Текст книги "Войны скавенов. Черная чума"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 69 страниц)

– Брат Рихтер. – Мандред кивнул священнику. Повернувшись к женщине, он обнаружил, что ему трудно отвести взгляд от ее гордого лица. – Госпожа Мирелла, – поклонившись, он поцеловал ей руку.

– Благодарю вас за вашу галантность, – отозвалась Мирелла.

Она не краснела под пристальным взглядом Бека, но когда принц отпустил ее руку, краска бросилась ей в лицо. Мандред быстро отвернулся, сделав вид, что ничего не заметил.

– Верно ли я понимаю, что вы ищете убежища в Мидденхейме? – спросил он.

Это был глупый вопрос. Для рейкландской аристократки и ее духовника не могло быть иной причины, вынуждающей их бродить по Драквальду.

– Мы просим убежища у вашего отца, – ответил брат Рихтер. Он вздохнул и заметно ссутулился, охваченный глубокой печалью. – Обстоятельства вынуждают нас сдаться на милость графа Гунтара.

Мандред пристально посмотрел на священника, озадаченный его манерой разговора. Возможно, это в традициях храма зигмаритов, но для простого духовника брат Рихтер разговаривал так, словно по социальному положению был равен сеньоре Мирелле. Должно быть, удивление отразилось у принца на лице, потому что аристократка бросила на священника предостерегающий взгляд.

– За мою голову назначена награда, – сообщила Мирелла, чем дала Мандреду пищу для размышлений. – Я была замешана в заговоре князя Зигдана против императора Бориса.

Мандред улыбнулся ее откровенности.

– В таком случае в Мидденхейме вам будут рады вдвойне, – сказал он и обернулся, услышав шаги возвращающегося с лошадьми Бека. Тут ему в голову пришла одна мысль. – Думаю, нам потребуется лошадь, чтобы перевезти наших погибших, – с некоторой неловкостью признался он. – Боюсь, вам придется ехать на одной лошади.

Лицо брата Рихтера скривилось в хитрой усмешке.

– Увы, я плохой наездник, – признался он.

– Значит, вы поедете со мной, – решил Мандред.

Взволнованный священник протестующе фыркнул.

– О, я и сам справлюсь, – сказал он. – Просто… ну… ехать вдвоем… это неподобающе. – Закатив глаза, он кивнул в сторону Миреллы.

Мандред улыбнулся, поняв, что имеет в виду брат Рихтер.

– Госпожа Мирелла, могу я предложить вам свое седло? – спросил принц.

Аристократка опустила глаза и едва заметно кивнула.

Когда они уже собирались покинуть зловещую поляну, Мандред бросил последний взгляд на туши Мясоеда и его зверолюдов. По обычаю головы монстров были отделены от тел и закреплены на деревьях как предупреждение другим представителям их породы. Лишь голова Мясоеда была приторочена к седлу Альбрехта; когда трофей прибьют на стену Мидденхейма, это принесет жителям луч радости.

– Что-то не так? – спросила леди Мирелла Мандреда, почувствовав, как сидящий впереди нее принц вздрогнул.

Она проследила за направлением его взгляда, но увидела лишь старое бревно на краю поляны.

Мандред, однако, обнаружил, что смотрит в ледяные глаза белого волка. Морда волка была окровавлена.

– За теми, у кого есть предназначение, приглядывают боги.

Сидящий на лошади Фоллера брат Рихтер тоже смотрел в сторону бревна. Мандред глянул на священника, а когда обернулся, волка уже не было.

– Он привел меня сюда, – сказал Мандред священнику, чувствуя, как мороз пробегает по коже. Даже в самой безобидной на первый взгляд магии присутствовала какая-то тревожащая неправильность. – И что это значит?

– Время покажет, – отозвался Рихтер. – Но разве не отрадно знать, что добрые боги не оставляют нас?

Он пнул лошадь босой ногой в бок, направляя ее между деревьями и демонстрируя недюжинное умение всадника. Мандред улыбнулся и покачал головой.

– Что все это значит? – спросила Мирелла, озадаченная разговором между принцем и священником и его причинами.

– Ваш духовник утверждает, что я создан для великих дел, – пояснил Мандред.

Он без предупреждения пришпорил коня, заставив женщину ахнуть от неожиданности. Мирелла крепко обхватила его и прижалась к спине.

Как бы там ни было, Мандреду обратный путь показался намного короче.

Карробург

Брауцайт, 1114

Внутреннее убранство замка Гогенбах ничем не напоминало мрачный и внушительный внешний вид строения. Залы были обшиты панелями из вишневого дерева и тика, полы устланы ценными мехами и экзотическими коврами, потолки щетинились серебряными и хрустальными люстрами. Всюду, куда ни посмотри, изобиловали роскошные гобелены, пышные скульптуры и яркие картины. Богатые ароматы вознаграждали обоняние, мелодии виртуозных музыкантов радовали слух, шелка и атлас ласкали кожу. Награбленное Империей добро воплотилось в роскошном эрмитаже Бориса, своим непристойным великолепием призванном изумлять и внушать благоговейный трепет избранной элите.

В то время как народ голодал и целые общины вымирали от нужды и болезней, обитатели замка наслаждались всеми удовольствиями, которые только можно было себе вообразить. Изысканные блюда со всех уголков мира, танцоры и артисты, ликеры и стимуляторы всех мастей и всяческого происхождения. Каждый из благородных гостей императора еженощно получал по золотому кубку эльфийского вина, добытого в доисторических руинах самыми отважными искателями приключений. Для того чтобы усилить насыщенность вкуса, в кубок бросали несравненного цвета и размера жемчужины, растворяя их в невероятном пьянящем напитке.

Для большинства гостей уединение императора было очень волнительным и позволяло им полностью отдаться сиюминутным удовольствиям, забыв об ужасах, бушевавших за пределами замка. Черная чума могла царить в Штирланде и Сильвании, Аверхейме и Альтдорфе, но здесь ей не было места. Здесь чума не могла их коснуться.

Принцесса Эрна не разделяла с остальными столь беспричинную беспечность. Каждая экстравагантность лишь усиливала ее презрение к императору и ко всему, что он олицетворял. Только чудовище могло окружить себя подобной роскошью в то время, как его королевство было разорено войной и болезнями.

Конечно, находились и другие, разделявшие отвращение Эрны, но они были слишком напуганы и скрывали свое неодобрение. Замок давал убежище. Если гости не понравятся императору, он может выгнать их из убежища и снова швырнуть в ужасы балансирующего на грани апокалипсиса мира.

Эрна знала, что не одинока. Она видела, как маркграф Лютер фон Метцгернштейн зло смотрел на императора, когда тот его не видел, кипя от ярости из-за своего шестилетнего сына, заключенного в замковом подземелье. Замечала тревогу барона фон Кирхофа, когда императорский взгляд задерживался на стройной фигурке его племянницы. Видела благочестивое потрясение в глазах матриарха Катрины Окс, верховной жрицы Шалльи в Империи, когда император отбрасывал приличия, чтобы удовлетворить свою пресыщенную похоть. Однако, в отличие от Эрны, все они скрывали свои истинные чувства. День за днем она видела, как их убежденность погружается все глубже, сжимаясь все больше и больше с каждым преподнесенным императором оскорблением. Заставлял ли он калек-полукровок танцевать вальс или требовал от заискивающего шута перечислить поколения императорского рода, извращенные забавы Бориса не вызывали у собранных им льстецов никаких возражений.

В то время как убеждения других под влиянием Бориса меркли, ее собственное мужество странным образом начало пробуждаться. Крейссигу не удалось выбить из нее сердце, и ежедневные оскорбления, наносимые императором и его двором, заставили Эрну снова вспомнить о своем идеализме. Содрогаясь от страха, она начала относиться к императору с презрением, даже с дерзостью. Она понимала, что будет наказана за свою откровенность и отказ потворствовать его злодеяниям.

Она лишь не знала, какие формы может принять это наказание.

Однажды после обильного завтрака, состоявшего из жареных фазанов и рубленых трюфелей, император вывел своих гостей на стену, с которой открывался вид на окрестности замка. Слуги прислуживали сановникам: подносили великому князю Штирландскому кубок бретоннского вина, предлагали великой герцогине Нордландской блюдо маринованных глаз осетра и соблазняли архиграфа Аверландского копченым лебедем. Борис дождался, пока гости отведают экзотические блюда, а затем с улыбкой, которая, как поняла Эрна, адресовалась исключительно ей, подошел к зубцам стены и поманил гостей к себе.

– Отвлекающий маневр, чтобы побаловать ваши глаза после того, как насытились ваши желудки, – объявил император.

Он громко хлопнул в ладоши. Некоторые из знатных гостей заглянули вниз, и император дождался, пока Эрна сделает то же самое.

– Некоторые из вас не одобряют нашего легкомыслия, – объявил он, отмахнувшись от возражений наиболее говорливых подхалимов. – Некоторые из вас считают, что все эти удовольствия неприличны и расточительны. – Борис помолчал, глядя Эрне в глаза.

Внизу показалась группа солдат, ведущих собранную на улицах Карробурга толпу голодающих оборванцев.

– О, что это значит? – заинтересовался пфальцграф Иштван Донаньи, щеголеватый претендент на титул пэра Талабекланда, наклонившись в проем между зубцами, чтобы лучше видеть.

– Думаю, его императорское величество задумал какое-то остроумное развлечение! – рассмеялся толстый граф Артур Нульнский.

Густав ван Меерс, простолюдин из Вестерланда, получивший место среди обитателей замка Гогенбах благодаря своему огромному состоянию – богатству, награбленному в Мариенбурге во время вторжения норсов, – помахал несчастным внизу надушенным носовым платком.

– Не самые привлекательные субъекты, – заметил он, стремясь продемонстрировать своим благородным собратьям, что он намного выше этих нищих.

– Что вы собираетесь с ними делать? – спросил фон Кирхоф.

Зная отвращение императора ко всему неприглядному, он не мог понять, зачем Борис собрал перед замком такую оборванную толпу. Его встревожило происходящее, и он позабыл о садистском чувстве юмора, которое иногда проявлял его повелитель.

Император Борис улыбнулся своему Защитнику и снова встретился взглядом с Эрной.

– Что ж, давайте накормим этих несчастных, – сказал он. – Точно так же, как короли тюрингов в древности бросали объедки со стола своим собакам.

Он махнул рукой стражникам внизу, и по его знаку они подтолкнули нескольких простолюдинов вперед, позволяя им приблизиться к стене. Толпа тут же начала жалобно взывать к смотрящим на них сверху вниз дворянам. Фон Кирхоф первым откликнулся на мольбы, потянув руку к подносу и бросив одному из оборванцев кусок копченого угря. Фон Метцгернштейн последовал его примеру с куском фазана. Несколько знатных гостей тоже принялись бросать нищим объедки. Однако Эрна к стене не приблизилась. Она наблюдала за императором Борисом и увидела, как его лицо снова исказилось в ангельской усмешке, свидетельствующей об одолевавшем императора бесе извращенности.

– Друзья! Друзья! – вскричал император, жестом приказывая гостям отойти от стены. – Едва ли это подходящее для вас зрелище! В нем нет театральности. Это ненастоящее представление королей тюрингов. – Он смотрел на голодных простолюдинов, и лицо его продолжало светиться мрачным юмором. – Нельзя, чтобы столь аристократические чувства адресовались жалким нищим. Это оскорбительно. Но если бы нам пришлось кормить бродячих собак… ну какой человек не проявит сострадания к собаке?

Император поднял руку, демонстрируя кусок оленины, и принялся размахивать им на глазах у голодных людей. Он дразнил их, пока один из несчастных не догадался, чего от него ждут. Опустившись на четвереньки, человек заскулил и залаял. Расхохотавшись, Борис швырнул простолюдину оленину.

– Никаких рук, – предупредил он, когда мужчина начал было подниматься с колен. – Будь хорошей собачкой!

Человек замер, из груди у него вырвался отчаянный всхлип. Затем он послушно подполз к мясу и зубами вытащил его из грязи. Император Борис засмеялся и зааплодировал, а затем повернулся к гостям.

– Теперь вы поняли, как следует играть в эту игру? Если они хотят, чтобы их кормили как собак, они должны вести себя как собаки.

Повеление императора заставило самых пресыщенных придворных броситься к слугам, взять пригоршни еды и швырять ее простолюдинам, которые устроили под стеной унизительное представление. Некоторые придворные заколебались, но тоже не остались в стороне от забавы, опасаясь навлечь на себя немилость Бориса. Некоторые делали вид, что наслаждаются жестоким представлением, и тоже бросали «собакам» еду.

Единственный протест выразил доктор Мошнер.

– Ваше императорское величество, я считаю, что неразумно приводить сюда этих людей, – доверительно обратился он к монарху. – Они низкого происхождения. И могут быть разносчиками чумы.

Ангельская улыбка исчезла с лица императора, юмор сменила мрачная суровость.

– В Карробурге нет никакой чумы, – заявил Борис. – Именно поэтому мы перенесли наш двор сюда и оставили этого шельму-простолюдина Крейссига во главе Альтдорфа.

Лекарь вздрогнул от гнева, прозвучавшего в голосе хозяина.

– Прошу простить… я лишь подумал…

Но император Борис уже отошел от него, обратив внимание на принцессу Эрну. Как и доктор, она не принимала участия в жестокой забаве. Император остановился в нескольких шагах от женщины. Холодная улыбка блуждала по его лицу.

– Осторожнее, моя дорогая, – посоветовал император, глядя на нее с нескрываемым неодобрением. – Если вы будете вести себя столь невоспитанно, мы можем подумать, что вам не по вкусу наше общество. – Император кивнул в сторону зубчатых стен, где его подхалимы смеялись и шутили, бросая простолюдинам объедки. – Если вы нас утомите, возможно, нам придется бросить вас собакам.

Глава пятая

Альтдорф

Зоммерцайт, 1114

В зале Надворного совета стоял оглушающий гвалт. Со своего места во главе стола Адольф Крейссиг имел возможность в полной мере любоваться воцарившимся бедламом. Он знал, что, несмотря на все возмущение советников, их ярость – не более чем бахвальство. Присутствие тридцати вооруженных кайзеръягеров быстро заставит дворян вспомнить свое место.

Сеньор Ратимир поднялся и хватил свинцовым кубком о стол, пытаясь хоть как-то навести порядок.

– Регент провозглашен! – выкрикнул он, сопровождая сказанное ударами по столу. – Он назначен имперским указом! Его слово – закон!

Граф Хольгвер фон Хааг погрозил Ратимиру кулаком, резко повернулся и указал на самого Крейссига.

– Император узнает об этом, ты, мерзкий плебейский выскочка! Ты не имеешь права…

Крейссиг поднял стоявший перед ним хрустальный кувшин с вином и с силой грохнул его об стол. Полетевшие в членов Надворного совета осколки заставили отшатнуться даже седого герцога Видора. В зале совета воцарилось напряженное молчание.

– Я в своем праве, – рявкнул Крейссиг фон Хаагу и большим пальцем ткнул через плечо на пустой императорский трон на мраморном возвышении. – Все вы были здесь, когда его императорское величество назначил меня регентом Империи. Вас интересует, почему он выбрал меня, а не графа, барона или герцога?

Он позволил своим словам повиснуть в воздухе и наблюдал, как по лицам слушателей пробегает тревога. Не нужно было быть чародеем, чтобы понять: все высокородные задавались этим вопросом каждый день и час, начиная с церемонии в Великом соборе Зигмара.

Крейссиг поднял руку и обвиняюще ткнул пальцем в сидящих вокруг стола мужчин.

– Его императорское величество выбрал меня, потому что он чувствует, что не может доверять вам, дворяне. Князь Альтдорфа был зачинщиком заговора против его величества. Благородные представители Штирланда, Вестерланда и Драквальда присоединились к этому предательству. Граф Мидденхеймский выразил заговору одобрение и поддержку. Высокородный рейксмаршал склонил три четверти имперской армии к государственной измене и разбою! – Губы Крейссига искривились в злобной усмешке. – Нет, я думаю, император одобрит мое решение составить Надворный совет из тех, кого выберу я. – Он откинулся на спинку стула. – Можете протестовать, но знайте, что я восприму это как крамолу и проведу расследование, выявляя зачинщиков. Считаете, ваша преданность выдержит подобную проверку?

– Моя – выдержит, – проворчал герцог Видор.

На нем была черная с золотом форма высшего эшелона имперской армии с вышитым на груди зеленым грифоном, шею отягощала украшенная драгоценными камнями пектораль. Видор уже носил атрибуты рейксмаршала, у него не было лишь имперского перстня-печатки. Крейссиг знал, как страстно вельможа жаждал надеть на палец имперскую печатку.

В то же время Крейссиг знал, что он меньше всего хотел бы видеть его на этом месте. Герцог Видор принадлежал к древнему роду, чья история восходила к эпохе Зигмара. Он воплощал собой аристократию, все ее высокомерие и воспитание, с точки зрения которого простолюдины считались по своему положению чуть ли не ниже животных. В глазах подобных Видору никакие достижения и способности не могли компенсировать недостаток благородства.

Крейссиг улыбнулся герцогу, но в этой улыбке не было теплоты.

– Так, значит, ваша преданность не подлежит сомнению? – уточнил он, и слова его буквально сочились насмешкой.

– Я преследовал этого предателя Бёкенфёрде в четырех провинциях и загнал его с его сбродом в Унгольские степи! – взревел Видор.

Крейссиг, словно паук, метнулся к запутавшейся в паутине жертве.

– Вам было приказано доставить голову предателя и положить ее у подножия трона нашего славного императора! – Крейссиг в ярости отшвырнул с грохотом повалившийся на пол стул и в несколько шагов оказался у основания мраморного возвышения. Он указал на три ступени, ведущие к императорскому трону, развернулся и свирепо уставился на Видора. – Где же голова Бёкенфёрде?

Герцог Видор зло посмотрел на Крейссига.

– О нет… вы меня не заманите! Я поступил разумно, прогнав пса за пределы наших границ…

– За пределы досягаемости имперского правосудия, – прорычал в ответ Крейссиг. – Это ваше благородное происхождение, noblesse oblige[!Положение обязывает (фр.).!], продиктовало вам решение предоставить Бёкенфёрде выбор между изгнанием и казнью?

Видор вскочил и подбоченился.

– Ах ты плебейская собака! Ты смеешь меня обвинять!

– Я назначен регентом Империи, – с угрожающим спокойствием в голосе отозвался Крейссиг. – Мой долг – предъявлять обвинения тем, чье служение императору оказалось… сомнительным.

Он прошагал обратно к столу и подождал, пока два кайзеръягера поправят опрокинутый стул. Усевшись, Крейссиг обвел взглядом сидящих за столом, а затем посмотрел на Видора.

– Ваши услуги не требуются, – бросил он дворянину. – Я назначаю новым рейксмаршалом Астрида Зонляйна. Если не желаете подчиняться приказам простолюдина, предлагаю вам удалиться в свои имения. Пока они еще у вас есть.

Герцог Видор в ярости уставился на Крейссига, стиснув кулаки и сжав челюсти с такой силой, что скрипнули зубы. Не говоря ни слова, он сорвал с шеи пектораль и бросил ее на стол.

Крейссиг проследил за уходом кипящего дворянина. Когда дверь за Видором закрылась, он снова обратил холодный взгляд на оставшихся в зале советников.

– Надеюсь, остальные, освобожденные от своих обязанностей, примут мое решение с достоинством, подобающим своему положению. – На лице регента промелькнула хищная ухмылка. – Иначе у меня могут сложиться превратные представления о вашей преданности императору Борису.

Оборванные, изможденные, неопрятные и немытые обитатели Поселка Альбрехта выбирались из своих лачуг, привлеченные доносившимся из-за запертых дверей уличным шумом. Многие из них еще несколько месяцев назад укрылись в своих полудеревянных домах и грубенхаузерах[!Грубенхаузер – от нем. полуземлянка.!], пытаясь спрятаться от свирепствующей в городе чумы. Выбираясь из уединения и ковыляя по улицам, они прикрывали глаза от жгучего солнечного света и кашляли от забытого ощущения свежего воздуха.

Чума опустошила Поселок Альбрехта, некогда принадлежащий преуспевающим купцам и их крестьянам-арендаторам. Многие здания были заброшены, на многих красовался белый крест – знак болезни. Некоторые дома ужасающе обветшали, их жители не осмеливались вызывать мастеров для ремонта, боясь принести в свои жилища чуму. Один из переулков превратился в почерневшие развалины – остатки зимнего пожара, который, прежде чем иссякнуть, успел поглотить с дюжину домов. Именно сюда, к полосе обугленных бревен и закопченных камней, тянулась оборванная толпа. Изможденные голодом, дрожащие от страха, одетые в нищенские лохмотья, они представляли собой типичный пример того, что сотворили с жителями Альтдорфа пагубные болезни и злостные налоги. Это был народ, ощущающий себя покинутым богами и императором, брошенный в беспощадный мрак самой Древней Ночи.

Это был народ, отчаянно цепляющийся за любую надежду. И за их грехи до обитателей Поселка Альбрехта снизошла надежда. Она шла по улицам в черном плаще на могучем теле, тяжелый капюшон обрамлял острое птичье лицо. На шее у шедшего висел золотой символ сжатого кулака. В одной руке он держал тяжелую книгу, переплетенную в леопардовую шкуру и окованную сталью. В другой руке, высоко поднятой, чтобы освещать тени проходов и переулков, был зажат пылающий факел. Его строгий раскатистый голос всколыхнул обитателей Поселка Альбрехта.

– Альтдорфцы! – вскричал черный призрак. – Грядет божий суд! Вы слишком погрязли в грехах распутства и роскоши. Слишком долго вы пренебрегали добродетелью смирения, забывая свой долг перед судом божьим! Тяжесть ваших прегрешений навлекла на этот город мор и голод. Боги отвернулись от вас. Они глухи к пустым молитвам, исходящим из пустых сердец. Вы просите богов о милости, но в вас нет веры. Нет убежденности!

Оратор остановился, повернулся и с осуждением окинул взглядом вышедшую на улицы толпу. Он потряс факелом, и отсветы заплясали на стенах. Взмахнул книгой, позволив зашелестеть страницам.

– Вы молите богов об утешении, просите их пощадить ваши жалкие жизни. И все же вы ни единой мыслью не сожалеете о том, какими стали ваши души! Когда боги молчат, вы позволяете себе волнения и богохульство. Ищете помощи у тех, кто не верит в божественную силу. Впадаете в отчаяние и готовы предаться тем, кто продался Губительным Силам!

Бросив в толпу последнее обвинение, оратор повернулся, потрясая факелом в сторону несчастной, закованной в цепи женщины, которую тащили по улице двое бритоголовых послушников в коричневых одеждах.

– Это существо пыталось увести вас по пути проклятия. Хотело заманить вас в ловушку своей нечестивой лжи. Исцеляло плоть, чтобы осквернить души!

– Это же Ангела Мутти, – в ужасе воскликнул кто-то из толпы. – Она целительница…

– Она приспешница демонов! – взревел черный призрак, и крик его заглушил протестующий голос крестьянина. – Она разврат, оскверняющий добродетель нашего общества, ядовитая гадюка, впускающая яд в сердца всех, к кому прикоснется.

Он взмахнул факелом над головой, осыпая углями свой капюшон и отвлекая внимание толпы от человека, узнавшего Ангелу Мутти.

– Мое имя – Ауэрнхаймер, – объявил он. – Я служу великому богу Солкану, божественному кулаку возмездия. Я охотник на ведьм. – Он снова бросил взгляд на закованную в цепи женщину. – Это существо, эта мерзость, утверждающая, что защищает вас от чумы, – ведьма.

От такого заявления по толпе пробежали тревожные возгласы. Раздалось несколько протестующих голосов, с недоверием возражавших Ауэрнхаймеру.

– Ваше неведение так велико, что даже сейчас вы цепляетесь за ложь этого существа, – заявил охотник на ведьм. – Сколько времени эта мерзость колдовала среди вас? Остановила ли она чуму? Спасла хоть кого-нибудь из вас? Нет! Есть лишь один путь к спасению. Покоритесь божественной власти. Склонитесь перед судом Великого Солкана!

Ауэрнхаймер помолчал, изучая толпу. Медленно опустил священную книгу, прикрепив ее к кольцу на поясе. Сунул руку под плащ и извлек железную иглу.

– Вы всё еще сомневаетесь, но я докажу вам правдивость моих слов!

Одним резким движением он вонзил иглу себе в щеку. Из раны брызнула кровь. Простолюдины с болезненным восхищением следили за тем, как он выдергивает иглу из раны.

– Человек будет истекать кровью, – провозгласил Ауэрнхаймер, потрясая окровавленной иглой. – Если я уколю любого из вас, он тоже истечет кровью. Любой из вас, но не ведьма. – Он повернулся и шагнул к закованной в цепи женщине. – В жилах ведьмы нет крови, а есть лишь мерзость Хаоса!

Прежде чем кто-либо сообразил, что он задумал, Ауэрнхаймер вонзил иглу в руку женщины.

Пленница вскрикнула от страха и боли, но ее крик был заглушен испуганными воплями толпы. Там, где игла проткнула кожу колдуньи, проступило пузырящееся вещество, вонючая коричневая жижа.

– Ведьма! – в ужасе воскликнул простолюдин.

Этот крик подхватили другие, и вскоре вопила уже вся толпа.

Ауэрнхаймер вытащил иглу, вытер ее о плащ и сунул обратно в карман.

– Очистите ведьму от порчи! – прорычал он. – Очистите ее от порчи всей общиной! Очистите это плотское воплощение зла!

Он снова взмахнул факелом над головой, и отблески огня заплясали по улице.

– Изгоните дочерей Хаоса, сожгите их!

Обличительная речь охотника на ведьм всколыхнула перепуганную толпу. Простолюдины бросились к ближайшему заброшенному дому, вырывая ставни и выламывая двери. Разнесли вдребезги мебель, содрали со стропил черепицу. Вскоре среди сгоревших развалин выросла огромная куча дерева. Когда она стала достаточно высока, обвиненную ведьму швырнули вперед, заставив врезаться в кучу.

Ауэрнхаймер в последний раз взмахнул факелом над головой и швырнул его в деревянные обломки. Дерево быстро загорелось. Ангела закричала, силясь выбраться из пламени. Она пыталась отползти от костра, но люди вилами и лопатами отталкивали ее назад. Огонь все крепче целовал ее плоть, и усилия женщины становились все более отчаянными, но чем ужаснее становились ожоги, тем решительнее крестьяне удерживали ее, не давая сбежать из костра.

Когда силы Ангелы иссякли и она наконец рухнула в огонь, Ауэрнхаймер отцепил от пояса книгу и завел торжественный псалом, восхваляющий мрачное милосердие Солкана, Отца Мести.

За свои грехи люди Поселка Альбрехта сплотились вокруг нового ужасного искупителя.

Мидденхейм

Зоммерцайт, 1118

Брат Рихтер уселся по правую руку принца Мандреда. Ар-Ульрик окинул его оценивающим взглядом. Верховный жрец Ульрика пригладил морщинистой рукой белоснежные усы, обошел вокруг Фаушлагштейна, Камня Договора, – огромного каменного стола совета, вырезанного из цельной гранитной глыбы, и опустился на сиденье рядом с графом Гунтаром. Даже заняв свое место, старый жрец не оторвал взгляда от зигмарита и не смог стереть с лица довольное выражение.

Поведение Ар-Ульрика озадачило и встревожило Мандреда. Жрец был уже в летах, намного старше любого предшествовавшего ему жреца Волка. Возраст сделал его таким молчаливым, что гномы в сравнении с ним выглядели балагурами.

Мысль о гномах заставила его взглянуть на тана Хардина Гунарссона, предводителя гномов Мидденхейма. Если говорить точнее, обитали гномы под городом, глубоко внутри Ульриксберга – горы, которую они звали Башней Грунгни. Залы Карак-Гражьякха пронизывали всю гору, и поговаривали, что шахты уходят вглубь, в плоть самой скалы. Тан Хардин был сдержанным, вдумчивым представителем своего народа, говорил редко и взвешенно.

Остальные собравшиеся за столом, такие, как герцог Шнайдерайт и маркграф фон Ульманн, представляли знатные семьи Мидденхейма. Гофмейстер графа, мрачный и по обыкновению цинично хмурившийся виконт фон Фогельталь, тоже был здесь. Великий магистр Белого Волка Витольф, преемник великого магистра Арно, сидел рядом с гофмейстером, стараясь не обращать внимания на Мандреда. Рыцарь винил Мандреда в смерти Арно, и обида эта глубоко ранила принца, поскольку он считал ее заслуженной.

Все сидевшие вокруг Фаушлагштейна встали. В зал вошел граф Гунтар, как обычно на таких собраниях, облаченный в богатое одеяние синего цвета. Граф почтительно кивнул сеньоре Мирелле и брату Рихтеру и уселся в кресло с подлокотниками в виде волков во главе стола. Сразу после этого советники заняли свои места. Почти час граф с приближенными внимательно слушали, как Мирелла и Рихтер описывали ситуацию на юге, политический климат в Альтдорфе и обстановку при дворе императора. Слухи о том, что им рассказывали, успели добраться до Мидденхейма вместе с потоком беженцев, которые сумели совершить опасное путешествие, но гораздо большее значение придавалось фактам, рассказанным теми, кто там был. Граф Гунтар был особенно поражен кражей Гхал Мараза, молота Зигмара, одной из священных реликвий, дающих власть императору.

– Его украл молодой рыцарь? – Изумился граф. – И прямо из-под носа у Бориса!

– Полагаю, князь Зигдан собирался принести молот сюда, ваше высочество, – сказала сеньора Мирелла. – Барон Торниг должен был проводить укравшего молот капитана рейкскнехтов к вашему двору. К сожалению, барон был убит кайзеръягерами.

– А этот капитан? Вы говорите, он бежал? – уточнил граф Гунтар.

– Бежал, ваше высочество, – подтвердил брат Рихтер. – Адольф Крейссиг, так называемый регент Империи, назначил награду в три тысячи крон за голову Эриха фон Кранцбойлера.

Услышав сумму вознаграждения, некоторые члены совета уважительно присвистнули. Виконт фон Фогельталь повернулся к графу.

– Если награда так велика, очевидно, молот все еще у этого фон Кранцбойлера. – Гофмейстер нахмурился и покачал головой. – Во всяком случае, так считает Крейссиг. То, что он не добрался до Мидденхейма, еще не повод считать, что он не искал убежища при дворе другого графа.

Брат Рихтер отрицательно покачал головой.

– Он этого не делал, – заявил он.

– Похоже, вы в этом уверены, – заметил Мандред.

– Да, – подтвердил Рихтер. – Потому что не далее чем полгода назад я встретил фон Кранцбойлера в небольшой деревушке к югу от Рейквальда.

– Это довольно рискованно – советоваться с простым монахом, – заметил Ар-Ульрик с понимающим блеском в глазах и улыбнулся, поймав настороженный взгляд Рихтера.

– Гхал Мараз все еще у него? – удивился великий магистр Витольф.

Священник кивнул.

– Видите ли, это не я искал его, а он искал меня. Ему нужен был совет – что делать, куда отнести молот.

– И что вы ему сказали? – спросил граф, подавшись вперед в своем кресле.

– Я посоветовал ему спрятать его, – отозвался брат Рихтер. – Сказал, чтобы он сохранил его в безопасности. Что Зигмар откроет ему, когда придет время вернуть Гхал Мараз.

– Возмутительно! – воскликнул герцог Шнайдерайт. – Если молот был в ваших руках, почему вы не воспользовались случаем и не принесли его сюда, как собирались? Эта история просто нелепа!

Граф Гунтар пристально посмотрел на брата Рихтера.

– Вы понимаете, что с Гхал Маразом я мог бы претендовать на трон? Я мог бы изгнать этого крестьянского тирана из имперского дворца. Мог бы восстановить порядок в Империи. – Его голос перерос в горький рык. – Но зигмарит не потерпит ульриканца на троне.