Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 83 (всего у книги 95 страниц)
Допрос или не допрос, а Наклзу следовало знать, насколько лояльны люди, совместно с которыми он ввязывается в абсолютно безнадежное предприятие. Ему-то, в общем, уже все равно, но кто-то должен был доволочь Дэмонру до жизни и свободы после его смерти. Магде можно верить как себе, у нее нет ни трусости, ни подлости, ни даже зачатков рационального мышления, предупреждающего, что своя рубашка ближе к телу. Но пули – известные дуры, которые поумней всех мудрецов, так что одной Магды для спокойствия мага не хватило бы. Эрвин, определенно, не был трусом и как-то инстинктивно не воспринимался как подлец, но, чтобы доверить ему судьбу Дэмонры, инстинктов приходилось явно недостаточно.
– Наемничаете? – вполне мирным тоном спросил маг. Нордэнвейдэ следовало, наконец, вспылить и выложить что-то такое, что объяснило бы его поведение.
– Я не обязан состоять в вашей армии после того, как меня оттуда вышвырнули! Насколько я понимаю ситуацию, она во мне не нуждается, – уже спокойно закончил Эрвин, видимо, сообразив, что его провоцируют, а он на провокацию реагирует. Потом помолчал немного и скучным тоном произнес, – Да, со мной расплатятся сывороткой. Без нее я умру через полгода-год, если не поймают раньше. Так что я ну просто бесовски лояльный кровосос, давайте об этом больше не будем. Если вы не воспринимаете личную честь, соображения долга, дружбу или верность как возможную движущую силу поступков, давайте ограничимся наемничеством и сывороткой Асвейд. Не пользуйтесь, пожалуйста, тем, что я на нелегальном положении и в вашем доме. За некоторые вещи все равно дают пощечины.
Так или иначе, бессребреник Эрвин оказался не таким уж бессребряным. Наклза это скорее радовало, чем огорчало. Он не верил идейным людям никогда и ни при каких обстоятельствах. Вернее, не верил идейным людям, у которых видел хотя бы зачатки мышления.
Добивать и без того разобиженного человека не стоило. Хотя Эрвин, на взгляд мага, вел себя как барышня-институтка – сам придумал и сам обиделся.
– Что касается плана Магды.
Эрвин смотрел мрачно, но молчал.
– Его можно принять в таком виде, все равно хорошего не изобретем. Но с парой частностей. Вы, как военный человек, что думаете?
– Нам нужна заимка в тайге или уже в тундре, – тихо сказал Эрвин, как будто размышляя. – Напасть на эшелон с каторжниками в столице – прямой путь на тот свет. Эту проблему берет на себя господин Штольц, он, насколько я понял из рассказов, страстный охотник, так что знакомых по тамошним лесам у него хватает. Нам нужно пять лошадей, потому что догонять паровоз пешком я не согласен. Нам нужно минимум семь пистолетов Рагнвейд с полными обоймами и, желательно, одна винтовка. У нас там не будет времени перезаряжаться. Нам нужно знать, в каком Дэмонра поезде и где ее вагон, где ее высадят, высадят ли остальных арестантов до этого момента. Что я упустил?
– Рельеф местности.
– На карту будем смотреть, когда узнаем, куда ее везут.
– Ее везут на лесоповал под самым портом Буревестник.
Эрвин нервно сглотнул.
– Да, остальных явно высадят раньше. И, видимо, жандарм Магде не требовался, вы и так знали пункт назначения.
– По счастливой случайности. Так что госпожа Магда действовала верно.
Эрвин не стал ничего комментировать.
– Пусть узнает у жандарма, когда эшелон будет в столице. Если я вам там нужен, мне надо на него посмотреть.
– Надеюсь, издали?
– Вблизи. Я должен заглянуть в каждый вагон, иначе я не смогу туда «прыгнуть» через Мглу. Вы же не думаете, что я поеду за вами в тундру и буду преследовать поезд на лошади в лучших традициях приключенческого романа? На галопе я сверну шею раньше, чем вы до трех досчитаете.
Нордэнвейдэ впервые за вечер скривился и посмотрел на женщину.
– Марита, извините, мы все же будем вынуждены попросить вас об услуге.
Наклз поднял брови:
– Мадам не нанята?
На потрепанном жизнью лице женщины ничего не отразилось, а вот у Эрвина на щеках вспыхнули пятна:
– Мадам больше не работает.
– Да что ты кипишь? – без выражения спросила женщина и перевела на мага тусклый взгляд. – Да я не на найме. Я умираю. Магда сказала, что, если я вам хорошо помогу, вы поможете мне.
Судя по лицу Эрвина, он рад был бы провалиться на месте. Наверное, оставайся у Наклза еще какие-то человеческие эмоции, ему захотелось бы придушить находчивую Магду, но ему не захотелось. Эта не слишком умная, но, как оказалось, дальновидная дама, сделала все правильно, воспользовавшись старинным имперским принципом «пообещай наймитам все, что угодно, возможно, платить не придется вовсе». При крайнем варианте даже предлагалось сделать так, чтобы платить не пришлось, самим.
Маг кивнул и не стал задавать уточняющих вопросов. В общем-то не имело значения, умирала эта женщина от сифилиса или чего-то более экзотичного, Наклз лечить все равно не умел. Мог помочь сердцу выдержать во время операции, а гораздо лучше – мог устроить сердечный приступ как по учебнику за полторы секунды. Но лечить – никого не лечил. Магда это отлично знала, потому что за три дня, которые маг волок лейтенанта до позиций ничем, кроме очень условной перевязки, он парню не помог.
– Мне нужно посмотреть на поезд. Без вас, мадам, сделать этого не получится.
Та вздохнула:
– Да чего уж там, лицо намалюю, жалко только пареньков, да перед Создателем грех-то какой…
Маг мог бы сказать, что, по рэдской вере, походы по проституткам сами по себе грозили бесами и сковородками, но смолчал. Не хватало еще вступить в религиозный диспут с продажной женщиной, внезапно вспомнившей каких-то там богов перед могилой.
– Уверен, им повезет, – сухо сказал Наклз. – День и час вылазки я сообщу вам, господин Нордэнвейдэ. А вас, мадам, я попрошу одеться сообразно вашей профессии.
Наклз в очередной раз заметил, как у Эрвина дернулось лицо. Марита взглянула на него с каким-то непонятным выражением и тихо произнесла:
– Будет исполнено, добрый господин.
Маг поймал себя на мысли, что она все еще сидит на краешке стула и что он даже элементарно не предложил ей чаю или вина. Угощать проститутку, конечно, было унизительно. С другой стороны, сложно унизить человека, который, по меткому выражению Эйрани, сам делал примерно то же самое, но продавал не свое тело, а свои мозги. Ну, или сдавал внаем, тут уж как посмотреть. Пока маг соображал, как бы поприличнее предложить им поесть – не накачай Магда Магрит, рэдка, конечно, решила бы эту проблему мигом, но Магрит мирно сопела и ничем помочь не могла – Эрвин и Марита обменялись быстрыми взглядами. Нордэнвейдэ поднялся и поклонился, любезно, но так, что в комнате как холодом повеяло.
– Мы будем ждать ваших распоряжений.
– Добрый господин, – тихо закончила женщина. Наклз так и не понял, то ли она сказала это по привычке, то ли его каким-то образом грязно оскорбили, не сказав ровно ничего грубого.
Неприятная парочка исчезла, только дверь черного хода тихо клацнула. Наклз повернул ключ в замке и вернулся в гостиную с ощущением, что где-то что-то сделал не так.
«Ладно, допустим, я где-то совершил оплошность».
«Ты сам советовал Магрит изучить толковый словарь. Оплошность, чтоб ты знал, по определению не предполагает намерение оскорбить».
Наклз резко развернулся. Нет, в третьем кресле никого лишнего не сидело уже неделю. Сольвейг дала ему отличное лекарство.
«Радуешься хорошим таблеточкам? Тебе не страшно представить, чему еще ты будешь радоваться через пару месяцев?»
– Не будет никакой пары месяцев, – негромко, но все же вслух сказал маг, внимательно осматривая углы. – И нет, мне уже не страшно.
– Что? – сонно пробормотала из кресла Магда.
– Я прощался с гостями. Спите, Магда, ночь уже.
Маг подошел к креслу где свернулась Магрит, и задумался. Оттащить наверх в ее спальню девушку он еще мог. Свободная спальня для Магды бы тоже нашлась, но вот как ее туда доволочь – это вопрос. Разве что волоком, а нетрезвой нордэне такое могло не понравиться. И, как подозревал Наклз, не понравиться Магде было делом опасным. В конце концов маг, тяжело вздохнув, перекинул руку Магрит через плечо и отконвоировал почти не соображающую рэдку на второй этаж. Она даже дважды назвала его Миклошем и сообщила, что «до свадьбы нельзя». Это выглядело бы смешно, не будь все так грустно. Магде он просто пододвинул второе кресло и кое-как организовал кровать подручными средствами.
Убрал пустую бутыль, запоздало испугавшись ее чудовищному объему, вымыл стаканы. Вернулся в гостиную, поднялся к себе, проворочался, пока за окном не начал тускло брезжить рассвет. Сон упорно не шел, хотя маг уже трижды пересчитал всех овец и баранов с кафедры и даже вообще всех, кого знал за свою жизнь. Отключился только под утро.
Во сне он увидел Дэмонру с глазами Мариты – голубовато-серыми, пустыми, с эдакой коровьей поволокой – глядящую на него и монотонно повторяющую «Это все ради Каллад, Рыжик». Руки у нее были в крови по локоть в буквальном смысле этих слов, и она почему-то все равно протягивала их и пыталась его обнять, делала шаг вперед, как кукла на шарнирах, а он почему-то Дэмонру обнять не хотел, или боялся крови на ее руках, или что-то еще, и отступал, отступал, отступал, пока не уперся спиной в стену и не проснулся в своей постели. Еще не рассвело и кошмар – невидимый, но вполне осязаемый – нехотя отползал в черные углы. Не успел Наклз подумать, что что-то не так и успокоить колотящееся сердце – а узреть рядом с собой некий гибрид Дэмонры и умирающей потаскушки оказалось до крайности мерзко – как его грудь обвила рука, глянцево блестящая в ночной темноте. Черная, до самого локтя – чернее ночной темноты, а выше – тускло белая. Сзади что-то чавкнуло, как будто камень упал в трясину. Маг вскрикнул и попытался скинуть с себя склизкую мерзость, но она оказалась тяжелой, как камень, и холодной, как у трупа.
Труп. Наклз понял, что в воздухе пахнет не осенней прохладой, а сладковатой подвальной гнильцой. Он рванулся прочь еще раз и еще – безрезультатно.
Маг не был уверен, что хочет оборачиваться, но все-таки чуть развернул голову назад. Из темноты на него, не мигая, смотрела Кейси. И улыбалась, как упырь из страшной сказки.
– Это все ради тебя, Рыжик, – ласково сказала она и, наверное, в десятый раз пустила пулю себе в висок. Но, даже упав на подушку и растекаясь по ней чем-то черным, руку так и не разжала.
Наклз проснулся во второй раз, быстро закутался в халат, почти сполз в гостиную и забился в последнее свободное кресло, слушая тихое посапывание Магды. Его колотило, до приема таблеток следовало как-то прожить еще двое суток – целых двое суток, то есть сорок восемь страшно долгих часов! – если, конечно, он не собирался прямо сейчас отправиться на тот свет от передозировки, мир измывался над ним как хотел, и вообще пора было всю эту чушь заканчивать, чем скорее, тем лучше.
4
Кристабел была воистину святой. Она примчалась в столицу к вечеру следующего дня после разговора в больнице. Без багажа, без макияжа, без положенной по этикету дуэньи, даже без извещения, что ее нужно встретить на вокзале. Просто села на ближайший поезд – в третий класс, потому что других билетов уже не нашлось, а доставать через знакомых не оставалось времени – и приехала, промучившись больше суток в сидячем вагоне, чем, конечно, убила бы свою репутацию в свете, прознай кто-то про ее приключения. Она поймала пролетку и своим нежданным появлением спасла Витольда, мысли которого носились где-то между походом в бордель или все-таки пулей. Ему было ужасно плохо, так плохо, как только может быть человеку, он вообще не подозревал, что плохо может быть настолько. Не хотелось ни пить, ни жить – вообще ничего не хотелось. Варианты вроде «по девкам», или «застрелиться» или «кокаин» он рассматривал очень отвлеченно, как будто его последствия касались мало. Словно на сцене шел спектакль, на который он случайным образом попал, но действие все же было не про него и он мог легко уйти за кулисы.
Кристабел зажгла во всем доме свет. Распахнула окна. Вышвырнула пустые бутылки. Села рядышком и прижала голову Витольда к плечу, ничего не говоря. Только тогда он, наконец, смог заплакать. Плакать оказалось гадко, непривычно, неприлично, но после, как ни странно, полегчало. Кристабел для восемнадцатилетней институтки держалась и вовсе замечательно. Витольд сестру всегда любил, но относился к ней с некоторой долей иронии – ни в коем случае не пренебрежения – все-таки девчонка, да еще и учится на археолога, ну и придурь, где она будет мужа искать, когда ей надоест в старье рыться, на раскопках что ли? А она вела себя совсем как взрослая, даже как если бы была старше него. И не плакала почти, только еще сильнее выпрямила и без того вызывающе прямую спину.
К ночи дом был проветрен, протоплен, даже кое-как прибран, а на столе, помимо початой бутыли коньяка, появились нарезанный сыр, окорок и разломанная плитка шоколада.
– Ты пей, Витольд. Или даже, если тебе надо куда-то сходить…э… развеяться – ты иди, я понимаю, – блеснула она необыкновенно широкими для юной барышни взглядами на жизнь. – Только не сиди и не молчи, ты меня так пугаешь. Похож на собственного доппельгангера.
Пить при сестре Витольду необъяснимым образом не хотелось, хватило и того, что он четверть часа рыдал на хрупком, любезно подставленном плечике. Еще более немыслимым казалось после этого пойти в веселый дом. Поэтому он более-менее собрался и заставил себя расспросить Кристабел о ее жизни в Виарэ. Она, как почуяв, что поговорить хоть о чем-то нужно, отвечала, словно примерная ученица, но беседа не клеилась. Витольд чувствовал, она хочет спросить, что случилось с мамой и папой, и боялся этого вопроса. Для Кристабел Милинда была такой же мачехой, как и для него, но отношения у них сложились более близкие. Младшую дочь графа вторая жена именно растила, как свою, а Витольду к моменту ее прихода в семью уже почти сравнялось семнадцать, и стать Милинде сыном он не захотел, как та ни старалась. Сейчас он понимал, какое это ужасное свинство с его стороны и по отношению к женщине, искренне пытавшейся его полюбить, и по отношению к отцу, эту женщину искренне любившему.
Кристабел просидела с ним в гостиной почти час, но так ничего и не спросила, за что Витольд испытывал благодарность. Он только уточнил, как новость восприняла бабушка, но там все оказалось более-менее нормально, если слово «норма» вообще применимо к данной ситуации. Во всяком случае, сердечного припадка у нее не сделалось, но и лично являться на похороны она не собиралась по состоянию здоровья и врожденному недоверию к поездам. В каком-то смысле это было к лучшему. Уже перед самым сном, Кристабел обмолвилась, что всю подготовку к похоронам может взять на себя, а Витольд пусть лучше завтра все-таки пойдет на службу, возможно, ему станет легче в привычной обстановке. А она со всем справится, она взяла в институте отпуск на месяц, она ведь уже взрослая, ничего страшного, потом нагонит.
Именно в этот момент Витольд почему-то почувствовал, что теперь он несет ответственность за сестру, за эту милую, воспитанную, добрую и чуть наивную – наверное, из-за возраста – барышню, за три мешка ее благородства, все ее глупости, мечты, планы и не совсем определенное теперь будущее. Эта мысль была как удар, почти как физическая затрещина. Во всяком случае, в голове резко прояснилось. Он вдруг понял, что теперь он – старший в семье и от того, насколько разумно он себя поведет, теперь будет зависеть не только его собственная дурная жизнь, но и жизнь Кристабел. А он даже не знал, как своей распорядиться. К двадцати семи годам за плечами он имел с две дюжины любовных историй разного эмоционального накала, но примерно одинакового финала, десяток дуэлей, с пяток верных друзей, службу, которую в принципе любил, но которая уж точно являлась его предназначением, деньги, которые были и как бы его, и все же не его, ну и будущее, ради благополучия которого раньше палец о палец не требовалось ударить, и больше ничего. Ну, еще существовала синеглазая женщина, которая не верила в любовь или просто не хотела слышать именно о нем, вежливая такая, достойная, в высшей степени порядочная, очень красивая и холодная, как морозный узор на стекле. Госпожа Стужа из рэдских сказок.
Идеальная графиня Маэрлинг. Может, она и не принесла бы ему неземного счастья, о котором люди грезят, но такая бы позаботилась о том, чтобы Кристабел не пришлось ездить третьим классом, когда пришлось бы срочно выручать бестолкового брата. Вряд ли Зондэр бы его полюбила – вряд ли такие вообще любят – но мужем он бы ей стал хорошим. А она была бы наилучшим возможным портретом в семейной хронике и, наверное, безупречной женой. Зондэр вообще отличалась некоторой каменной безупречностью – как ограненный бриллиант. Это в ней и притягивало, и отталкивало…
– О чем ты задумался? Витольд?
«Как ни удивительно, о бабе», – как можно более цинично подумал он. За циничными мыслями оказалось удобно прятаться от панических.
– Ни о чем таком. Крис, ты ужасно уставшей выглядишь. Иди спать.
– Но…
– Все утром.
– Витольд…
– Я же сказал, все утром. Я до утра не повешусь и в барда… и никуда не пойду. Я отпустил слуг еще вчера, так что кровать разберу сам. Камин затопить?
– Не нужно. Витольд. Мама и папа на нас смотрят. Нам теперь нужно все делать так, чтобы им стыдно не было, понимаешь?
– Это тебе клирик сказал? С каких пор ты спуталась с этими стервятниками?
– Это сказала бабушка. Еще она сказала, что у нас все получится.
– А как именно получится – это она не сказала?
– Витольд. Я плачу, а ты больше злишься. Злишься, а не грустишь. Это, наверное, хорошо, ты же мужчина, но… Постарайся не злиться так, Витольд, пожалуйста, я тебя не узнаю.
«Вашего отца освежевали, как свинью, чтобы скрыть следы пыток. Милинду повесили на люстре… опознали ее по остаткам платья»…
– Привыкай, – выдавил Витольд. – Сдохло наше детство, пора расплетать бантики и выкидывать на свалку деревянных лошадок.
Кристабел долго смотрела на него спокойными, ясными темно-голубыми, как у матери глазами, а потом молча покачала головой, словно отрицая какую-то услышанную ей вещь. Подчеркнуто степенно пошла к лестнице, придержав юбку, подол которой еще хранил следы пыли.
– Хорошо, я поняла тебя, расплетаем бантики. Я займусь похоронами.
– Я справлюсь сам.
– Я хочу позаботиться о том, чтобы все было сделано по-человечески. Надеюсь, Милинду похоронят на нашем фамильном кладбище?
Витольд почувствовал холодную, его самого удивившую злость. Милая барышня-институтка приехала к непутевому братцу, наставить его на путь истинный и попутно не дать в обиду нежно любимую мачеху.
– Могила рядом с отцом уже занята. Нашей матерью, если ты вдруг ее помнишь.
Губы Кристабел дернулись, уголки поехали вниз.
– Не думаю, что мама будет лепить папе пощечины в раю.
– Эта женщина не будет лежать рядом с моей матерью.
– Ее звали Милинда! Ми-лин-да! У нее было имя, она любила папу.
– Я сказал.
«Эту женщину не звали Милинда, ее звали как-то иначе, она болела порфирией, она втянула отца в какие-то дела, из-за которых их обоих в конце концов и убили. И как я должен ее после этого любить?»
Витольд сознательно подогревал собственную злость. Так он, во всяком случае, чувствовал себя более живым, чем пару часов назад, когда винил во всем не Милинду, а себя. Он всего лишь выполнял свой долг, когда готовился останавливать толпу на площади и не мог быть с ними в особняке, а она скрывала что-то такое, за что убили и ее, и отца.
– Они состояли в законном браке!
– Мне надоело повторять, там есть место только для одной могилы. Милинду похоронят чуть дальше, не за оградой, не волнуйся.
– Витольд, ты несправедлив сейчас.
– Я старший и я решаю.
Лицо Кристабел застыло:
– Да, конечно. Ты старший – решай. Ты теперь старший и можешь поступать ровно так, как тебе нравится. Любовь, или правда, или справедливость, или чужая боль – такие вещи ведь уже не играют никакой роли. Милинду ты никогда не любил.
– Просто любовь не каждого человека можно приобрести за тряпки!
Витольд прекрасно понимал, что говорит глупость и глупость жестокую, и вообще-то он Милинду, наверное, все же любил, просто как-то сильно по-своему. Но остановиться уже не мог.
– Скажи «за шляпки и тряпки», так будет вернее, – поджала губы Кристабел. – Беру свои слова назад, Витольд. Ты не Милинду не любил. Ты вообще никогда и никого кроме себя не любил.
– Да мне, пожалуй, стоило бы у тебя поучиться!
Кристабел окатила его презрительным взглядом с вершины лестницы:
– Да, пожалуй. Через семь месяцев у тебя будет племянник. Его аист принесет.
– Что?!
– Что слышал. Но аист пока улетел и, к тому же, повенчан с другой аистихой. Знаешь, Витольд, аисты летают, а женщинам как-то с этим надо жить. Сомневаюсь, что ты помнишь своих великих любовей по три за месяц по именам, а у меня будет ребенок и аборта я не сделаю, скорее от титула откажусь, раз уж ты такой сторонник светских приличий! Не волнуйся, у меня хватит ума или сменить имя, или очень надолго уехать в провинцию. Никаких проблем я тебе не доставлю. Можешь поучиться у меня любить. А Милинду ты похоронишь рядом с отцом, по другую сторону от мамы. Расширите ограду, в конце концов.
Витольд стоял, как придавленный этой новостью. Если бы Милинда осталась жива, она подсказала бы какое-то решение. Обращаться с таким вопросом к бабушке точно не стоило – вот уж тут инфаркт был бы практически гарантирован.
– Крис, ты ведь пошутила?
– Нет. А ты похоронишь их, как я сказала. Ты же не хочешь, чтобы эта история попала в газеты.
– Тебя просто выполощут в грязи, – пробормотал Витольд.
Кристабел пожала плечами:
– А мне что? Ты старший, там будет твоя фамилия.
И исчезла в коридоре второго этажа.
Витольд опустился в кресло, щедро плеснул себе коньяка и задумался. Думал бокала три. А к полуночи решился.
* * *
Сказать, что Зондэр пребывала в отвратительном настроении, значило не сказать ничего. Она уже четвертый день безвылазно сидела в своей квартире, передвигаясь по ней исключительно с тростью, и, кроме доктора, визитом за это время ее почтила только Магда. Магда была в своем духе и, конечно, пересказала события на набережной, о которых Зондэр уже знала из газет. Психопатка, едва не отстрелившая ей ступню, внезапно оказалась благородной и святой только потому, что поймала шальную пулю. Вот уж воистину показатель профессионализма для офицера.
Магда, конечно, задеть Зондэр не хотела. Она принесла шоколад, шум, новости. Оказывается, газеты неточны, и нет, Ингрейна не умерла, ей сделали очень долгую и сложную операцию, Маэрлинг даже сказал, что она разговаривала после нее. И вот тут Зондэр сама поразилась, насколько ее вывело из себя упоминание Маэрлинга в таком контексте. С Ингрейной он, значит, в госпитале сидел, а к ней зайти времени не нашел. Она быстро перевела тему и вроде бы даже мило поболтала с Магдой – у той хватило то ли доброты, то ли ума не упоминать, что поведение Зондэр в момент получения приказа безупречным не выглядело. Версия осталась прежней, ровно той, что озвучил Витольд, еще в тот проклятый день оттащивший ее в госпиталь – Зондэр забыла поставить пистолет на предохранитель. Витольд предлагал сказать, что на предохранитель пистолет забыл поставить он, но Зондэр отказалась, понимая, что разбирательство ей нужно в последнюю очередь.
Прошло еще два дня, когда ныла нога, шалили нервы, а проклятый виконт, раньше почти в открытую лезший ей на глаза, так и не изволил появиться. Видимо, дневал и ночевал у палаты новоявленной героини. Что в общем выглядело ожидаемо, но от этого почему-то не менее обидно. За газетами Зондэр больше не спускалась, только один раз доковыляла до соседей сверху и зачем-то наорала на художников и муз за шум в одиннадцать вечера, который якобы мешал ей спать. Беда была в том, что мешал ей спать не шум, а проклятый виконт, не идущий из головы. Подлая золотоволосая змея.
А творцы и музы без единого возражения стали вести себя тихо, как мыши, но про ее дела и самочувствие не спросили. Зондэр оказалась в очередной раз поставлена перед тем фактом, что ее уважают, может быть – побаиваются, но точно не любят.
Злость нордэны тлела медленно-медленно, как бикфордов шнур, но готова была взорваться от малейшего повода. Повод позвонил в дверь на пятый день, в час пополудни.
На лестничной клетке стоял одетый в гражданское пальто Маэрлинг и словно пытался спрятаться за огромным, какой бы не во всякое ведро поместился, букетом синих роз. В полутьме подъезда его лицо казалось особенно бледным, а тени под глазами – особенно глубокими.
«Насиделся с национальной героиней, натаскался по бардакам, переутомился и пришел за великой любовью? Ну заходи, мразь, я сейчас тебе покажу такую великую любовь, что еще на неделю в загул уйдешь», – злость Зондэр перестала искрить и вдруг стала очень холодной, спокойной, рассудочной, как в день единственной в ее жизни дуэли. Она могла тогда выстрелить в воздух, в сущности, повод был пустяковый и секунданты уговаривали девушек помириться. Дураки они оказались, следовало не уговаривать, а сразу звать жандармов: как будто можно заставить разойтись миром двух самоуверенных двадцатилетних девиц, изысканно наговоривших друг другу гадостей на глазах симпатичного представителя противоположного полу. Система жизненных принципов Зондэр – наверное, окружающим она показалась бы громоздкой, неудобоваримой и полной противоречий – говорила ей, что Ингвин перешла черту и должна понести наказание. Они обе могли легко выстрелить в воздух, а потом поехать и выпить игристого, наверное, и Ингвин так подумала, потому что чуть-чуть промедлила, вскидывая пистолет. А Зондэр без долгих сантиментов выстрелила ей в голову. С тридцати шагов, конечно, промазала, но правую руку обидчице раздробила страшно. Больше эта белокурая ласточка в белом же платье на балах не летала.
А Зондэр, прорыдав почти двое суток в одиночестве, сделала еще один довольно своеобразный вывод. Очень глупо доводить до дуэли, а там – красиво стрелять в воздух и гадать, сделает ли твой противник ту же благоглупость. Нужно или не стреляться вообще, или убивать наверняка. Не только на дуэлях, но и всегда и во всем. Или сразу прощать, или сразу отвечать так, чтоб мало не показалось. Когда можно простить – лучше простить. Когда простить нельзя – поскорее заканчивать.
Витольд довел ситуацию до того, что следовало прекратить все немедленно, сейчас же.
Зондэр, улыбаясь, открыла дверь. В душе у нее цвел нордэнский ледяной ад.
* * *
Зондэр открыла дверь, и на ее губах застыла улыбка. У Витольда несколько отлегло от сердца. Он боялся сюда идти и часа два просто колесил по городу, не решаясь подъехать к пункту назначения. Было страшно, настолько, что хотелось превентивно накачаться чем-то успокаивающим нервы. Даже идти в дом к не вполне вменяемому магу оказалось не так жутко, как к этой изысканно-вежливой, сдержанной и красивой женщине, которая могла парой слов походя сделать его если не счастливым, то хотя бы спокойным, а могла разрушить то немногое, что еще оставалось от жизни.
Зондэр была блистательна и холодна. Именно эти определения всплывали в голове Витольда чаще прочих, когда он думал о ней. Какой-то малоизвестный художник прошлого века нарисовал нордэнский ад, и на этой картине среди вздыбленных льдов и седого неба, среди уходящих в бесконечность серых камней с рунами и темных птиц на них, среди всех мыслимых оттенков между черным и белым, цвели ярко-синие розы с длинными как иглы шипами. Бесы его знали, как в общем не отличавшийся сентиментальностью отец мог вообще купить подобную картину и в какой лавке старьевщика он ее откопал, но Витольд в детстве мог смотреть на нее часами, представляя, как среди каменных плит ходят бледные, как болотные огоньки, фигуры людей, живших когда-то. А над всем этим – синие розы, такие чужеродные в этом мертвом царстве, что как будто даже выступающие за границу полотна и светящиеся.
Витольд доставал для Зондэр розы синего цвета вовсе не потому, что у нордэны были синие глаза.
Так или иначе, она открыла дверь и она улыбалась. Витольд, боявшийся, что дверь так и останется закрытой, поклонился и вошел. Ноги у него сделались как ватные.
Он, конечно, не в первый раз шел признаваться в любви. И нельзя сказать, что до этого дня он никогда не нервничал в таких ситуациях. Нервничал, конечно, потому что получить отказ в любом случае неприятно, но, с другой стороны, Витольд относился к афронтам без раздражения, прекрасно понимая, что люди ищут тех, кто может сделать их счастливыми, а не тех, кто их вроде как любит и готов заявить об этом. Слова не стоили ничего, а букеты и бриллианты в его случае стоили не намного дороже. Дамы, конечно, чаще к Витольду бывали благосклонны, но они также чаще всего бывали замужем, имели определенное место в свете, определенный круг, были не прочь хорошо провести время и поиграть в любовь, но не хотели ничего менять и ничем рисковать. Витольд в этом плане их прекрасно понимал, потому что тоже имел определенное место в жизни, которое его устраивало, и рисковать им тоже желания не испытывал.
К Зондэр Витольд шел не столько признаться в любви, сколько попросить ее стать госпожой Маэрлинг. А о таком он еще никого не просил. Да и вообще его признания обычно проходили в более приятной обстановке, чем в коридоре многоквартирного дома, в дождливый серый день, в полной неизвестности.
По-хорошему, следовало бы позвать Зондэр в ресторан – встретил же он ее однажды в ресторане, да еще и в красивом, правда, безнадежно вышедшем из моды платье – но она вряд ли бы согласилась пойти вообще, и не пошла бы с раненой ногой – в частности. Витольд запоздало выругал себя за то, что даже не прислал ей открытки с вопросом о здоровье. Организация похорон и попытки вытащить из Кристабел имя «аиста» вымотали его окончательно, и последние дни он проваливался в сон, едва голова касалась подушки. У него просто не оставалось ни времени, ни возможности подумать о чем-то еще.
Наверное, это получилось с его стороны не совсем хорошо. Но Зондэр все-таки улыбалась. Или не обиделась, или все же простила. Конечно, благородство нордэны всегда отдавало холодком, но все-таки она была великодушна и не стала бы обижаться, как мещанка.
– Миледи Мондум… Зондэр, здравствуйте.
Нордэна отступила вглубь коридора, давая Витольду возможность войти, и застыла там, в полутенях серого дня, опираясь на трость. На ней был длинное в пол домашнее платье с мягким воротом, а поверх нордэна накинула вязаную белую шаль. Темные волосы, обычно заплетенные в косу и собранные в пучок на затылке, остались распущенными и падали почти до талии, тускло поблескивая. Богиня зимы из рэдской сказки вежливо недоумевала, какого беса кого-то занесло в ее ледяной дворец.
