивые иероглифы, которые могли видеть лишь глаза мастера-некроманта.