Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 94 (всего у книги 95 страниц)
– Не надо, пожалуйста, не надо!
Койанисс было подумал, что дочь подсматривает в замочную скважину, но следующая фраза буквально заставила его волосы зашевелиться:
– Не трогайте меня, я ничего не сделала, я хочу домой!
Маг отвлекся и тут же за это поплатился. На этот раз Элейна от души пырнула его ножницами, и он едва успел прикрыться рукой. Предплечье как огнем обожгло.
О том, чтобы оставлять, очевидно, слетевшую с катушек жену в коридоре, из которого можно беспрепятственно попасть в комнату к Марегри, и речи идти не могло. Койанисс, наплевав на возможный риск свернуть шею, быстро отступил к лестнице и побежал наверх. Элейна кинулась за ним следом.
– Мама! Мне больно дышать! Мама! – Маргери снизу кричала и рыдала, как в истерике.
Элейна буквально в два шага долетела до середины лестницы. Снова замахнулась – неумело и слишком сильно – запуталась в подоле и полетела назад. Койанисс не успел ее схватить, но было невысоко, ничего опасного, кроме перспективы напороться на ножницы.
Ножницы она, падая, к счастью, выпустила. Те улетели в коридор и клацнули о паркет. Элейна пролетела пять ступенек, ударилась об пол…
И просто рассыпалась в серый пепел. В одну секунду.
В тот же миг оборвался крик Маргери.
Койанисс стоял на лестнице и в прострации смотрел на пепел, который сквозняк из открытой двери уже начал разносить по коридору.
Видимо, Элейна оказалась права в том, что кукла, сгоревшая один раз, обязательно должна сгореть снова.
Наверное, второй куклы это тоже касалось.
Маг опрометью бросился в комнату Маргери. Тихо и пусто. Он заглянул под кровать, под стол, за шторы, и только после этого заставил себя открыть шкаф, уже зная, что там найдет.
В углу у задней стенки лежала – как будто сжалась и пыталась забиться подальше от света – небольшая серая кучка.
Койанисс молча закрыл дверцы шкафа, вышел в коридор, старательно обошел то, что осталось от Элейны, если это вообще когда-то было Элейной, поднялся в спальню, нашел свой плащ, проверил карманы. В правом, как этому и следовало случиться, обнаружил пистолет. Проверил, заряжен ли он. Снял с предохранителя. Опустился на пол, привалился спиной к стене, посмотрел перед собой – тени на полу лежали правильно, и все равно все здесь было сплошная ложь и хорошо, что ложь – и выстрелил себе в правый висок.
А в следующую секунду он стоял ночью перед дверьми собственного дома и Элейна, кутаясь в его старое пальто и опустив ружье, хмурила белые брови:
– Я столько раз просила тебя не вламываться ночами. Мы в такой глухомани живем, у меня аллергия на собак и сторожевого пса не заведешь, ты хоть понимаешь, как страшно, когда в темноте в дверь колотят, а мы одни на много километров вокруг?
«Мы не одни на много километров вокруг, – вспомнил он. – Нас здесь вообще нет и „здесь“ тоже нет».
– Прости, – в очередной раз соврал он. – Я больше так не сделаю.
– Я это слышу регулярно, и всегда ты являешься в глухую полночь…
При слове «всегда» у мага мороз пробежал по коже. Всегда – это было очень, очень долго.
10
Как обстояло дело у всех прочих людей, Каниан не знал, но в королевских семьях дети точно строго делились на две категории: «государственные интересы» и «побочные продукты», и со времен Темных веков эти множества не пересекались. На свой счет Иргендвинд не заблуждался никогда: он представлял собою типичный «побочный продукт», потому что королевские любовницы при наличии мозгов делали все возможное, чтобы как можно раньше родить венценосным ухажерам детишек, а потом как можно реже попадаться с ними на глаза всей прочей августейшей семье. Способ, конечно, не безопасный и не безотказный, но на свой манер действенный и проверенный годами. Как-никак чрезвычайно похожие на правителя сыновья и дочки провинциальных баронов, в один день сделавшихся графами и даже герцогами, в Эфэле встречались куда чаще, чем травящие их из соображений мести королевы.
В стране, где легко продавались и покупались даже такие вещи, которые романтики всего прочего мира полагали бесценными, приходиться королю бастардом, наверное, было даже удобнее, чем законным сыном. По причине очень фамильного цвета глаз, формы носа и особенно выдающихся во всех смыслах ушей, Каниан с родным батюшкой даже на приемах старался пересекаться как можно реже, но в целом они ладили. То есть не мешали друг другу, пока мать была жива. Эльфрида оказалась истинной северной ведьмой, в чем-то даже большей, чем полулегендарная бабка Каниана, внутри и идеальной эфэлской дворянкой снаружи, а баланс между формой и содержанием поддерживала виртуозно. Далеко не каждая женщина смогла бы сжить со свету нескольких писаных красавиц, не разошедшихся с ней в коридоре, ведущем в королевскую опочивальню, и при этом держать любовника в твердом убеждении, что более преданного, нежного и беззащитного существа, чем она, свет не видывал. Поэтому и в мужья безутешная красавица, неожиданно оставшаяся с двумя чудными детишками на руках, попросила не барона поглупее и понаивнее, а вполне трезво смотрящего на вещи графа Иргендвинда. И еще двадцать лет умело вила веревки из мужа, любовника и вообще всех, кому хватило глупости попасть в круг ее интересов, включая детей. Каниану повезло в том отношении, что его еще в подростковом возрасте бабка признала безнадежным, а мать ей в таких вопросах верила. Наследник, не интересующийся ничем, кроме пальбы по мишеням, явно не являлся тем, кто требовался роду Иргендвиндов для дальнейшего сияющего будущего. Каниан не то чтобы был глуп, скорее начисто лишен амбиций, а если смотреть глубже – он не видел смысла дергаться там, где все и так предрешено. Эфэлец по рождению, образованию и воспитанию, Каниан мог похвастать таким непрошибаемым фатализмом, что руками разводила даже его нордэна-бабка, искренне не понимавшая, как завезенная с Архипелага дрянь зацвела таким пышным цветом через полмира. Эльфрида, впрочем, не расстроилась, и стала ковать будущее величие рода из Ирэны, благо, та оказалась умнее и на порядок целеустремленнее, хоть и девочка. К сожалению, когда Ирэне исполнилось семнадцать – а Каниану пятнадцать – сестра на охоте помчалась за лисицей и упала с лошади на полном скаку. Перерезали подпругу или она порвалась сама – этого бы и бесы, наверное, не сказали: внешне безопасный Эфэл по-настоящему безопасным местом не был никогда – но ходить после той погони Ирэна больше не могла. Эльфрида рвала и метала: грядущее величие рода рушилось на глазах и срочно нуждалось в перековке. Две младших дочери для этой цели не подходили никак – она не раз удивлялась вслух, как же сумела произвести на свет таких ленивых дурех – и оставался только сын. Тоже, конечно, тот еще самородок, но в качестве материала для сияющего будущего – на крайний случай, генетического – мог сгодиться.
Сын имел приличные способности к языкам, отлично стрелял – даже слишком метко для дворянина, не могло это хорошо закончиться – и превосходно заводил врагов на ровном месте. Взвесив все за и против, Эльфрида сообщила ему, что военная стезя – его призвание. Каниану, в принципе, было глубоко все равно, по каким мишеням стрелять – по картонным или по живым, но живые казались интереснее тем, что двигались и могли пострелять по нему в ответ. Иргендвинд, по большому счету, даже особенным патриотизмом не отличался: он любил стрелять, а то, что стрелять надо на стороне людей под изумрудным флагом с двумя крылатыми волками, сильнее смахивающими на бесов из Темных веков – это данность, которую он принимал.
В пятнадцать лет ему неоткуда было знать, что никто наследника графа на настоящие боевые действия не отправит, а протирание штанов по офицерским клубам в Эфэле тоже входило в понятие «состоять в армии». Годам к восемнадцати Каниан окончательно сообразил, что его самым беспардонным образом превращают в типичного паркетного шаркуна, какими полнилась вся столица. С проплаченными заботливой маменькой погонами (на тот момент офицерские патенты сохранились только на территории Эфэла и позволяли приобрести чин до подполковника включительно, но Эльфриде оказалось не так уж и сложно добиться для сына небольшого исключения из правил) и вполне организованным будущим, а также с уже маячащей на горизонте страшенной великой герцогиней. И сбесился не на шутку. Из доступного арсенала для ответного удара у него имелось только умение заводить врагов, перекинувшись с незнакомцами тремя фразами, и способность метко стрелять навскидку. Оба этих таланта Каниан использовал на полную катушку, что за два года закрепило за ним репутацию законченного бретера и дуэлянта, может, и романтичную, но светским намерениям маменьки и бабушки мало способствующую.
Скандал в семействе вышел страшный. Отчим разумно не лез во взаимоотношения признанного, но неродного сына и Эльфриды и не становился на сторону последней, за что Каниан испытывал молчаливую благодарность. Конец конфликту младший Иргендвинд положил с чисто юношеской жестокостью: после того, как он при всем честном народе сперва спровоцировал одного генеральского внука довольно грязным намеком, а на дуэли застрелил на месте, ни о каком дальнейшем продвижении по карьерной лестнице в армии нечего было и думать – голову бы сохранить на плечах и ладно. Власть и деньги отчима защитили Каниана и от разжалования, и от тюрьмы – как-никак, король был Иргендвиндам должен и должен много, а потому смотрел на шалости незаконного отпрыска спокойно – но чин полковника так и остался его личной наивысшей планкой, до которой мать всеми правдами и неправдами дотащила его к двадцати с небольшим. Каниан нисколько не расстроился. Он на год уехал в империю, чтобы страсти поутихли, и вернулся оттуда с неплохим разговорным аэрди, самым дорогим на все королевство оптическим прицелом, судя по всему, каким-то попустительством северных богов переправленным с Дэм-Вельды, и твердым желанием осесть где-нибудь подальше от всех столиц и поближе к горам. Мать, ясное дело, слушать об этом ничего не хотела, очень натурально хваталась за сердце и оседала на пол, но Каниан в сказки не верил. Тем поразительнее был тот факт, что у железной феи рода Иргендвиндов действительно оказалось слабое сердце, а может – какой-то синтетический яд в пище, вот уж там тоже было не разобраться. Эльфрида одним утром просто упала в гостиной, а к моменту, когда примчался семейный доктор, уже не дышала. Ирэна рыдала в спальне, притихшие Инесс и Альма шушукались о чем-то у себя, а Каниан и отчим удивленно смотрели друг на друга, как будто впервые заметив один другого. И оба думали о долговых расписках в дубовом ларчике. При жизни Эльфриды эти расписки выступали гарантией их безопасности, но с ее смертью отношение венценосца к проблеме могло измениться.
Изменилось оно и вправду быстро. Не минуло месяца, как Эльфриду пышно похоронили в одном из красивейших соборов столицы, а в парламент уже протащили крайне невыгодный Иргендвиндам закон о снижении пошлин, и король, в чьей власти было этому помешать, палец о палец не ударил, хотя раньше интересы их семьи соблюдал. Чтобы понять, что ничего хорошего дальше не произойдет, большого ума не требовалось. Глава рода еще верил, что колесо можно раскрутить в обратную сторону, а Каниан уже прекрасно понимал, что нужно брать винтовку и удирать в Аэрдис или любую другую страну цивилизованного мира, где наличие денег гарантировало отсутствие проблем. Как только Эльфрида умерла, они с Ирэной перестали быть детьми когда-то любимой королем женщины и превратились в опасный «побочный продукт», а граф Иргендвинд из человека, прикрывшего грешки венценосца – просто в неудобного кредитора. Надо отдать должное графу, даже после этих печальных метаморфоз он не указал Каниану на дверь, хотя, возможно, имейся у него в запасе родные сыновья, все и прошло бы несколько иначе. Девочки в Эфэле наследовали с массой оговорок, и Каниан, при всей его сомнительной родословной и еще более сомнительной репутации, был лучше, чем имущество, отошедшее младшему брату, уже потирающему руки в надежде на солидный куш.
Последний год Каниан вел типичное существование богатого наследника – карты, любовницы, моря игристого, редкие дуэли без смертельного исхода – дурная слава прошлых лет работала на него, заставляя окружающих спускать ему большие вольности, чем спустили бы другому – и вроде бы вполне определенное будущее. Это было не то чтобы плохо, но смертельно скучно. Пожалуй, в Эфэле Каниана держало только смутное уважение к человеку, давшему ему свою фамилию – о причинах судить не его ума дело – но к лету ему захотелось не то что уехать, а просто сбежать и никогда не возвращаться. В случае Каниана романтичное «никогда» он мог при большом старании превратить в пару месяцев, что и сделал, укатив на виарский курорт с самой модной столичной балериной, разорвавшей ради этой поездки контракт с театром. С курортом он, в принципе, не ошибся, место оказалось сказочное, хоть и частенько посещаемое калладцами, которых Каниан, выросший в доме поклонников империи, не любил в силу привычки, а не каких-то убеждений. Но вот с балериной промахнулся здорово. Изольда, конечно, располагала всеми достоинствами, нужными танцовщице, выступающей перед венценосным семейством, однако на этом хорошее заканчивалось. Обладательница ангельского лица, легкого стана и умения выделывать совершенно невероятные па в различных жизненных декорациях, она скандалила, пила как кавалерист, ревновала его к каждой юбке, проходящей мимо, и закатывала сцены, ярко напоминающие не королевский театр, а захолустное варьете. В хорошем обществе было не принято одалживать у театров жемчужины перед сезоном, а потом возвращать их досрочно с компенсацией и извинениями, Каниан же, при всех его недостатках, какой-то набор понятий о светских приличиях имел, поэтому честно терпел ранимую артистку два с лишним месяца.
Впрочем, по сравнению со всем, что случилось с ним после возвращения на родину, Изольда казалась подарком небес. Забег Каниана от судьбы, с которой ему впервые в жизни сильно захотелось поспорить, начался в прихожей собственного дома, где без сознания лежала на полу родная сестра, а из темноты целились убийцы, пришедшие по его душу. Имел промежуточную остановку на колокольне, с которой он без лишних сантиментов снял из винтовки короля и наследного принца, мимоходом втянув Эфэл в войну и не заметив этого. Затем продолжился по приграничным болотам и едва не закончился в захолустном клоповнике, но тут его догнали те, кто побежал по той же дистанции, но с небольшим опозданием.
Дальше Каниан не помнил практически ничего. Тиф свалил его почти на месяц, и этот месяц он провел не столько в комнате без окон, где сильно пахло лекарствами, сколько на берегах Слез Ириады, или в своем родном доме десятилетней давности, или даже на виарском ночном пляже – в общем, где-то по границе бреда и реальности. Каниан видел то какие-то обрывочные воспоминания, то низкий потолок, плавящийся под взглядом, и тусклый, далекий-далекий огонек масляной лампы. Лица врача он не помнил, как не помнил лиц тех, кто еще приходил. Разговоры были примерно одинаковые «Еще жив? – Еще жив. – Оклемается? – Делаем все возможное». Все возможное, наверное, и вправду сделали, потому что к концу второй недели он стал видеть потолок чаще, чем туманную муть, правда, видел его все равно плохо. Больше всего Каниан боялся, что после тифа у него ухудшится зрение – такие случаи бывали довольно часто – как будто наличие острого зрения еще могло пригодиться ему в жизни, и вообще впереди лежала какая-то жизнь. Никакой жизни впереди, конечно, лежать не могло, а было там ровно столько времени, сколько потребовалось бы молодчикам с военной выправкой, чтобы получить нужную информацию. За одной маленькой оговоркой – Каниан искомой информацией просто не владел. Он мог запросто рассказать, как и зачем застрелил короля, но не то, где сейчас находится дубовая шкатулка с расписками и векселями.
Впрочем, сама процедура допроса его пугала мало. Имелся у Каниана серьезный недостаток, временно превратившийся в серьезное преимущество: при сильной боли он с детства мгновенно падал в обмороки, как будто что-то за секунду выключало его сознание. Именно поэтому на дуэлях всегда стрелял первым, чтобы у противника не оставалось даже шанса его зацепить. Обычно это сильно осложняло жизнь, но сейчас впервые оказалось кстати.
Никакого серьезного и обстоятельного разговора по душам с эфэлской охранкой у Каниана в итоге не вышло по другой причине. Сообразив, что отвешивать ему зуботычины абсолютно бесполезно, агенты по особым поручениям или кто они там были решили, что такое хрупкое сокровище надо отвезти в Эфэл и отдать настоящим профи, которые разговорят его по всем правилам искусства. Погрузили в зашторенную карету, но везти сразу из Эйнальда в Эфэл почему-то не решились. Видимо, не хотели лишних объяснений с властями Эйнальда, который в войну пока не вступил и резкого осуждения калладским агрессорам не выразил. Не ожидали в Эфэле от почти братского Эйнальда такой подлости. В карете они тряслись дня три, куда его везли, Каниан мог только догадываться, но ставил на границу Эйнальда с Рэдой. Вот уж где земли были дикие и творить можно было что угодно, при условии, что пограничники не видят, а эйнальдские пограничники за весьма умеренную плату могли никогда и ничего не видеть.
Каниан доподлинно знал, что Эйнальд потихоньку приторговывал с Эфэлом некоторыми калладскими товарами, которые кесария на всем континенте продавала только Кэлдиру и весьма ограниченно – Эйнальду. Рэду и Виарэ окончательно обнаглевшие и имевшие своеобразный взгляд на политическую географию калладцы, видимо, считали своими, и им вообще поставляли некоторые виды медицинских товаров и оружия на добровольных началах.
В общем, все сложности политэкономии его сейчас беспокоили мало. После трех дней поездки начался рецидив тифа. В принципе, ничего необычного – такой неудачей мог похвастаться каждый десятый из тех, кто при первой волне Создателю душу не отдал, а на тот свет отправлялась примерно половина заболевших. Каниан только помнил, как карета сперва подскакивала на ухабах, а потом вдруг стала не столько трястись, сколько раскачиваться, как лодка на волнах. Коснуться лба он не мог, поскольку ему связали руки, но и без этого понял, что начинается жар, а все кости разом заломили. В принципе, не в интересах Каниана было как-то сигнализировать о своем самочувствии, поскольку общаться с эфэлскими умельцами ему не хотелось решительно. Поэтому он закрыл глаза и как провалился.
Второй раз прошел сравнительно легче, и предстать перед Создателям Каниану снова не удалось – видимо, у того не входило в планы беседовать с зарвавшимся эфэлским стрелком, посягнувшим на помазанника божьего, причем вполне успешно. На этот раз Каниан отлеживался не на конспиративной квартире, а в какой-то гостинице, и заходил к нему только зашуганный доктор, бормочущий что-то на рэдди, да все те же молодчики с военной выправкой. Из этого Каниан сделал вывод, что его все-таки решили переправить в Эфэл не через Эйнальд, а через Рэду, сделав крюк. За каким бесом им понадобились такие сложности, он не знал и знать особенно не хотел. Один раз ему удалось шепотом переброситься с доктором парой слов, и тот сообщил, что за окном первое ноября, то есть прошло почти два месяца с момента, как представители эфэлской власти его догнали.
Каниан отлеживался еще две недели, пока врач окончательно не заявил, что опасности нет и поездку в комфортных условиях он выдержит. «Особые поручения» кривились, метали на Иргендвинда выразительные взгляды и, выслушав требования к тому, что такое «комфортные условия» в данном случае, посетовали, что не пристрелили человека, доставляющего такие проблемы, сразу. Каниан заверил их, что они все еще располагают такой приятной возможностью, но те эфэлскими дворянчиками с зашкаливающим гонором не были и на провокацию не поддались.
Его в очередной раз сунули в карету с зашторенными окнами – на этот раз все щели законопатили и нигде не дуло – и колеса снова покатились по разбитым рэдским дорогам. Пока Каниана вели к транспорту, он успел заметить две вещи. Во-первых, то, что отразилось в мутноватом гостиничном зеркале, мимо которого его вели, было мало похоже на человека вообще и на Каниана Иргендвинда в частности. Вряд ли его кто-то узнал бы в Эфэле, просто потому что он сам себя не узнал бы, если бы не понимал, что смотрит в зеркало, а оттуда на него смотрит бритый почти наголо упырь. Только фамильные уши и остались в своем изначальном виде. Но, в общем, его не на балах с дамами любезничать везли, поэтому это не могло считаться проблемой.
Проблема заключалась во втором его наблюдении. Карету украшали рэдские дипломатические номера. Либо связи агентуры Эфэла и Рэды оказались теснее, чем принято думать, либо эфэлские «особые поручения» были или уж совсем особые, или не совсем эфэлские. Двое ехали с ним в самой карете, третий – сначала вроде бы с возницей, а потом и вовсе куда-то пропал. В конце концов, Каниан решился:
– С кем меня везут разговаривать?
– Пасть закрой, пока не простудился. Еще раз – и мы тебя закопаем под первой же елкой, причем живьем. Надоел.
– Кто сейчас правит Эфэлом? – рискнул Каниан. Этот вопрос интриговал его существенно больше собственной судьбы. Хотя бы потому, что там интрига сохранялась.
– А вот об этом тебе, выблядок, следовало подумать до того, как стрелять.
Каниан не то чтобы имел что-то против монархии в целом. Он устранял не монархию, а конкретного монарха и его наследника. Такого же наследника, может, чуть более сговорчивого и чуть менее умного, можно было достать из какого-нибудь чулана, в конце концов, у Асвельда имелся дядя, а у дяди – выводок детишек от пяти до тридцати пяти. Уж кого-нибудь регентский совет мог и подобрать.
– И все же?
– Сказать ему что ли?
– Да скажи, что уж там.
– Бунт у нас был, придурок. Был бунт, а будет революция. Если главного козла отпущения прилюдно не повесить.
– Того, который застрелил доброго короля на калладские деньги, надо думать?
– Того, который удрал с казной…
– … с которой на самом деле удрал кто-то из регентского совета? Как-то затруднительно спереть казну, будучи на колокольне в другом конце города.
– А это уже не твоего ума дело. Вопросы остались?
– А найти другого парня и сделать ему нужную татуировку не легче было?
– Значит, не было. Закрой рот, пока мы тебе кляп не сунули, и думай хорошенько, вспоминай.
– Про ретроградную амнезию после тифа не слыхали? – фыркнул Каниан.
«Особые поручения» переглянулись:
– Слыхали. Скополамину[1]1
Скополамин (Scopolaminum) – алкалоид, пытались использовать как «сыворотку правды» в 10х годах XX века.
[Закрыть] такие мелочи не мешают. Не слыхал?
11
Жандармы снова приехали утром. Он снова спровадил их восвояси, предварительно вызвав из дома Элейну и объяснив ей природу недоразумения – конечно, без подробностей. Просто чтобы она поняла, что они с Маргери в полной безопасности. Еще одна неделя как в раю, только в этом раю календарь днем шел назад, а ночью намертво вставал на двадцать девятом сентября. Видимо, таким он и остался в доме, когда Элейну и Маргери забрали в той реальности, которая существовала где-то, кроме его сознания.
Через неделю Элейна снова стала тереть пол, причитать «мы хорошие подданные» и украдкой бросать на мага какие-то нечеловеческие взгляды. Не холодные, не злые, не пустые, но очень страшные. Койаниссу потребовалось какое-то время, чтобы понять: просто с лица жены на него смотрят его собственные глаза, а это выглядело хуже любого кошмара. На десятый день она влепила Маргери затрещину, заорав, что та все равно не увидит никаких лесов, кроме лагеря «Тихий лес» и нечего протирать юбку над атласами. Маргери всхлипнула и спряталась за Койаниссом.
Маг был бы рад ей помочь, но помочь ей было нельзя, как нельзя помочь никому в этом доме. Он уже успел убедиться, что на ночь Элейна уходит за зеркало в уборной, Маргери – в шкаф, а он, по всей видимости, остается по эту сторону, если у зеркал здесь вообще имелась «эта» сторона.
Койанисс героически выдержал еще два дня, полных скрипа щетки о пол, «хороших подданных» и запаха гари, которым пропитался весь дом. В этот раз вышло даже хуже, чем в прошлый – Маргери тряслась и рыдала не переставая, Элейна стирала руки в кровь, драя полы, и едва не бросалась на Койанисса, когда его видела. Может, они могли терпеть еще, но маг уже не мог. Он пошел к себе, покопался в закромах, нашел сильное снотворное и сыпанул тройную дозу своим девочкам в чай за ужином. Маг не знал, сработает оно на людей, которые уже не были живы, но сработало. Сделать инъекцию яда с его практикой и набором лекарств в аптечке труда не составило. Они мирно лежали в креслах, а потом мирно осыпались в пепел, с разницей буквально в минуту, сперва Маргери, потом Элейна.
Маг вышел во двор и подошел к кусту. Элейна, наверное, здорово его ненавидела и искромсала качественно: во время того, что маг мысленно окрестил «вторым кругом», розы больше не цвели и не звенели. Скорее всего, они и являлись якорем, и теперь этот якорь сломался. Койанисс понятия не имел, почему его связь с реальностью – уже разорванная – выглядела как рэдские розы: Рэды он не видел одиннадцать лет и не то чтобы по ней скучал, – но откуда-то из его настоящего эти розы пришли. Помочь, правда, не сумели. Он как был заперт в несуществующем доме в компании несуществующих людей, так и остался, будто герой страшной сказки.
В сказках можно поймать беса за хвост, или облапошить его, или умереть и хоть так, но выйти из проклятого круга. Здесь никаких бесов, кроме сидящих в его голове, не водилось, а смерть возвращала к одной и той же точке. К дому с правильно лежащими тенями, реалистичной перспективой, сногсшибательной детальностью предметов и поверхностей и – сплошной ложью внутри.
Койанисс честно попробовал дожить четыре дня один, абстрагировавшись от мертвой тишины в светлое время суток, скрипящей снаружи веревки – как будто она под самым окном болталась – и тихого скрежета щетки по полу – в темное. Двадцать девятого сентября он просто обнаружил, что выходил в кухню, а попал на улицу и стоит у крыльца под изумленным взглядом Элейны, опускающей ружье.
– Я столько раз просила тебя не вламываться ночами…
На этот раз маг не стал обещать ей ничего.
Человек, в принципе, был такой скотиной, которая привыкала ко всему. Койанисс привык сыпать им в чай снотворное каждую неделю – раз на пятый у него даже руки дрожать перестали – и приходить в себя в ночном лесу, слыша одну и ту же просьбу. Это в любом случае казалось лучше, чем гадать, что еще стукнет в голову Элейне или привидится ему лично через неделю пребывания в доме. После того, как он совершенно четко разглядел круглый шарнир вместо локтя Маргери, когда та рисовала за столом, у него отпала последняя тяга к экспериментам в этой области.
После очередной пары инъекций Койанисс, пошатываясь от усталости, побрел в спальню. То, что у него уже не тряслись руки, не значило, что его не мутило и ему не хотелось сдохнуть. Сдохнуть же в этом доме, к сожалению, было невозможно. Маг стал подниматься по лестнице, глядя в пол, и остановился, как вкопанный.
На ступеньках лежал лепесток розы, белый как снег, почти святящийся.
Не веря своим глазам, Койанисс посмотрел на пол коридора второго этажа. Там почти сияло еще с десяток лепестков, как будто кто-то шутки ради раскидал их, выкладывая дорогу. Как они в детстве оставляли на пути белые камушки, углубляясь в лес.
В воздухе тихо-тихо, почти неразличимо, звонил колокольчик. Непостижимо далеко, на самой границе слышимости, где-то между надеждой и бредом.
Койанисс пошел по лепесткам, не наступая на них. Оказался у двери собственной спальни, открыл ее и замер на пороге.
Потому что внутри оказалась другая комната. Если это вообще была комната. На ум Койаниссу скорее пришло бы определение «нумера». То ли второсортная гостиница, то ли третьесортный бордель. Два на три метра, грязноватый и потертый ковер винного цвета, тусклые обои, зеркало в безвкусной позолоченной раме на стене. Только кровати, занимающей большую часть комнаты, и не хватало для завершения антуража.
Колокольчик как будто стал чуть ближе.
Маг смотрел на старенькие обои – у плинтуса они были замыты и имели отвратительный грязно-розовый оттенок – и ему казалось, что за цветочным орнаментом проступает что-то еще. И еще он вспомнил, что когда-то уже видел эти обои, и они его до ужаса напугали.
Впрочем, что бы за ними ни стояло, вряд ли это оказалось бы страшнее, чем руки Маргери на шарнирах или лужи крови и мыльной пены на затертом почти до дыр полу.
Маг, выдохнув сквозь стиснутые зубы, переступил порог. Пол и потолок не поменялись местами. Его не швырнуло в ночную тьму к крыльцу собственного дома и к собственной жене, принадлежность которой к роду человеческому оставалась под большим вопросом. Рассохшиеся доски под ногами заскрипели – и только. Колокольчик заливался все громче. По провонявшей дешевыми духами комнатушке плыл чистый, холодный звон. Койанисс двинулся на звук, по старой привычке отвернув лицо от зеркала. Там все равно отражался не он, а кто-то гораздо старше, хотя цветом волос и ростом вроде похожий. Сравнивать маг не имел ни малейшего желания.
Пять шагов – и Койанисс протянул руку к обоям. Колокольчик заливался прямо за ними. Маг даже не особенно удивился, когда его рука – изрядно постаревшая, с отлично видимыми сухожилиями – прошла сквозь стену и наткнулась на что-то холодное за ней.
Вертикальные прутья. Обыкновенная решетка, как в тюремной камере.
С той стороны ему в руку вцепились пальцы. А потом он услышал незнакомый женский голос, приказавший почему-то на языке калладских захватчиков:
– Ломай решетку, Рыжик! Немедленно ломай ее! Уходи оттуда! Уходи оттуда, радость моя…
«Радостью своей» его в жизни никто не называл. На морхэнн слова звучали грубо – но на морхэнн любые слова звучали грубо – а вот в голосе женщины звенели слезы. И что-то еще, что было настоящим, даже если больше ничего настоящего здесь и не было.
Койанисс сжал руку за обоями – такую же ледяную, как прутья решетки – и почувствовал, как она сильно дернула его на себя.
– Ломай бесову решетку, Рыжик!
Маг зажмурился и шагнул вперед.
12
– Маг в естественной среде обитания приобретает защитный окрас? Кто бы мог подумать. Десять лет с этим работаю, а такое вижу впервые, – фыркнула Сольвейг, сунув в лицо Наклзу мешочек с нюхательной солью. Маг скорее узнал ее по голосу и неподражаемому – почти как у Дэмонры – нордэнскому апломбу, звучащему в самых невинных предложениях. Звуки долетали более-менее четко, а вот картинка получалась мутная.
