Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 78 (всего у книги 95 страниц)
Мародер с пыльным мешком имел шансы перейти мост и оказаться дома, на Литейном. У девушки по имени Агнесса этого бы не получилась. Натянув кепку на самые глаза, она пошла в людском потоке, прижав сумку к груди. Ветер холодил шею, оставшуюся без косы. Морозило. Из подворотен доносились крики. Агнесса не слушала и не оборачивалась, она то шла, то почти бежала со всеми, вцепившись в сумку, как в самое дорогое. Даже когда сбоку мелькнули жалко торчащие колеса и дно перевернутого экипажа, она продолжала смотреть на сумку и подол семенящей впереди мощной женщины со скалкой в руке. Из-под бахромы оборванной юбки виднелись грубые вязаные чулки и истоптанные ботинки. Судя по очень красным рукам, та трудилась прачкой или посудомойкой.
– Смерть богачам! Жируют на нашей крови!
– Хлеба!
– Справедливости! Кесарь рассудит!
Самым страшным было то, что люди, только что убившие Имлада и методично избивавшие попавшего сюда городового, действительно шли в сторону, где располагался кесарский дворец. За хлебом и, видимо, справедливостью. Как будто не понимали, что на любую просьбу в такой форме им и в более спокойные времена могли ответить ружейным залпом или картечью. Агнесса сжалась. Ее несло людским потоком, она не могла никуда уйти, разве что перегнуться через перила и прыгнуть в Моэрэн, от которой тянуло могильным холодом. Таким же холодом обдавали и ясные, по-осеннему синие небеса, пронизанные светом и ветром. В празднично-золотых солнечных лучах открывшаяся перед Агнессой картина выглядела еще более неправдоподобно, как осколок какого-то жуткого сна или сумасшедшая сказка.
Все подступы к мосту были забиты людьми. Толпа, не меньшей той, в которой волокло Агнессу, вливалась справа, две толпы становились одной, и их несло туда, где в ледяной синеве зловеще темнели зубчатые башни крепости, какую только в Каллад могли назвать «дворцом». А там из-за поворота, словно гибкая черная змея, выползала колонна пехоты. Агнесса не знала, сколько их там, она только видела, как солнце играет на штыках. Она не в первый раз видела солдат на улицах, однако на парадах блестели не только штыки, но и трубы, и расшитые золотом и серебром знамена, и перевязи, а сейчас – только штыки. Черный строй не нес ни одного знамени.
Женщина, идущая впереди Агнессы, остановилась. Девушка влетела в грязную спину, но кое-как вывернулась и прибилась к перилам. Черная змея впереди подействовала на людей отрезвляюще. Одно дело – впятером избить городового, и совсем другое – выйти на прямой ружейный залп. Задние ряды еще не видели опасности и ломились вперед. Агнесса, застывшая на самой высокой точке выгнутого дугой моста, поняла, что хочет она или не хочет, а сейчас ее вынесет на набережную, прямо под пули. Солдаты вряд ли будут разбираться, грабила она и убивала или только удирала от тех, кто грабил и убивал.
Агнесса вцепилась в кованые перила и попыталась вскарабкаться на них. К моменту, когда ей удалось оказаться в относительной безопасности – на узенькой каменной полоске по ту сторону перил, в шести метрах над ледяной рекой – черная змея, наконец, застыла. Толпа тоже замерла. Их разделяло метров пятьдесят и – мост, ведущий к кесарскому дворцу. Поднятый, грозный. Государственная власть свое мнение выразила. Слово оставалось за армией, ощетинившейся штыками, и было нетрудно догадаться, что случится дальше.
Вешать на фонарях калладцы за годы братской дружбы с Рэдой научились хорошо. Все, кто сейчас еще шел по мосту, это знали.
Агнесса закрыла глаза. Она уже слышала, как кто-то в толпе подбивал идти вперед. В голове у нее всплыло романное слово «провокатор», но она не обернулась: взгляд буквально приковало к глубокой серой воде. Вот там бы все и закончилось.
– Окружают! – завопили рядом. – Сзади подходят! Вперед, они нас перестреляют тут!
Вернулись жар и головокружение, под сомкнутыми веками Агнессы заплясали мелкие красные точки. Она уже почти не держалась за витую решетку. Ей было все равно, действительно ли войска берут их в кольцо или это только кричат, чтобы гнать людей вперед. Не так уж и важно, расстреляют их, повесят или просто утопят в Моэрэн. И даже не так уж все и изменилось бы, если бы в Моэрэн топили не их, а они.
От перестановки мест слагаемых сумма не менялась. Агнесса достаточно долго проработала рядом с профессиональными вероятностниками, чтобы трактовать коммутативный закон сложения очень широко.
Она зажмурилась, вцепившись в холодную решетку, вибрировавшую под пальцами, и ждала залпа, за которым на набережную выплеснется сам ад.
А залпа все не было.
8
Наверное, Ингрейна не упала в обморок, услышав, что толпа, очевидно, озверевшая и хорошо кем-то разогретая, прет, предположительно, на кесарский дворец именно сегодня, только потому, что ждала чего-то подобного уже неделю. Гром грянул, оставив после себя оглушающую тишину и ощущение, что все происходящее вокруг – дурной сон, который, к счастью, скоро заканчивается.
Приказ им привезли воистину исторический: «усмирить бунт любой ценой». В переложении с казенного языка на человеческий – пойти и умереть, предварительно перебив как можно больше посторонних людей.
Первой мыслью Ингрейны было категорически отказаться, просто выстрелив в лоб передавшему приказ адъютанту. Потом застрелить Мондум, чтобы та не наворотила глупостей – а с нее сталось бы – и потом застрелиться самой. План выходил всем хорош, но в нем не учитывалась судьба как минимум восьмитысячной толпы, валившей в самый центр города, и еще восьми сотен людей из Звезды. Лейбы, конечно, могли бы дать пару залпов и сами, но зачем им пачкать перчатки, когда под боком имелся неугодный пехотный полк, оставшийся без командования. Возможно, не расскажи ей однажды Маэрлинг про шмелей и аэропланы, она даже и проигнорировала приказ, во всяком случае, лишив Вейзера приятной возможности подогреть бунт крайне несвоевременным явлением белокурой нордэны с шашкой. Но Маэрлинг со своими дурацкими шмелями все смешал. Только эта мысль спасла от пули Зондэр, застывшую над приказом с каменным лицом.
– Майора Карвэн сюда, быстро, – сухо распорядилась Ингрейна, к собственному удивлению поняв, что у нее не дрожат ни голос, ни руки. Адъютанта как ветром сдуло. Зондэр все еще стояла, глядя на бумагу.
– Вы разучились читать? – рявкнула Ингрейна. Мондум не прореагировала никак. Она, похоже, даже вопроса не слышала. – Вы что, оглохли в придачу, я с вами говорю!
– Этого не может быть, – тихо сказала Зондэр, видимо, обращаясь больше к себе, чем к Ингрейне.
– От человека в вашем звании хотелось бы услышать что-нибудь более содержательное! А лучше – прямо сейчас идите к медикам, скажите, что больны! Там от вас будет больше пользы или – на крайний случай – не будет вреда.
Мондум стояла не шелохнувшись. Она так побледнела, что вообще мало походила на живого человека.
По-хорошему, следовало ее немедленно устранить любым доступным способом, во избежание эксцессов. Нельзя было этой остолбеневшей от ужаса кукле в случае смерти полковника принимать командование. Но Маэрлинг и его проклятые шмели не оставили Ингрейне такого простого пути.
Магда Карвэн влетела в кабинет, едва не высадив дверь. Судя по ее лицу, она уже что-то слышала. Конечно, ублюдки Вейзера позаботились о том, чтобы как можно больше людей здесь знали, что их отправляют на убой. Дверь за Магдой закрылась, но буквально через несколько секунд следом за нордэной вбежал Маэрлинг, лицо которого последние четыре дня отчего-то напоминало сплошной синяк, уже слегка желтеющий.
Видимо, дурень успел с кем-то крепко подраться.
В другой ситуации Ингрейна бы окатила его ледяным взглядом и приказала выйти, поскольку молокососов не приглашала, а субординации графский титул не отменял, но Маэрлинг, к ее удивлению, не бросился к своей окаменевшей музе, а вполне четко спросил Ингихильд:
– Это оно, да?
– Да. Выйдите. Заберите майора Мондум и выйдите.
– Но…
– Это приказ. Выполнять.
– Нет. Вас… вас там просто убьют. Просто за то, что вы нордэна, вас там в клочья разорвут.
– Вон!
– Вам туда нельзя идти.
– А кому туда идти можно?!
Маэрлинг уже открыл рот, чтобы ответить, но ничего так и не произнес. Нечего здесь было говорить.
– Мы не можем туда пойти, – очень тихо и почти даже спокойно заметила Зондэр, словно очнувшаяся ото сна, и медленно прошлась по кабинету, держа бумагу в руке. – Ни вы, ни я, ни кто угодно другой.
– У нас есть приказ, на который вы уже пять минут как пялитесь. Что мне им прикажете сделать, зад подтереть?
– Сказать, что вы его не получили. Получили поздно. Что угодно…
Ингрейна поняла, что сейчас начнет кричать. Мир рушился, а ожидаемо растерявшая остатки храбрости Мондум, в придачу обнаружившая, что больше не за кого спрятаться и белый передник ей могут испачкать, только отнимала время. Следовало не болтать, а срочно приводить полк в боевую готовность.
– Мы не имеем права вести людей на смерть, вы это понимаете?
– Маэрлинг, как вы видите, ваша синеокая муза блаженно полагает, что в штабе нет шпионов от начальства повыше, и гонит нас под трибунал. Она, видимо, не в курсе, что бывает за массовое дезертирство, которое на нас повесят, если мы через тридцать минут не будем выходить отсюда строевым шагом!
– Госпожа полковник, я попрошу вас следить за выражениями и…
– Госпожа майор, я в последний раз вас добром прошу пойти в лазарет и сказать, что вы больны.
– Вы не имеете права…
Ингрейна, не считаясь со всеми своими правами или их отсутствием, выхватила пистолет и с почти ювелирной точностью прострелила Зондэр носок сапога. Она ожидала, что последует буря, но после выстрела отчего-то висела гробовая тишина.
Зондэр побелела как полотно и осела на руки Маэрлинга, так и не закричав.
– Маэрлинг, да выведите же вы ее вон и сдайте в лазарет! – прорычала Ингрейна, чувствуя почти непреодолимое желание все же пристрелить синеокую музу на всякий случай. И еще где-то на границе сознания у нее мелькала мысль, что ее саму сейчас убьет либо Маэрлинг, либо уж Магда – и последняя наверняка. Но ни Магда, ни Маэрлинг никаких агрессивных действий не предпринимали. Виконт без слов поволок свое бесчувственное сокровище из комнаты, а Магда глубокомысленно рассматривала костяшки.
– Мы теряем время. Скажите всем, полная боевая готовность. Выступаем через полчаса. Все, кто к этому моменту не будет стоять на плацу, потом будут расстреляны за дезертирство.
Дверь за выходящим Маэрлингом захлопнулась. Магда отвлеклась от разглядывания собственных рук и хмуро посмотрела на Ингрейну, видимо, в ожидании каких-то слов.
– Я хотела ее пристрелить, – честно сказала Ингрейна, убирая пистолет. – Маэрлинга пожалела.
– Конкретно сейчас – я тоже, – совсем уж мрачно буркнула Магда. Ингрейна не поняла, относилось это к первой части ее признания или ко второй.
– Тебе понятно, почему мы должны туда пойти?
Магда приподняла брови.
– Если ты решила поговорить со мной по-людски, значит, все очень плохо.
– Все очень плохо. Не подумай, у меня в душе розы не зацвели и я тебя как безмозглым солдафоном считала, так и считаю, но лучше ты, чем библиотекарша в погонах, орущая что-то про наши права.
Магда поморщилась. Она, пожалуй, одна из всех, кого видела Ингрейна, не выглядела потрясенной или растерянной. Карие глаза смотрели так же прямо и спокойно, как обычно, и даже розовые щеки не стали бледнее.
– Если мы выживем, я разобью тебе морду за эти слова. И башку откручу за этот выстрел. Но в целом, да, Зондэр туда пускать нельзя.
– Из лазарета даже она в случае моей смерти не напортачит. Оставляю командование тебе. Я понимаю, что у тебя крайне плохо с математикой, но нас там будет восемь сотен, а идиотов с поварешками – минимум восемь тысяч.
– Идти туда и стрелять – бесполезно, – пожала плечами Магда. – Ты собрались вести восемь сотен людей на верную смерть, если думаешь там стрелять.
– Кто-то уже ведет восемь тысяч на верную смерть. И я как раз думаю сделать все, чтобы стрелять нам не пришлось. Донеси до личного состава, что сама убьешь любого, кто попробует пальнуть без приказа. А приказа такого я не отдам, и ты не отдавай. Если мост будет поднят, до дворца толпа не доберется. Если мост поднят не будет – пускай лейб-гвардия стреляет, мы посмотрим и поддержим при необходимости.
Магда смерила Ингрейну каким-то странным взглядом.
– Если ты сейчас пойдешь в лазарет, я пойму. Маэрлинг прав, тебя там разорвут просто за твой вид.
– Ты же не ждешь, что я сейчас вымажу лицо сажей, сдеру погоны и повешу на шею фиолетовый бантик для пущей близости к народу? Подыхать – так в приличном виде.
Майор степенно кивнула.
– Мне знакомый маг подогнал отличный даггермар. Живы будем – выпьем на брудершафт.
Ингрейна несколько секунд оторопело смотрела на Магду, а потом с облегчением кивнула:
– Будем живы – обязательно напьемся. Ты уж прости меня, Карвэн, если я тебя когда обидела, – тихо добавила она. Наверное, не столько из-за какой-то вины, которую ощущала, сколько в благодарность за то, что хоть кто-то в этом аду еще вел себя как человек. – Понимаю, извиняться перед боем – дурная примета и вообще последняя пошлость, но лучше теперь, чем никогда.
– Я же дура, ты сама сказала. Дуракам на дураков обижаться не дело.
– Что поделать. Все умные уже разбежались.
– Наше небо любит нас, – уверенно сообщила Магда, вылетая за порог.
«Сейчас проверим», – без особенного волнения подумала Ингрейна, заряжая в пистолет недостающую пулю. Главная аксиома нордэнов была как никогда близка к доказательству.
«Боги мои, какая осень», – мир вокруг кружился и шумел, но по дороге к дворцу Ингрейна думала в большей степени о том, какие над ней синие небеса и золотые листья, чем о том, кому и что скажет или что сделает, чтобы остановить реку, забывшую свои берега.
Толпе нельзя становиться поперек – будь ты хоть кесарь, хоть бог, это она знала. Проку от такого знания оказалось немного.
За спиной Ингрейны грохотало о брусчатку без малого восемь сотен сапог, а она плавно покачивалась в седле впереди и чуть сбоку от первой колонны. Какая глупость – посылать сюда пехотный полк. Конные даже просто с нагайками разогнали бы толпу быстрее и качественнее. А им что тут делать? Лезть в рукопашную? Сразу стрелять? Разговаривать?
Прямое самоубийство.
«Какая осень, какая великолепная осень. Почему я раньше не смотрела на нее, почему я вообще раньше никуда не смотрела?»
Ответ был очень прост, и он гласил, что Дэм-Вельда – да и Каллад – умели видеть звезды только на погонах. Небесные их как-то традиционно не беспокоили до того самого момента, пока не рисковали исчезнуть навсегда.
«Если я выживу, я куплю дом в деревне и никогда – никогда! – больше не возьмусь за оружие. Я заберу к себе сиротку – а лучше сразу двух, чтобы им не было скучно расти – заведу собаку, может, если боги дадут, даже замуж выйду, ну, а если и не выйду – ничего… Все – ничего. Повешу шашку над камином. Нет – положу ее в сундук, ко всем бесам! Буду печь пироги, я же когда-то знала рецепт яблочного пирога… Герберт, Герберт, почему ты меня оставил?»
Ингрейна сжала зубы. Следовало срочно успокаиваться и переставать думать о всяких глупостях. От ее запоздалого раскаянья ничего бы уже не поменялось, и дом в деревне она не купила, и детишек не подобрала, а теперь все и вовсе на полном ходу летело к своему логическому завершению.
Магда, оставив свою роту, зачем-то догнала Ингрейну и теперь шагала с ней рядом, почти касаясь стремени и всем своим видом давая понять, что ничего необычного не происходит. Человеку, который с таким невозмутимым видом смотрит в окно летящего под откос поезда, оставалось только позавидовать.
Буквально через пару минут к ним прибился еще и Маэрлинг. Как и Магда, он обогнал колонну и зашагал рядом с Ингрейной, не сказав ни слова.
Не сиди она на вполне шикарной парадной лошади вороной масти, это, пожалуй, походило бы то ли на конвой, то ли на почетный караул.
Еще один поворот, и они вышли на набережную. Солнце сверкнуло на темно-серых зыбких водах, отразилось в окнах домов с противоположной стороны реки, полыхнув холодным золотом, и Ингрейна, наконец, увидела то, что им противостояло.
И испытала шок, потому что там не было никого, кого могла бы назвать своим врагом она. Хотя ее назвать врагом, наверное, мог каждый.
Хорошее зрение давало Ингрейне возможность понять, что люди не вооружены, если не считать оружием с десяток воинственно поднятых сковородок.
– Чтоб меня, – пробормотала рядом Магда, а потом грязно выругалась.
Ингрейна была с ней солидарна. При слове «бунт» ей все же представлялось нечто более страшное, чем толпа, преимущественно состоящая из оборванных рабочих и их жен, может, и злых как бесы, но все же практически безоружных.
– Отсюда мы их перестреляем влегкую, как куропаток, – заметил Витольд Маэрлинг. Ингрейна никогда не слышала у него такого похоронного тона. В этом случае «а потом я застрелюсь» можно и не добавлять, и так все ясно.
– Идем вперед, – буркнула Магда. – Глядишь, сами разбегутся. Лейбы-то, гляди, мостик подняли.
Вот уж этого как раз они могли ожидать.
– Но вообще, если думаем стрелять, стрелять надо отсюда. Метров триста пятьдесят, я думаю. Пули достанут, а камнями не закидают.
Толпа, наверняка, оставила за собой трупы и разгромленные улицы. Врага всегда можно описать по-всякому. У противника имелось как минимум десятикратное преимущество. В непосредственной близости находился кесарский дворец и рисковать было нельзя. У Ингрейны нашлось бы еще с десяток аргументов, почему надо натянуть поводья, приказать колоннам остановиться и дать залп. Сперва – предупредительный, поверх голов, а потом уже в саму толпу, если не отступят. А против имелся единственный аргумент, очень жалкий, который ни один трибунал бы не принял – просто перед ними стояли люди, которые вряд ли понимали, что творили, и которых кто-то послал на смерть так же бездушно, как и ее. Только им полагалось умереть там, а ей – здесь, вот и вся разница.
Ингрейна стиснула поводья так, что у нее заболели пальцы, и послала коня в легкую рысь.
Если бы они остановились, заняли позицию, растеклись бы по соседним улицам, залезли на чердаки – дальше все пошло бы легко.
«Им не надо меня убить. Им только нужно, чтобы я устроила бойню в самом сердце кесари. Здесь, на этих самых улицах. Чтобы у меня сдали нервы и я приказала палить по безоружным. Вот чего они хотели».
И Ингрейна не приказала солдатам остановиться. Они шли на встречу толпе. Триста метров. Двести. Сто. Пятьдесят.
Первые ряды она видела отлично. Мужчины в заношенных рабочих робах, неопределенного возраста женщины с полуседыми космами, чумазые подростки. Как ни странно – в основном калладцы.
Хотя чего уж странного – тот, кто хотел зажечь пожар на крови, вряд ли потащил бы сюда рэдцев. Ну расстреляла ненормальная нордэнская полковница сотню-другую иммигрантов, делов-то. Нужно было, чтобы убивали калладцев, и сюда пригнали калладцев.
Сорок метров.
– Всем стоять, – зычно скомандовала Ингрейна, натянув поводья. Видимо, слишком резко, потому что конь встал на дыбы, но она удержалась. Шаги за спиной синхронно смолкли и повисла тишина, только фыркала лошадь, выбрасывая из ноздрей клубы пара, да бешено колотилось сердце, судя по ощущениям – где-то в горле.
– Стоять, – зачем-то повторила она, хотя все и так замерли.
Ингрейна с необыкновенной ясностью, скорее свойственной снам, где бред не казался бредом, а за дверьми могла легко обнаружиться еще одна дверь, поняла, что между ней и ее будущим лежит ровно сорок метров или около того. Это было очень близко и поэтому уже почти не страшно.
Она обернулась через плечо. Магда, наконец, изволила побледнеть и подобраться, как готовая прыгнуть волчица. Витольд выглядел не лучше. Он ловко перехватил поводья коня Ингрейны и пробормотал:
– Вам туда нельзя идти.
Ингрейна фыркнула и спешилась. Ей казалось, она начинает понимать что-то важное. Земля стукнула по пяткам, а мир не перевернулся и свет не померк, все было еще более-менее нормально. Река еще не разошлась. Возможно, ее все-таки получилось бы вогнать в берега, не проливая крови.
– Лейтенант, как вы стоите? Извольте выпрямить спину. Смерти следует смотреть в глаза, а не под ноги, – как могла холодно сообщила Ингрейна. Лицо Маэрлинга дернулось, и он отступил на шаг назад, обиженно сжав губы.
Эти слова были совсем не тем, что бы Ингрейна сейчас хотела ему сказать. Пожалуй, она хотела сказать ему, что лучше умереть в двадцать лет с идеалами, чем в тридцать – без них, и что вообще чем дальше, тем поганее, поэтому надо любить каждый день на этой земле как последний, потому что жизнь – не поезд и у нее нет расписания. Никто не предупредит, мол, отправление в вечность через пять минут, попрощайтесь с провожающими и не забывайте чемоданы на перроне…
В общем, все те очевидные ребенку банальности, додуматься до которых совершенно невозможно, пока не подкатывает ощущение стремительно приближающейся развязки всего и вся. И которые, когда эта развязка все-таки наступает, звучат примитивно и плоско, словно разученные фразы из детского букваря и значат для окружающих не больше, чем «мама мыла раму».
Наверное, какие-то истины люди просто всегда постигали сами или не постигали никогда.
Ингрейна бросила последний взгляд на Магду. Та, конечно, понимала, на каком они свете и что им за это будет. Ей не требовалось ничего повторять или объяснять. Ингихильд заставила себя улыбнуться, надеясь, что ее улыбка не напоминает оскал, а потом сжала губы и, придерживая шашку у бедра, широким шагом пошла навстречу вещи, которая вряд ли была ее судьбой, но в которую все почему-то упиралось. При хорошем раскладе ей предстояло очень долгое объяснение с покойным отцом, который ее идиотского идеализма бы не одобрил, а при плохом – медаль от Вейзера, пенсион, пуля в спину от какого-нибудь чистоплюйчика семнадцати лет и вечная мгла.
– Граждане! – выкрикнула Ингрейна, оказавшись шагах в двадцати от толпы. Она понимала, что слова хуже сейчас не подберет – гражданских прав у большинства пришедших сюда калладцев, наверное, имелось немногим больше, чем у рэдских неграждан, а если прав и больше, то еды – навряд ли. И уж особенно паршиво это, разумеется, звучало в устах белокурой нордэны в начищенных до блеска сапогах. Но Ингрейна не могла найти в себе сил назвать этих людей «братьями» – всякой лжи и всякому цинизму был положен предел. Озлились «граждане» или нет, но братьями они ей не были. Такие сомнительной реалистичности связи больше пристали Вейзеру и его шайке, клянущимся в любви к народу, чем ей. – Граждане кесарии, – еще жестче повторила она, – стойте, где стоите! – Ингрейна смотрела в передние ряды, но почему-то не видела людей. Вернее, из общей массы выскакивали какие-то отдельные детали – седой вихор, родимое пятно на щеке, масляное пятно на робе, старый ожог, поблескивающая на солнце поварешка – но ни в какую картину они складываться не желали. – Тихо! Смирно! Слушать меня!
Ингрейна никогда не держала речи перед гражданскими, да еще собравшимися в таком количестве, и вообще не умела говорить одновременно громко и проникновенно. Для этого, наверное, требовалось иметь хорошую практику в Сенате, а она после гимназической скамьи оказалась сразу в военном училище, поэтому при повышении голоса рефлекторно перешла на командный рык. Но это все-таки было лучше, чем сорваться на визг или пули.
– Слушать меня!
Толпа невнятно гудела, как подкатывающий прибой. Но еще стояла. Ингрейна смутно слышала, как кто-то из-за спин первых рядов кричал «Не верьте нордэнским палачам!» Если бы Ингихильд видела этого голосистого молодчика, лежать бы ему на камнях с пулей во лбу, но провокатор не светился.
– У нас сложилась внештатная ситуация! Вас здесь быть не должно, бросайте оружие и расходитесь!
– Жрать дайте сперва! – взвизгнула из переднего ряда седая женщина, годящаяся Ингрейне в матери. Ингихильд ожидала продолжения в духе «курва нордэнская», но шашка и пистолет у ее пояса, видимо, пока казались аргументами. А еще за ней стояло восемь сотен штыков.
– Вы бунтовщики и маргиналы, понятно?! Вы не имеете права предъявлять требования! Всем немедленно расходиться! Расходитесь, мать вашу, слышите?!
– Она тянет время! Они обходят нас, отрежут и перестреляют…
– Не слушать провокации! Расходитесь – и никто не пострадает!
– И что нас защитит? – с ухмылкой поинтересовался парень в засаленной робе. Одна рука у него висела на перевязи.
– Мое слово. Слово офицера, если вы мирно разойдетесь, вас никто не тронет!
– Одно только слово? – хмыкнул парень.
– Да у тебя в жизни ничего дороже не было! – рыкнула Ингрейна, понимая, что напрасно вступает в перепалку.
– А солдат зачем пригнали?
– Мы пришли к кесарю, просить милости!
– А вы на нас – со штыками?!
– Кровопийцы проклятые!
– Сволочи! Палачи!
– А ну заткнулись! У меня приказ!
– Ну и подотри им…
Ингрейна положила руку на рукоять пистолета и прищурилась.
– Что-то у вас основные храбрецы стоят в задних рядах. На войне такого не бывает.
Нордэна шарила глазами по толпе, пытаясь выделить заводилу. Заводил в зоне ее видимости не наблюдалось, ясное дело. «Добрые советы» поступали откуда-то из-за спин людей.
– Я в последний раз прошу вас разойтись! Вы – маргиналы и молитесь, чтобы Его Величество кесарь не счел вас изменниками, потому что с изменниками у нас разговор короткий! Пока еще не произошло ничего такого, после чего вы бы не могли отсюда свободно уйти. Пользуйтесь шансом – уходите! Это ваша последняя возможность. У меня приказ, и я обязана его выполнить!
– Ты хоть раз в жизни была голодной? – прошипела женщина, воинственно приподнимая поварешку. – У тебя есть дети, сука? У меня из трех один остался!
Ингрейна почувствовала, как ее щеки заливает краска. У нее в глазах мутилось от ярости, бессилия и, как ни странно, обиды. Слова косматой ведьмы попали метче любой пули. Ударили по самому больному. Не было у нее детей и не было бы никогда.
– Была голодной! – рявкнула Ингрейна. – При осаде Кемена мы подметки от сапог жрали! А ты под пулями стояла ради людей, которые тебя сукой зовут?
– Каждый день ради таких у станка стою!
Ингрейна поняла, что здесь схлестнулись две правды. А там, где схлестывались две правды, всегда огонь и кровь. Одной правде следовало уступить, даже если она более правдивая.
– Хорошо! – рявкнула Ингихильд, перекрикивая гул. – Хорошо, допустим, вы правы! Вы правы, а я неправа, хорошо! У меня за спиной восемь сотен штыков, и у них приказ, и у меня приказ! Хотите сохранить свою правду? У мертвых правды нет, правда нужна живым! Поэтому забирайте свою правду и уходите! Я даю вам минуту. Если через минуту вы не начнете расходиться, я отдаю приказ стрелять, не считаясь ни с какой идеей справедливости! Ваша справедливость не удержит прямой ружейный залп! Уходите!
Ингрейна демонстративно отщелкнула крышку карманных часов и подняла их над головой.
Секунды потекли медленно-медленно, очень отчетливо. Тихое тиканье, которого Ингрейна по всем законам реальности не могла слышать за окружающим ее гулом, отдавалось в ее венах и звенело в висках, как колокол.
Нордэна неотрывно смотрела на обругавшую ее женщину. Та несколько секунд мерила ее взглядом в ответ, а потом опустила сначала глаза, затем – поварешку, и развернулась.
Сердце Ингрейны радостно встрепенулось.
Что-то произошло. Две правды схлестнулись и одна откатилась, неторопливо и лениво, как прибой.
Толпа подалась назад, совсем чуть-чуть, на какие-то пару шагов, и эта освободившаяся полоска брусчатки шириной в метр была самой большой победой в жизни нордэны. Собственно, она была той вещью, которая вообще могла оправдать ее жизнь, если бы про все остальное боги слушать не стали.
«Спасибо тебе, Маэрлинг, тебе, твоим шмелям и аэропланам…»
– Вас не тронут, слово даю. Расходитесь к семьям, лю…
Ингрейна еще успела вспомнить, что же объединяло ее с представителями другой правды – а они не приходились братьями и сестрами, но уж людьми все, кроме провокаторов, все-таки были и потому могли не рвать друг друга в клочья по приказу нелюдей, но договорить она не успела: что-то с невероятной силой толкнуло ее назад.
Ингихильд не почувствовала боли, даже когда стукнулась спиной о камни. Она только поняла, что, видимо, лежит на земле, потому что перед глазами у нее теперь плыли не людские лица и затылки, а синее-синее, как на картинке, небо. Оно сделалось как-то ближе, чем обычно. В голове Ингрейны мелькнула совершенно глупая мысль, что, наверное, это уже душа отлетела, если нет боли и небо ближе, но потом синеву нарушило мельтешение теней.
Нордэна попыталась сказать им, что до своих богов доберется сама и что защитить сейчас нужно живых, а мертвые разберутся сами, однако ничего сказать так и не смогла. Только почувствовала, как захлебывается чем-то густым и горячим.
А потом мир включился, словно заводная карусель. Вернулись звуки, холод камней под лопатками и такая боль, что нордэна даже закричать не смогла. Она только поняла, что револьверная пуля ничего подобного бы не сделала.
Одна из теней склонилась и превратилась в Маэрлинга со страдальчески сведенными бровями.
– Нет, нет… Магда, ей в живо…
– Заткнись! – еще расслышала Ингрейна рычание майора Карвэн. – В больницу ее! Немедленно! Найти снайпера! Не стрелять в толпу, мать вашу…, не стрелять! Окна выцеливайте! Там, окна!
Магда все делала правильно. Она здесь больше не была нужна. Ингрейна закрыла глаза, но все еще видела красные круги от солнца под сомкнутыми веками.
– Как ее перевозить в таком состоянии?
– Если вы сейчас ее еще пожалеете, до больницы не довезем, – это уже буркнул капитан Глир. И, похоже, сопроводил слова решительными действиями, во всяком случае Ингрейна почувствовала рывок, а потом мир стал гаснуть.
Последним, что она слышала ясно, стал звенящий слезами крик Магды:
– Братья, сестрички, да кому ж вы поверили?! Расходитесь, родимые, бегите, птицами отсюда летите! Родимые, хорошие, добрые – уходите! Все это такое чудовищное вранье…
Ингрейна из последних сил вслушивалась в черноту. Она боялась, что раздастся залп. Слышался шум, топот, приказы, какие-то выкрики, два-три одиночных выстрела где-то неподалеку, но залпа все не было и не было, а потом не стало ничего вообще, даже боли.
9
– И она, представляешь, говорит, ты только шкаф на ночь закрывай, а девочка закрывала-закрывала да и забыла, представляешь?
– Представляю, – лениво ответил Кай, сквозь полуприкрытые веки глядя на собеседницу, если это слово следовало применять по отношению к человеку, чьи слова он вообще редко слушал. У Лизхен было красивое контральто и милое личико, куча бедных родственников в провинции, неспособных справить ей приданое, легкий нрав, нежелание трудиться швеей в ателье да и вообще трудиться, а также достаточно ума, чтобы связать все эти сложные вещи воедино. К тому же, девушка была совершенно не любопытна и, похоже, достаточно добра, чтобы после ее объятий не хотелось отмыться. Для мага из Вету, иметь семью которому все равно не светило, а по проституткам ходить не позволяла брезгливость – отличный вариант.
