Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 59 (всего у книги 95 страниц)
Но иначе, чем забравшись на высокую точку, с шестисот метров снять цель не представлялось возможным. Даже с самой замечательной на все королевство винтовкой и новомодным оптическим прицелом, дающим четырехкратное увеличение. В свое время отец никак не мог понять, зачем Каниан отвалил за это чудо техники чуть ли не половину оставленных ему на сезон денег, и долго пенял ему за расточительство.
В любом случае, граф Иргендвинд был уже бесконечно выше всех скорбей и печалей.
Каниан подышал на заледеневшие руки. Больше всего на свете ему хотелось курить, но курить сейчас было никак нельзя. Да и сигареты у него кончились еще с час назад.
«Бесы дери, как холодно!», – Иргендвинд нервно взглянул на часы. Стрелка издевательски медленно ползла к десяти утра.
Снайпер Его Величества залег на позицию с полчаса назад. Со своего места Каниан, при желании, даже мог видеть дуло его винтовки, смотрящее в сторону толпы, а также нижнюю часть туловища. Асвельд Второй не имел достаточно глупости, чтобы полагаться на народную любовь и волю рока. Его снайпера всегда заблаговременно занимали все возможные площадки для стрельбы на тот случай, если их вздумает занять кто-нибудь другой.
Колокольня не являлась оптимальной позицией. Каниан мог назвать как минимум три дома, из окон которых попасть в кортеж оказалось бы куда как проще. Но колокольня была самым высоким зданием в округе. Снайпера, залегшего на колокольне, не видели его товарищи.
Поэтому жить ему оставалось не более двух минут.
Каниан напряженно следил, как секундная стрелка делает полный оборот. У него пересохло в горле и начала кружиться голова. Это было плохо. Позволить себе нервничать сейчас он не мог.
«Жаль, нет сигарет. Хоть покурил бы напоследок. Спасибо отцу Бенедикту, умираю не на пустой желудок. Хотя я бы не назвал кофе ту бурду, которую они здесь пьют».
При мысли о кофе Каниану захотелось потянуться к фляге, где еще оставалось несколько глотков, но он не рискнул шуметь. Залегший на три метра ниже снайпер мог его услышать.
В принципе, королевский стрелок все делал правильно. Будь у Каниана хоть малейший вариант выбора, он тоже занял бы площадку под звонницей, а не прятался бы под самими колоколами, рискуя получить если не оглушение, то сильнейшую мигрень при первых же ударах, а били бы они сначала десять, а потом одиннадцать раз. Да и огромная дыра по центру комнаты, оставлявшая ему всего полметра на то, чтобы хоть как-то спрятаться, комфорта не добавляла. Каниану было холодно и не то чтобы страшно, а скорее странно. Последние три дня ему упорно казалось, что все это какой-то дикий сон, а если не сон – то он сидит в комнате с мягкими стенами и диагноз у него самый печальный.
Снизу донеслись шаги и шуршание ткани. Поднимался звонарь.
«Создатель, я тебя никогда ни о чем не просил, а позавчера ты сделал так, что просить мне тебя больше не о чем», – подумал Каниан, вжавшись в стену. «Помогать мне не надо. Просто не мешай».
Каниан нервно усмехнулся. А он всю жизнь думал, что умрет атеистом.
Звонарь, судя по звукам, никак не отреагировал на королевского снайпера и стал что-то делать с веревками.
«Если Бенедикт солгал, это конец». Иргендвинд поднял пистолет и с удивлением осознал, что у него дрожит рука.
«Я успею выстрелить прежде, чем он вскрикнет. Но мне нельзя стрелять, пока не зазвонят колокола».
Каниан каждую секунду ждал, что звонарь скажет: «Наверху убийца». Но ничего такого не происходило. Только веревки мягко шелестели.
Иргендвинд окончательно понял, что напрасно он методично дерзил отцу Бенедикту, пытавшемуся вбить в его голову основы закона божьего. На всю столицу тот оказался единственным человеком, не поверившим в вину Каниана. Вернее, решивший, что верить в нее хоть и удобно, но неправильно.
Звонарь дернул одну из веревок, и самый большой колокол загудел. Каниан сцепил зубы. Гул как будто переместился из пространства под сводами прямо в его многострадальную голову.
Первый удар. Каниан с усилием оторвался от стенки – единственного островка относительной безопасности на продуваемой ветрами верхушке колокольни – и склонился над проемом в центре площадки.
Второй удар. Он разглядел в трех метрах под собой звонаря и лежащего снайпера.
Третий удар. Иргендвинд свесился в проем, левой рукой крепко держась за доски, и прицелился. На площадку снизу упала тень.
Снайпер дернулся и стал разворачивать голову.
Четвертый удар. Выстрел. С трех метров не попасть в практически неподвижную цель было сложно. Голова королевского стрелка дернулась и упала на доски. По площадке потекла кровь. Звонарь невозмутимо раскачивал веревку, как будто ничего не произошло. Отец Бенедикт сказал правду: ему не помогли, но и мешать не стали.
Пятый удар. Каниан втянулся назад на площадку и нащупал винтовку.
Шестой удар. Иргендвинд подхватил оружие и стал спускаться по деревянной лестнице. Та дрожала под ногами. Каниан зажмурил глаза. Пятнадцать метров для него оказались как-то слишком.
Когда колокол ударил в седьмой раз, он уже стоял на площадке. Оставалось сделать не так уж много дел. Каниан оттащил труп в сторону – проверять пульс у человека с развороченным затылком было лишним – и заменил его винтовку на свою.
К моменту, когда колокол отзвонил десять раз, Иргендвинд лежал на позиции, чувствуя, что сердце колотится почти в горле. По шее ползло что-то холодное. Каниан потянулся это «что-то» снять и обнаружил на пальцах кровь. Тот факт, что колокол больше не звонит Каниан скорее осознавал по тому, что видел неподвижные веревки. В голове у него гудело почти с той же громкостью, что и несколько секунд назад.
«Зараза!» – Иргендвинд раздраженно вытер руку о штаны. Было очень неподходящее время, чтобы пугаться возможной глухоты. Следовало успокоиться и навести прицел. Не так уж много дел ему оставалось сделать в жизни, поэтому сделать их следовало хорошо. «У меня не меньше полутора часов. За это время голова пройдет. Все в полном порядке. Я знаю точное расстояние до цели. У меня четырехкратная оптика, погодные условие приемлемые, не самая плохая позиция. Нужно только как следует навестись…».
Народу все пребывало. Разумеется, король же обещал дармовое угощение. На то, что Асвельд получил от Иргендвиндов после трагического и безвременного конца этого рода, он мог кормить всяческую шваль еще долго.
Каниан вырос в стране, где к двадцати годам человек становился или подлецом, или покойником. Видимо, такова была плата за бескрайние сапфировые небеса, цветущую сирень и чистые озера его родины. Калладцы, и после конца Темных веков носившиеся со своими рыцарскими добродетелями как курица с яйцом, в лучшем случае называли эфэлцев «торгашами». В каком-то смысле даже справедливо: в Эфэле продавалось и покупалось все. Титулы, брачные партии, офицерские патенты, места в Сенате – что угодно, имелись бы деньги. У Каниана деньги всю жизнь были. Вернее, у него было все – дом, роскошные обеды, звание, любовницы – и, главное, полное отсутствие жалости к тем, у кого всего этого нет.
А потом все закончилось. Король решил, что лучший способ рассчитаться по долгам – избавиться от кредиторов, и Иргендвиндов не стало в два дня. Ни отца, ни девочек.
«Выродок поганый, я могу понять, за что убивать нас. Я не понимаю, за что убивать наших женщин. Их можно выдать замуж за „нужных“ людей, выдворить из страны, пустить по миру – все, что угодно. Но не следовало душить их в стенах монастыря и валить все на лихорадку. Вот не следовало тебе этого делать…»
Каниан сморгнул. Как ни странно, за последние дни он плакал только один раз. Устроил отцу Бенедикту, своему бывшему учителю божьего закона, настоящую громкую истерику, которая больше пристала бы Изольде, за что больно получил по лицу. И осознал, что что-то делает неправильно. Теперь, чтобы решить проблемы, недостаточно стало топнуть ножкой и отдать приказ дворецкому. Он взял себя в руки, с удивившим его самого спокойствием переоделся, сходил на вокзал ранним утром и получил свой багаж по квитанции. В монастырь он вернулся уже с винтовкой и четким планом действий.
Бенедикт, конечно, догадывался, что бывший человек по имени Каниан Иргендвинд не воробьев станет из винтовки снимать, однако мешать не стал. А сегодня утром молча положил ему руку на плечо, но ничего не сказал и знаменем не осенил, как делал это обычно. Эфэлская церковь не благословляла на убийства прямо. Свое лучшее благословение Каниан получил в форме мотка толстой веревки, кошелька с деньгами и звонаря, предупрежденного о том, что не нужно обращать внимание на происходящее вокруг.
Труп в двух метрах за спиной мешал сосредоточиться. Каниан несколько раз оборачивался, чтобы зачем-то убедиться в совершенно очевидной вещи – мертвые не ходят. Королевский снайпер лежал точно там, куда он его оттащил, в точно той же позе, и только крови стало больше. В конце концов, Иргендвинд несколько успокоился и снова стал смотреть в прицел.
От площади, по которой вскоре поехал бы кортеж, его отделяло шесть сотен метров. Попасть с такой дистанции нелегко, но вполне возможно. Найти подходящую точку на расстоянии в четыреста метров, где шанс промахнуться был минимален, не удалось.
Звонарь поднялся снова и отбил одиннадцать. К этому моменту Каниан уже сделался совершенно, как бывают спокойны мертвые, и ничего не боялся.
Кортеж ехал медленно. Белые кони, красные плюмажи на них, сверкающая перевязь короля, ливень драгоценностей на груди королевы, золотистые кудряшки принца, две принцессы в белых платьях, летящие лепестки. Все как в сказке.
Каниан медленно провожал их движение стволом винтовки. Он знал, что у него есть только один шанс попасть и знал, что времени мало.
Король стоял и махал рукой. Принц сидел напротив него, вместе с девочками. Королева была почти скрыта за мужем. При неудаче имелись все шансы убить ее.
«С женщинами воюют или никто, или все. Не я это начал».
Каниан никогда в жизни не смотрел на такое количество нарядных людей через оптический прицел. Это выглядело очень странно.
«Все. Пора».
Он сцепил зубы, задержал дыхание, дождался паузы между ударами сердца и плавно нажал курок. Каниан целил чуть выше и правее, остальное должны были доделать ветер и деривация, на таком расстоянии незначительная.
Самого полета пули Каниан, конечно, не увидел. Он только видел, как от головы короля отлетает солидный кусок. Падающая корона сверкнула в солнечных лучах, но Иргендвинду было не до деталей. Следовало срочно снимать вторую цель, пока охрана не догадалась прикрыть принца. Мальчишка подскочил, словно подброшенный. Королева, наверное, кричала. Каниан видел ее искаженное лицо не очень четко.
Они еще не поняли, что происходит. Так в Эфэле королей не убивали. Их травили, душили, однажды даже казнили, но еще никогда в них не стреляли в их собственной столице, среди бела дня и в государственный праздник, под летящие в небо цветы и смех простонародья.
Каниан передернул затвор. Навел прицел на принца.
Ему только исполнилось одиннадцать лет. Не он отдал приказ убить Ирэну, Инэссу и Альму. Он вообще был почти ни при чем. Примерно как Каниан, который просто родился не в той семье. Сам по себе он не волновал никого – только как придаток к делам отца. Это их роднило. И еще половина общей крови.
Бенедикт, конечно, не думал, что Каниан это сделает. Даже Каниан до последней минуты не был уверен, что станет это делать.
Выстрел.
Каниан зажмурился. Когда он открыл глаза, от златокудрого принца в лучших эфэлских традициях не осталось ничего. Мальчишка дернул головой, пуля прошла чуть левее и ниже и в куски разнесла ему челюсть. Даже если парень еще жил, долго бы такое недоразумение не продлилось.
Охранники уже заскакивали в кортеж и падали на членов венценосной фамилии. Но больше Каниану стрелять было не по кому.
Королевы реальной власти не имели. Он только что двумя пулями оборвал четырехсотлетнее правление династии.
«Это вам за Ирэну, Инэссу, Альму и совсем чуть-чуть – за меня и отца».
Каниан еще несколько секунд смотрел в оптику. Толпу разгоняли нагайками, люди волновались, падали, а лепестки цветов еще летели в воздухе. Покореженная корона эфэлских владык, наверное, валялась где-то под ногами охранников. К концу неудавшегося праздника от нее остался бы только помятый кусок белого золота. Бесовски символично выходило.
«Так вам и нужно. Если есть справедливость, то я только что совершил самый справедливый поступок на свете».
Каниан отложил винтовку и потянулся к пистолету. Задачка была почти решена, оставалось произвести последнее действие и получить конечный результат.
– Зачем ты стрелял второй раз? – голос Бенедикта над ухом заставил Каниана почти подскочить. А тот стоял на площадке совсем рядом, скрестив руки на груди и поджав губы.
– Что?
– Зачем ты стрелял второй раз? Ты разве промахнулся? – Бенедикт кричал, но после колоколов звуки доходили до Каниана не слишком хорошо.
– Нет, я попал оба раза, – сначала ответил, а потом подумал Иргендвинд. Его мысли сейчас были больше заняты количеством патронов в пистолете, чем какими-то еще вещами. Застрелиться бы хватило.
Оплеуха Бенедикта заставила его крепко приложиться головой о камень.
– Ты чем думал, щенок? Ты как сам думаешь, что ты сейчас сделал?
– Короля убил. И принца заодно. Маленькая крыса – уже крыса.
Бенедикт на дальнейшую ругань размениваться не стал. Он резко ударил Каниана по руке, в которой тот держал пистолет. Иргендвинд, ничего подобного не ожидавший, выронил оружие. Настоятель его поднял, но стрелять почему-то не стал. Вместо этого он, размахнувшись, швырнул пистолет за перила и, почти не разжимая губ, процедил:
– Встал и пошел вон отсюда. Захочешь умереть – выйди за ворота обители и там хоть на ближайшем дереве можешь вешаться. А здесь мне такой дряни не нужно. Встал и пошел, я сказал.
Каниан расслышал не все слова, но общий смысл пожеланий Бенедикта уловить было несложно. Он поднялся. У него кружилась голова, болела рука и вообще его мутило. В душу Иргендвинд не верил, но, помимо головы и руки, болело что-то еще.
– А мне что, следовало всех по-королевски простить? – зло спросил он. Каниану казалось, что его голос звучит как-то очень тихо и далеко. – За меня – бес бы со мной. За девочек тоже простить следовало? Ты их учил зачем? Затем, чтоб их потом в таком же монастыре подушками придушили? За этим?!
– Убирайся.
– Ну, если тебе и твоему Создателю от этого станет легче, короля я только что простил, – фыркнул Каниан.
– Когда ты поймешь, что ты сейчас на самом деле совершил, тебе легче не станет, – сквозь зубы посулил Бенедикт. – Уходи. И никогда не возвращайся.
В романах герои в таких случаях обещали, что вернутся королями и наведут порядок. Каниан прекрасно знал, что, скорее всего, просто не успеет никуда уйти. А если и успеет, то королем не вернется и вообще никем не вернется, потому что некоторые поступки непоправимы. Он коротко кивнул и поспешил вниз по лестнице.
* * *
К вечеру все газеты Эфэла написали, что рэдский снайпер по приказу калладского кесаря застрелил эфэлского короля и его сына. Нашли даже человека, который в этом сознался.
А еще через сорок восемь часов эфэлские войска встали на границе Западной Рэды.
В Эйнальде армия тоже потянулась к юго-восточным границам.
Эрвин Нордэнвейде, отозванный в штаб, до рези в глазах смотрел в бинокль на ночное небо. Шла последняя неделя августа. С небес холодным и светлым дождем рвались звезды. На востоке черный бархат изредка прошивали яркие вспышки. При каждой вспышке на горизонте у Эрвина замирало сердце.
– Мессир Зильдер, это звезда упала или…? – Нордэнвейдэ не хотел договаривать. Рэдцы не звали по имени вещи, которых надеялись миновать.
Зильдер, бывалый военный, теперь приписанный к дипломатическому корпусу Каллад в Эйнальде, тоже долго смотрел на горизонт, а потом спокойно ответил:
– Хотел бы я верить, что это звездопад…. Только уж слишком много там звезд падает.
Ветеран вдруг замолчал и поднял руку в воздух. Сначала Эрвин не понял причины. А потом на самой границе слышимости он уловил тяжелый низкий гул. Это был даже скорее не звук, а вибрация.
Нордэнвейдэ осознал, что его слегка трясет, и сложил дрожащие руки за спиной. По позвоночнику очень быстро прошла ледяная волна.
– Ну вот вам и ваша первая звезда, Нордэнвейдэ, – глуховато сказал Зильдер. – Это артиллерия. Позвольте поздравить вас: война началась. Да простит меня кесарь за эти слова, но пусть нам поможет Создатель. Потому что больше нам никто помогать не станет.
Эрвин потерянно молчал и смотрел на горизонт. Там по-прежнему виднелись вспышки, и промежутки между ними становились все короче.
Зильдер хлопнул его по плечу:
– Да ладно вам, Эрвин, сколько мы такого видали. Это ваша первая звезда. Пусть следующие будут сиять у нас на груди, а не над нашими могилами. Будем живы – внукам расскажем.
А на востоке все сверкало и сверкало, как будто кто-то запускал салют накануне большого и светлого праздника.
Часть третья
Брод в огне
Глава 1
1
– Спасибо. Распишитесь здесь, пожалуйста. И да, последнее… Как думаете, что нужно сделать, чтобы искоренить рабство?
Наклз почувствовал, как в висках гулко забилась кровь. Он уже рассказал об эмоциях, которые якобы вызывает у него весна. Разложил в определенном порядке цветные кружки и прямоугольники. Даже сумел более-менее сносно обрисовать, почему, на его взгляд, искусство скверно служит палачам, а деление народа на плебеев и патрициев плохо сказывается на гражданских чувствах обеих названных категорий. Иными словами, маг сделал все, к чему был самой природой не приспособлен, разве что стихов о любви по памяти не прочитал.
Спасибо Кейси, которая до головной боли гоняла его по этим вопросам, заставляя раз за разом повторять бессмысленные утверждения в порядке, продиктованном «усредненной логикой». Наклз отчаялся постичь, и просто учил наизусть, что значит сострадание и как нужно понимать вопросы чести, отчего родина никак не соотносится с пространством и почему жизнь не стоит свободы. Добрую сотню вопросов он просто зазубрил, как какую-то адскую таблицу умножения.
А сейчас ему попался сто первый. Тот, которого не оказалось в списке. И на него тоже следовало дать ответ, продиктованный «усредненной логикой». Наклз не понимал, что такое «усредненная логика». И уже вообще ничего не понимал. Если он прошел аттестацию успешно, его следовало отпустить. Если провалил – тем более. Добрые доктора с морфием дураками не были и о своем намерении прийти заблаговременно не сообщали.
– Господин Наклз, все в порядке? – девушка-медик, призванная определить его вменяемость, оторвалась от тетрадки и удивленно поглядела на мага сквозь очки в тонкой оправе. Трогательно-голубые глаза излучали доброжелательность, да и ресницами она хлопнула вполне натурально, но в сжатых в точки зрачках Наклз видел любопытство совершенно определенного толку. С таким изучают омерзительную и, по счастью, издыхающую тварь. Или проверяют, убежит ли жук, которому оторвали половину лапок.
Не исключено, что девочка, едва ли перешагнувшая двадцатипятилетний рубеж, убила больше жизней, чем Дэмонра и Магда вместе взятые. Наклз понял, что у него проблемы, еще в тот самый миг, когда она только поднялась навстречу из-за стола и протянула руку: молодой перспективный специалист, явная «первая ученица», широкая улыбка, обручального кольца нет. Вылитая Кейси Ингегерд, только без ее красоты. Он предпочел бы сотрудника постарше и семейного: кого-то, кто видит человеческие лица, а не строчки конспектов, и уже точно знает, на скольких лапках жук убежит, чтобы лишний раз не проверять.
Ее напарник, более-менее соответствующий этому определению, ушел с четверть часа назад. А девушка все продолжала изыскания. Не то чтобы заваливала, нет, именно изучала. Вежливо, мягко и особенно омерзительно, с тупым упорством истинной отличницы: как будто выпускала щупальца во все стороны и вслепую шарила ими, пока не наткнется на «правильный ответ», который просто обязан лежать неподалеку. После каждого следующего вопроса Наклзу все сильнее хотелось предложить барышне перестать изощряться и достать, наконец, скальпель, раз уж ей так хочется вскрыть человека напротив и поглядеть, что он там прячет внутри.
Чтобы профессиональная ненависть не читалась у него на лице, Наклз почти всю беседу держался ровно так, как советовала ему Кейси: руки на коленях, спина прямая, глаза опущены. Ну точь-в-точь примерный гимназист на экзамене. Она еще рекомендовала не скрывать страх, но, увы, Наклз не боялся. Маг просто устал, мечтал потянуться, выпить воды и выйти на воздух, предварительно остановив сердце барышне, сидевшей через стол от него.
– Да, все в порядке, – солгал он.
– Вам понятен мой вопрос?
– Прошу прощения, я его не расслышал. Что вас интересует?
– Вы сказали: свобода – высшая ценность личности, – перьевая ручка с эмблемой престижного медицинского института сделала в пальцах девушки оборот. Туда-сюда. Наклз поглядывал из-под ресниц на это спокойное вращение.
Жернова в небе. Мельницы зла, выпущенные в мир. Была бы здесь Дэмонра, она бы догадалась. И, наверное, вколотила бы лицо девицы в ближайший острый угол, тем самым спасая всех, кто придет после нее. Увы, его слепили из другого теста.
– Вы же так сказали, я правильно поняла?
Оборот. Оборот. Оборот.
«Это не я сказал, это Кейси Ингегерд сказала. Это ваши поэты – дураки – говорят, а я просто повторяю, как попугай, за признанными знатоками души человеческой».
– Правильно.
– Вы также сказали, свобода нуждается в защите.
Наклз молчал, рассматривая цветные куски бумаги на столе и холеные ручки своей собеседницы. Подпиленные ноготки, белые манжеты, браслетов и колец нет. Его в глубоком детстве могла придушить подушкой родная мать, могли насмерть замордовать в имперском тренировочном лагере, потом было больше двух тысяч спусков во Мглу с непредсказуемым исходом – и вот он жив, в калладской столице сидит и играет в поддавки со смертью. А смерть выглядит как чистенькая некрасивая барышня с медицинским образованием, которая через пару минут сделает пометку в его личном деле, и все будет кончено.
Все-таки жить оказалось очень страшно и очень смешно. И больше смешно, чем страшно.
– Да, и это я тоже сказал, – покорно кивнул Наклз. – Свободе угрожает рабство.
«И умницы с тестами. И то, что ее вовсе нет».
– Именно. Значит, чтобы спасти свободу, нужно искоренить рабство?
Барышня задала все обязательные вопросы и получила ответы, но не прекращала изысканий. Не иначе, диссертацию писала. Если бы речь не шла об инъекции морфия, эдакая преданность чистой науке в двадцать с небольшим лет могла бы позабавить.
– Да, нужно уничтожить рабство, – безо всякого выражения подтвердил Наклз.
– Так и что же нужно сделать, чтобы уничтожить рабство?
Ему, определенно, задавали хороший вопрос. За почти пять сотен лет существования Калладской кесарии великие умы так и не удосужились его разрешить, и вот честь ответить выпадала вероятностнику второго класса, проходящему тест на вменяемость. И, судя по всему, данный тест заваливавшему.
Кейси бы очень огорчилась. Наклз не огорчался, он только хотел выйти на свежий воздух. Маг почти не мог дышать, хотя в комнате, где они сидели, было вроде бы чисто и прохладно, а в занавешенное белым тюлем – непривычным для казенных учреждений – окно падал неяркий рассеянный свет. Все казалось домашним, милым и прелестным, от занавесок до манжет научно подкованной барышни.
Наклз, увы, не понимал «усредненной логики», о которой говорила Кейси, и построить ответ, исходя из нее, не мог. И этот вопрос девушка взяла из головы, к такому они не готовились. Оставалось как-то выкручиваться самому. С падением каждого конкретного тирана диктатура не рушилась. Тот же Аэрдис простоял уже без малого тысячу лет. А уж сколько простояла имперская церковь – и подумать было страшно.
– Чтобы уничтожить рабство, нужно уничтожить рабов, – безапелляционно заявил Наклз.
– Тиранов, вы имеете в виду?
«Усредненная логика» в его исполнении, видимо, не сработала.
– Я имею в виду ровно то, что сказал. Хотите спасти свободу – убейте рабов. Тиранов делают рабы, – ровно повторил маг.
Барышня несколько секунд молчала. Потом улыбнулась:
– Довольно интересная идея.
«Интересная идея» сделала то, чего не смогли сделать с полдюжины предыдущих вопросов – добила Наклза. Ненависть буквально прошила его вдоль позвоночника, как физическая боль.
– Мне кажется, вы здесь могли услышать много значительно более интересных идей и концепций, – медленно произнес он, прикрыв глаза. Наклз очень четко представил, как стирает лицо девушки, и оно делается смазанным, словно фотография недавно вышедшего из Мглы мага. – Вы кандидатскую пишите или уже к докторской готовитесь? На сколько трупов вам придется встать, чтобы получить «превосходно»?
Повисла звонкая тишина. Только занавеси на окне чуть шуршали, да скрипели двери этажом ниже.
– Боюсь, я вас не понимаю…
– А такие как вы всегда все знают и никогда ничего не понимают. Потому что знать удобно, а понимать – неудобно. Да что там неудобно, можно случайно думать начать.
– Я, с вашей точки зрения, выходит, болванчик, который не думает?
– Я же не спрашиваю, являюсь ли я, с вашей точки зрения, жучком, сколько лапок вы мне уже оторвали и сколько еще планируете. Оставим личности. Мне только хочется знать, как много людей вы намерены убить просто так. Каждый новый интересный вопрос, который вы задаете, это новая строчка в вашей научной работе. И новый укол морфия. Не слишком ли высокая плата за идеи? Которые, разумеется, совершенно бесценны, как и поэзия, и свобода, и нравственность, и что вы там еще с меня спрашивали…
Наклз перестал мысленно рвать пространство и снова поглядел на девушку.
Она рассматривала его с удивлением, как будто перед ней находился внезапно обретший дар речи стул или куст.
– Я никого не убиваю.
– Если под «убиваю» вы имеете в виду лично пойти и пустить пулю в затылок, так и я никого не убиваю, – оскалился Наклз.
– Нас вообще равнять нельзя.
– Вот с этим я рад согласиться. Если уж вас настолько интересует, скажем так, своеобразное восприятие реальности, сходите в любой дом скорби. Там люди, отвечая на вопросы, об ударной дозе морфия не думают, а потому будут более откровенны. Мне кажется, вы удовлетворяете природное любопытство не на той работе.
– Предоставьте мне судить…
– Предоставляю вам поставить крест напротив моей фамилии, в качестве утешительного приза. Вы не судья, у вас развился искаженный взгляд на вещи.
– Довольно забавно, когда об искаженном взгляде на вещи говорит человек с вашими проблемами.
– Довольно забавно, когда злая кукла вообще говорит. Но когда она ставит диагнозы – комедия быстро превращается в… защиту государственных интересов.
– Именно. И, к слову, кукла-марионетка здесь скорее вы. А мне только нужно понять, насколько сильно у вас веревочки перепутаны и не пора ли вам в коробочку.
– Спорить готов, вы, как и я, не зазубрив половину толкового словаря аттестацию бы не прошли.
– Зазубрить толковый словарь – необходимое, а не достаточное условие, – после паузы сообщила девушка, поднимаясь.
– Значит, теперь-то я могу идти?
– Да. Результаты… результаты будут через три дня.
Наклз примерно догадывался, какие это будут результаты. Его не особенно интересовало, придут они через три дня, неделю или месяц. Только лучше бы Кейси Ингегерд не оказалось у него дома, когда они пришли бы. Она вряд ли оставила бы ему шанс сдаться тихо и культурно: нордэны всегда говорили, когда следовало молчать, и стреляли, когда следовало говорить.
Впрочем, добрые доктора обычно догадывались убирать спятивших магов в местах, где не могло оказаться случайных свидетелей. Скорее всего, в ближайшие дни Наклз просто получил бы приглашение на фуршет в Седьмое отделение, с которого его бы увезли с инфарктом прямиком в специализированный морг. Вероятностников даже не хоронили как всех прочих людей: сжигали и закапывали пепел вперемешку со стальной стружкой где-нибудь у беса на рогах.
Все это, по счастью, не имело значения, потому что суд над Дэмонрой Ингрейной был назначен на послезавтра.
2
Кейси почему-то никогда не зажигала газовое освещение, когда оставалась одна. Может, боялась галлюцинаций, или теней, или просто любила живой желтоватый свет – Наклз не спрашивал. Нордэна, как это часто бывало, сидела за столиком в гостиной перед масляной лампой и читала, склонив лицо набок. Ее волосы казались совершенно золотыми и пушились вокруг головы, как нимб. Маг бросил взгляд на растрепанный пучок и завитки под ним и вспомнил, что на ощупь они почти невесомые, будто паутина.
Пожалуй, он до сих пор отстраненно удивлялся двум вещам: до чего Кейси красива и почему она здесь. Наклз точно так же думал бы о какой-нибудь всемирно известной картине из галереи, случайным образом оказавшейся у него на стене. Правда, картина была бы безопаснее. Картина не поджидала бы его дома и не стала бы задавать осторожные вопросы на предмет того, как прошла аттестация.
«Да уж скажи ей. Она первая порадуется, что тебя опять надо спасать, очертя голову. Все нордэны одинаковы. Помнишь тот старый анекдот, его еще в лагере рассказывали? Северянам нельзя стрелять в башку – тут же все снегом заметет…»
«Заткнись», – не разжимая губ, приказал Наклз. К счастью, когда он не был один, настырный собеседник уходил быстрее. А вот когда маг лежал ночью в спальне, подолгу глядя в черный потолок, тот мог не замолкать часами. Он перебирал все ошибки в жизни Наклза с дотошностью, которая пристала бы десятку сельских кумушек, и, главное, безо всякого обличительного пафоса. Путь мага от школьной скамьи и до сегодняшнего дня в исполнении доппельгангера напоминал помесь классической трагедии и похабного анекдота.
Наклз прекрасно сознавал, что все эти ночные сказки – не более чем бред и вообще довольно скверно выглядящий плод его воображения, но слушать их от этого приятнее не становилось.
Как магу ни тошно было это признавать, он решился оставить Кейси в своем доме в первую очередь из-за ровного голоса, звучавшего из пустых углов порой по пять часов к ряду. А чудесные васильковые глаза и невесомые кудри только прилагались к божественной тишине, иногда наступавшей в ее присутствии.
«И к твоей собственной трусости».
«И к моей собственной трусости. Заткнись».
– Тебя не было почти восемь часов, – Кейси подняла взгляд от книги и тускло улыбнулась. – Ты не обязан мне отчетом, но за восемь часов можно с ума сойти…
«Поздно ей с ума сходить, она ведь здесь».
– Мне захотелось прогуляться, – соврал Наклз, проходя прямо на кухню. На самом деле ему не хотелось идти домой. Кто бы ему раньше сказал, что это разные вещи. – Голову проветрить. И погода для осени недурная.
