Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 92 (всего у книги 95 страниц)
Маэрлинг отсутствовал чуть дольше, чем следовало, но котелок принес. Кай и Эрвин к этому моменту уже совместными усилиями отодвинули ширму, потому что находиться в закутке втроем было решительно невозможно, и стояли над столом, где лежала Дэмонра. Судя по тому, что она больше не издавала ни звука, Кай вколол ей что-то из своей аптечки.
Эрвин, закатав рукава рубахи почти до плеч, в прямом смысле слова штопал нордэну. Лицо у него сделалось белее мела, но руки не дрожали. Бедняга работал без перчаток, закусив губу и сдвинув брови. Несмотря на стоявший в землянке холод, виски у него совсем взмокли. Магда с радостью поменялась бы с ним местами, но была не уверена, что сумеет Дэмонру такой иглой хотя бы не заколоть насмерть. У Гюнтерса с медициной обстояло не лучше. А у Кая, как и у подавляющего большинства магов, руки тряслись так, что ни о каком художественном шитье по еще живым товарищам и речи идти не могло.
Витольд передал котелок Магде, и нордэна мимоходом отметила, что у Маэрлинга как-то странно поблескивают глаза, а зрачки, несмотря на то, что в помещении не так уж много света, совсем крошечные, почти точки. И вообще он двигался нервно и выглядел как сжатая пружина, готовая распрямиться. Не успела она додумать свою мысль и прийти к какому-то выводу, как раздался недовольный голос Кая:
– А после нанюхаться нельзя было никак?
Витольд, дальше дверей так и не прошедший, замер, как будто услышал нечто настолько удивительное, что его буквально к полу пригвоздило.
– Что? – тихо-тихо, с явной угрозой поинтересовался он.
– Я спросил, можно ли было сперва принести воду для вашей, замечу, а не моей умирающей коллеги, а после нюхать кокаин, – так же тихо и зло ответил Кай. – Но я уже понял – нельзя. Будьте так любезны, выйдите за дверь. Сдохнуть от передоза за ней вам будет гораздо удобнее. Только сильно не хлопайте, выметаясь.
Магда отстраненно подумала, что Кая, на что он полезный, она тоже хорошим манерам вечером поучит, но дальше все стало совсем плохо.
– Витольд, – начала было нордэна, но Витольд уже обводил всех присутствующих в заимке каким-то вполне осмысленным, но не совсем человеческим взглядом.
– Значит так, – вроде бы даже спокойно сказал он.
Магда не поняла, что именно значило «так», а потом Маэрлинг резко крутанулся в сторону Кая и зашипел:
– Ах ты выблядок несчастный! Вот уж кто бы пасть открывал: у тебя и стаж побольше, и сдохнешь ты пораньше! Так что заткнись и займись каким-нибудь полезным делом!
Кай стиснул зубы, но смолчал. К сожалению, Витольд решил на малом не останавливаться и переключился на Гюнтера:
– Выкини свой бесов самосад, а заодно можешь и сам выкинуться откуда-нибудь! Не понимаю, на какой хрен такой красивый палаш таскает за собой такого безмозглого драгуна!
Гюнтер, до этого стоявший в углу с перевязанной ногой – единственную табуретку он, не слушая возражений, уступил даме – начал неторопливо двигаться в сторону Витольда. Но тому уже явно море было по колено. Маэрлинг, пропустив Магду, переключился на Эрвина.
– А ты, ты…
Воистину, Нордэнвейдэ являл собой уникальный случай – его ни в чем не мог обвинить даже явно слетевший с катушек и разозленный до последней крайности кокаинист.
Витольд соображал где-то секунду, а потом выплюнул:
– А ты шей, сука, шей! И смотри пальчики не поколи, белошвейки всякое разносят!
Магда видела, что рука Эрвина при последних словах дрогнула, и он отодвинул иголку от Дэмонры. Но глаз на Витольда так и не поднял. А еще через секунду эта проблема отпала, потому что до Маэрлинга дошел Гюнтер.
Ударил он его, в принципе, не сильно. Магда знала, что, когда Гюнтер бьет в полную силу, позавидовать может даже Пончик с его ударом копытом. Поэтому челюсть Витольда клацнула, но не хрустнула, видимо, оставшись в предписанном природой состоянии, а сам виконт вылетел из заимки спиной вперед.
Гюнтер закрыл за ним дверь, тем самым как бы завершая разговор.
Магда перевела взгляд на Эрвина. Тот все еще стоял неподвижно, как манекен в витрине, и смотрел на свои руки. Гюнтер непонимающе поднял брови:
– Какие-то проблемы?
Проблемы нарисовались еще какие. Единственный из них, кто хоть как-то подходил на роль хирурга, был порфириком. Хуже того, порфириком, которого только что при всех очень грубо ткнули носом в его недостаток. Может, Гюнтер еще и не сообразил, в чем смысл пожелания Маэрлинга, а вот Кай догадался быстро:
– У вас порфирия? – вполне нейтральным тоном осведомился он, глядя на Эрвина. Тот молча кивнул, не поднимая глаз. Гюнтер тихо ругнулся, впрочем, в адрес ситуации, а не Нордэнвейдэ, все так же потерянно смотрящего на иголку.
– Успокойтесь. У полковника не было и нет шансов умереть от порфирии. Ну никаких. Вы не уколетесь, Эрвин, работайте.
Нордэнвейдэ тряхнул головой, словно прогоняя какую-то мысль, и снова принялся за дело, спокойно и методично.
Магда подумала, что стоило бы сходить за Витольдом, пока он по молодости, глупости и наркотику в крови чего-нибудь не натворил, но наткнулась на тяжелый взгляд Гюнтера.
– Проспится – сам вернется.
Кай, к его чести, дождался, пока Эрвин закончит работу, и только после этого – то есть уже ночью – поинтересовался:
– Ну и что вы планируете делать?
– Кто?
– С чем? – одновременно поинтересовались Магда и Гюнтер. Эрвин, видимо, суть вопроса понял и без дополнительных разъяснений.
– Да с наркоманом вашим доморощенным, – скривился Кай. – Вы действительно думаете вернуться с ним в столицу и жить, как жили?
– А что, есть варианты? – усталым и недобрым голосом поинтересовался Эрвин, упорно оттирающий руки водой. – От этого тоже не лечат, насколько мне известно.
Кай пожал плечами:
– Нет, от этого в основном умирают. Я про то, что вижу вас впервые и уже на второй день знакомства знаю тайну, которая вам будет стоить жизни. Просто потому, что у вашего чрезвычайно хорошего, по-видимому, друга слишком длинный язык.
– Витольд не подумал, – буркнул Эрвин после долгой паузы.
– А Витольд вообще часто думает? Извините, такого впечатления не складывается.
– Витольд получил по морде. Может, в следующий раз думать будет.
– Может? – поднял брови Кай. – Вы вроде бы не блаженный, о чем вы говорите? Может, в следующий раз вы после его веселой шутки под суд пойдете? Думаю, вы лучше меня знаете, какой приговор будет.
– Оставьте это, – поморщился Эрвин. – Витольд мой друг, мы с ним серьезно поговорим и…
– Мне Витольд не друг, – с нажимом произнес Кай. – Вам, Гюнтер, вероятно, тоже? Нам всем точно нужно пойти под трибунал, если ваш друг, Эрвин, как-нибудь за дозу или просто под настроение расскажет, что мы все здесь сделали?
Эрвин оглянулся на Магду, видимо, в поисках поддержки. Магда и рада бы его утешить, но, судя по всему, прав-то как раз Кай. Хотя и предельно бесчеловечен.
– Так не годится, – сухо сказал Гюнтер. – Я тоже не намерен сидеть в тюрьме просто потому, что какому-то дворянчику захочется похвастаться перед друзьями. Я год провел на лесоповале по гораздо более пустяковому поводу. А тебе, Магда, вообще не стоит знакомиться к калладской системой правосудия, тебе не понравится. Ну к бесам.
– Я правильно понимаю, что трое против одного? – спокойно уточнил Кай. Никто не возразил. – Отлично. Гюнтер, у нас же найдется веревка покрепче?
7
Утро встретило Койанисса отметкой «4 октября» на календаре, посмотреть на который маг спустился раньше, чем выглянул в окно или взглянул на себя в зеркало, а потом – звоном бьющегося стекла в уборной. Он, подбегая к комнате и дергая ручку, успел навоображать всяких ужасов, вплоть до доппельгангеров, выходящих прямо из зеркал посреди бела дня, но реальность оказалась более странной, чем любая фантазия.
Элейна сидела на краешке ванной и методично разбивала свои склянки об ее чугунную поверхность.
Дело было даже не в том, что ее крема и духи стоили сумасшедших денег, это его мало беспокоило. Дело было в том, что она всегда эти свои склянки любила – на взгляд Койанисса, несколько маниакально, но, возможно, для женщины это нормально – и однажды не разговаривала с ним три дня, когда он случайно уронил один из этих малопонятных пузырьков.
В воздухе стоял сильный запах духов, каких-то притираний и еще чего-то непонятного, горького, как миндаль. Вряд ли все эти волшебные баночки резко разонравились ей за один день.
– Элейн…
Жена повернула к нему зареванное лицо, искаженное злостью.
– Что?!
– Что ты делаешь? Отдай, ты порежешься! – Элейна действительно уже успела оцарапаться о стекло, и пальцы у нее кровоточили. – Слышишь, отдай это мне. Ну, милая, зачем? – Койанисс аккуратно вытащил из рук Элейны последнюю трофейную баночку и поставил на тумбочку. – Они тебе надоели? Не стоило так злиться. Напиши мне список, я буду в столице и куплю тебе новые…
– От них следует избавиться.
– Как скажешь, Элейн. Просто составишь список и…
– Они мне больше не нужны.
В принципе, на взгляд Койанисса так оно и было, потому что создания красивее его жены мир не знал и не узнал бы, даже стукни ей шестьдесят, что произошло бы еще не скоро, но Элейна впервые демонстрировала такой верный взгляд на вещи.
– П-почему? – запнулся маг.
Женщина снова метнула на него тяжелый, непонятный взгляд.
– Очнись. Я никогда не стану старой. Ты разве забыл?
Койанисс молча вышел, чудом удержавшись на ногах. Да, он бы очень хотел ничего об этом не помнить. Но Элейна об этом помнить не могла вообще ни при каком раскладе. И да, он начинал бояться не за Элейну, а Элейну. Бесы знали, что могла выкинуть женщина, верящая, что она никогда не станет старой.
Успокаивало его только то, что дочь по-прежнему вела себя совершенно обычным образом. Или еще вчера вела себя совершенно обычным образом. Он уже ничего не знал наверняка и ни в чем не мог быть до конца уверен. Койанисс, чувствуя, как кровь гулко бьется в висках, направился к дочери.
Маргери сидела за столом в своей комнате и, усердно скрипя карандашами, рисовала куклу, сидящую перед ней на столе.
Мерзкая тварь по имени Аннабель магу никогда не нравилась. И даже не потому, что он выложил за нее чуть ли не половину своего жалования несколько лет назад. Дело было в ее почти человеческих голубых глазах. Они не казались стеклянными, какими им бы следовало быть у этой фарфоровой красотки, и мага пару раз посещало неприятное чувство, что она наблюдает за ним, как будто кукла – не кукла, а что-то другое. Что, конечно, не имело никакого отношения к реальности. Обычная дорогая игрушка из столичного магазина, сделанная на фабрике и тут же проданная, никаких темных историй в прошлом и вообще никакого прошлого.
– Маргери, детка…, – окликнул Койанисс дочь, стоя в дверях.
Дочка прибежала сразу, как будто только и ждала, что ее позовут. И сразу же влезла на руки, потерлась щекой, точно ласковый котенок.
– Пап, что с мамой? Она заболела?
– Все хорошо, мама просто устала.
– А… а все будет хорошо?
– Конечно, родная.
– И с тобой, и с мамой, и со мной? – продолжала очень серьезно допытываться Маргери, глядя на мага ясными как у Элейны глазами.
– С нами всеми.
– Обещаешь? Точно?
– Обещаю. Собирайся, и оденься потеплее. Мы идем смотреть паровозы, – чем меньше дочь сидела бы под одной крышей со странно ведущей себя Элейной, тем было бы лучше. А вечером они бы поговорили с женой. Он убедил бы ее принять успокоительное, могло бы помочь.
Через четверть часа Маргери радостно хлопала в ладоши и старательно заматывала шарф. Потом так же старательно завязывала шнурки. Застегивала пуговицы пальто. Укутывала Аннабель в платок, чтобы та тоже не замерзла.
Элейна в дверном проеме, отделяющем прихожую от гостиной, все это время стояла неподвижно, не проронив ни звука. Просто молча смотрела, и под этим взглядом Койаниссу делалось неуютно.
– Мы вернемся часа через четыре, – предупредил он. – Тебе не стоит беспокоиться.
Элейна пожала плечами.
– Да уж вряд ли вы простудитесь. Маргери, выйди на крыльцо, закрой за собой дверь.
Девочка мышкой юркнула на улицу, только замок тихо клацнул.
– Ну и когда ты намерен ей сказать? – вполне даже спокойно осведомилась жена.
– Что сказать? – опешил маг.
Элейна страдальчески скривилась:
– Того, что я ей прямо так до последнего и не сказала.
– Я тебя не понимаю.
– Врешь. Мне кажется, ты здесь единственный, кто все прекрасно понимает. Ты разве не чувствуешь? Весь дом пропах пеплом. Здесь только тени и пепел, пепел, пепел…
Койанисс, не отвечая, вылетел на крыльцо вслед за дочерью. Его колотило, как от холода, хотя чувствовал он жар, кольцом охвативший виски. Почти сполз по перилам, чтобы не навернуться со ступенек.
– М-маргери, пошли быстрее, все паровозы пропустим, пошли…
Но до железной дороги они так и не дошли. Маргери радостно выбежала за калитку. Пронеслась еще шагов десять по поляне. А потом вдруг остановилась, как вкопанная, и, прижав к груди куклу, смотрела на лес перед собой, словно впервые его видела, хотя до этого они не раз ходили к насыпи через него и никаких проблем не было. Койанисс приблизился к ней и ласково потрепал по голове.
– Ты чего?
Детское личико совершенно окаменело от испуга.
Койанисс посмотрел туда же, куда глядела дочь. Поляна, стена леса, под золотым светом кажущаяся голубовато-серой, как море, яркое осеннее солнышко, блестящие в траве паутинки. Празднично-яркий пейзаж, в котором захочешь найти что-то страшное – не найдешь ни за что.
Маргери судорожно вздохнула.
– На что ты смотришь? Маргери, на меня смотри! – Койанисс опустился на колени перед дочкой и легонько встряхнул ее за плечи. – Там ничего нет такого, чтобы пугаться милая. Там только лисы живут, красивые такие звери…
Девочка, как околдованная, смотрела на ровную стену деревьев. Потом скривила губы, словно собиралась заплакать, и уткнулась магу в плечо. Всхлипнула, затряслась. Койанисс обнял ее, подождал, пока Маргери проплачется, вытер ей лицо платком.
– Знаешь, сегодня что-то холодно. Мы сходим к паровозам в другой раз. Я тебе лучше дома что-нибудь почитаю. Как думаешь? Маргери, не плачь только больше, нельзя плакать на холоде.
Девочка опустила глаза и глухо сказала:
– Я не пойду к паровозу. Там теперь в лесу… злые волки.
– Волки? – сначала переспросил, а потом подумал Койанисс. Было не так уж и важно, почему дочь испугалась волков, которых до этого дня нисколько не боялась. Куда важнее, чтобы она перестала о них думать.
Голос Маргери стал еще тише:
– Да, там волки. Очень злые. В ошейниках. Они меня ждут в лесу.
«Злые волки в ошейниках». Маргери в жизни не видела овчарок. А вот Койанисс видел и прекрасно понял, что именно его дочь сейчас сказала.
– Не дождутся! Слышишь меня? Ничему не верь и ничего не бойся. Я тут с тобой и мы есть. А их – нет.
Маргери долго думала, нахмурив лоб, а потом неуверенно улыбнулась:
– Хорошо, папа, я тебе верю.
* * *
Весь следующий день шел дождь. Увидев отметку «3 октября», Койанисс плюнул на возможную реакцию жены и календарь со стены просто снял. И даже с большим удовольствием отправил в камин. Элейна, наверное, заметила, но ничего так и не сказала.
– Хочешь, я приведу в порядок чердак? – Койанисс уже не знал, какую помощь по дому предложить. За первую неделю отпуска Элейна успела придумать ему миллион дел, а потом ее как будто перестал интересовать уют в доме. Только столы и полы она скоблила так, что, на взгляд мага, скоро бы насквозь протерла.
Если бы она не сопровождала эти действия комментариями вроде «Здесь грязь, грязь, а мы хорошие подданные», скрежещущие звуки не вызывали бы у Койанисса приступов паники, но она бормотала это почти всегда, когда убиралась. Едва завидев ее с тряпкой или щеткой, маг ретировался куда-нибудь наверх или к Маргери.
Маргери, впрочем, тоже вела себя не совсем так, как в первые дни. Она стала тише ходить и реже заговаривала первая, как будто все время сосредоточенно думая о чем-то своем. Правда, в отличие от ставшей почти агрессивной Элейны, к отцу дочь по-прежнему льнула, как котенок. К сожалению, уже не ласковый, а запуганный.
– Зачем? – невозмутимо поинтересовалась Элейна и вернулась к раскатыванию теста.
Койанисс едва не ответил «чтоб было чисто», но вовремя прикусил язык. В прошлый раз при этих словах с Элейной приключилась самая настоящая истерика.
– Я посмотрю, может быть, там завалялось что-то полезное.
– Может быть, – равнодушно отозвалась жена. – Кстати, ты давно начал ходить во сне?
– Что?
– Ты третью ночь меня до полусмерти пугаешь. Стоишь как статуя у окна и полночи смотришь в сад на кусты.
«Бесы дери, да не могу я стоять у окна и пялиться в сад, потому что я до рассвета трясусь под одеялом и думы думаю! И еще я не могу пугать вас потому, что после заката вас здесь просто нет…»
– Милая, ты уверена?
– Койанисс, я не знаю, как ты шею не свернул, когда в сад спускался. Я двери спальни после этого запирать начала. Да, я уверена. А что тебя удивляет?
– Нет, ничего. Я приму снотворное.
– Прими. Иначе я этот проклятый шиповник просто выкорчую. Что за интерес часами смотреть на облетевший куст, я не понимаю!
Да облетевший куст с каждым днем цвел все ярче и пышнее. Как будто вытягивал все соки из обитателей дома и оживал сам.
– Что ты в нем нашел, я не понимаю!
«Нет, это я не понимаю».
Койанисс без дальнейших объяснений убрался на чердак. Пожалуй, если бы происходящее и впрямь сводилось бы только к его сумасшествию, он бы обрадовался. Но в голове у него накрепко засела мысль, что, как бы странно он себя ни вел, а Элейна все же ведет себя страннее. Иногда его даже посещало очень страшное подозрение, что это не его жена. Нет, она выглядела как Элейна. Говорила голосом Элейны. У них была одинаковая походка и одинаковый аромат духов, даже одинаковая манера склонять голову чуть набок, глядя на собеседника.
Только она почему-то оперировала вещами, которые Элейна знать не могла. Когда она в первый раз в очень спокойном тоне сообщила, что будущее не меняется, в ответ на какую-то его пустяковую реплику вроде того, что не грех бы подумать о школе для Маргери, Койанисс чуть дара речи не лишился.
Элейна – образованная барышня из Аэрдис – не могла так говорить и думать. В Аэрдис все, что хоть как-то касалось вероятностных манипуляций, проходило где-то по грани науки и смертного греха, с сильным уклоном в сторону последнего. И Элейна никогда не интересовалась ни аксиомой Тильвара, ни следствиями, которые из нее вытекали.
Чем дольше Койанисс размышлял, тем меньше эти мысли ему нравились.
Чердак, пожалуй, оставался единственным местом в доме, куда Элейна с ее пристрастием к чистоте так и не добралась, поэтому там до сих пор мирно пылились реликты от прежних хозяев – стулья с поломанными спинками, сдутые кожаные мячи, какие-то лоскутные одеяла и прочие осколки чьей-то мирной жизни. Койанисс, подсвечивая путь масляной лампой – единственное чердачное окошко, явно сто лет не мытое и расположенное в дальнем от лестницы конце помещения, света не давало практически никакого. Так, мутный сероватый полумрак среди мрака. Маг пробрался к середине комнаты, аккуратно переступая через завалы старой мебели, пару раз чихнул, и посветил во все стороны. Какие-то плюшевые игрушки здесь остались, но маг бы скорее умер, чем дал бы Маргери в руки такую антисанитарию. В углу, как ни странно, спряталась самая натуральная прялка. Койанисс такие только в Рэде видел и был убежден, что до Аэрдис эти пережитки прошлых веков не дошли, однако, как оказалось, переоценил мировой прогресс. Все колесо утопало в паутине. Маг пауков не боялся, но на всякий случай провел рукой по волосам, чтобы убедиться, что ничего лишнего на него с потолка не приземлилось.
Ничего ценного на чердаке, увы, не наблюдалось. Оставалось или сидеть здесь в полумраке, глядя на желтый круг света от лампы и гадая, что же такое происходит, или спускаться к Элейне с ее «мы хорошие подданные».
«А все-таки, когда у меня заканчивается отпуск?»
Койанисс изо всех сил напрягал память, пытаясь понять, когда он подписывал бумаги, по которым смог сюда приехать. И, как ни бился, вспомнить не мог. Как будто из его прошлого вырвали неаккуратный клок, где-то между похоронками, полученными на Элейну и Маргери, и его ночным забегом по лесу. А между этими двумя точками – безбрежная чернота. В сложившейся ситуации беспокоило его и то, что неделю назад он еще помнил, что делал во Мгле и как поворачивал время. Сейчас он знал, что это делал – вернее, помнил, что неделю назад был в этом уверен и совершенно спокоен за истинность воспоминания – но само воспоминание теперь скорее походило на сон во сне.
Маг еще с полчаса покопался в голове и пришел к печальному, но ожидаемому выводу, что не помнит ни дат отпуска, ни человека, поставившего подпись под нужной для этого бумагой, ни самой бумаги. Возможно, она в сложенном виде лежала в метрике, но вот куда он сунул метрику после того, как прогнал жандармов?
Койанисс вздохнул, признавая полную и безоговорочную капитуляцию. На двадцать пятом году жизни мамино пророчество его все-таки догнало.
Взгляд мага упал на какие-то листы, торчащие из-под кресла. Он протянул руку, почти уверенный, что найдет там какие-нибудь выкройки пятидесятилетней давности, и извлек бумаги, вернее, бумагу. Это оказалась сложенная в несколько раз карта, пожелтевшая от времени, с виньетками по краям. Кто-то не пожалел времени, прорисовывая серые льды и черные вихри Гремящих морей, левиафанов, плещущихся в морях южных, и тончайшую сеть континентальных рек, поблекшую и бывшую уже не ярко-голубой, а почти белой. Но работа все равно была тонкая, красивая и аккуратная. Маргери, любившей географию и мечтавшей стать путешественницей, она не могла не понравиться. Маг подхватил находку и, осторожно переступая через хлам, выбрался с чердака. Отряхнулся от пыли, погасил лампу, спустился.
Элейна и Маргери, как это обыкновенно происходило днем, с одиннадцати утра до часу занимались в гостиной, за закрытыми дверьми. Скорее это делалось для того, чтобы аккорды пианино не гремели по всему дому, чем с целью что-то скрыть. Койаниссу не возбранялось заходить и сидеть с ними, лишь бы дочь не отвлекал. Первую неделю Маргери пыталась ему подмигивать тайком от мамы и корчить рожицы, но Элейна лишнее веселье быстро пресекала. Она считала, что есть время учиться, а есть время дурачиться, и никаких совпадений здесь не предусматривалось.
Койанисс прошел в гостиную. День был серый и мутный, поэтому на столе, за которым Маргери старательно что-то записывала, горела лампа. Элейна стояла у окна, облокотившись на подоконник, и держала в руках тетрадь размером с добрый альбом.
– Еще десять строчек, – не отвлекаясь от содержимого тетради, распорядилась жена. Дверь скрипнула, она подняла глаза и посмотрела на Койанисса.
– Что-то случилось?
Маг улыбнулся и потряс в воздухе своей находкой, привлекая внимание Маргери:
– Глядите, что я нашел на чердаке. Карта. Между прочим, старинная. Маргери, я уверен, хороший путешественник по такой найдет клад.
Маргери оторвалась от тетради и посмотрела на мага, скорее непонимающе, чем с энтузиазмом. Перевела вопросительный взгляд на мать, потом снова на отца.
– Ой, какая большая…
– Это карта мира. Тут все моря, горы, реки, даже твои любимые Слезы Ириады можно разглядеть, вот они, видишь, у южной границы Эфэла…
Маргери подперла щеку рукой и очень спокойно, по-взрослому сказала:
– Папа, зачем ты ее принес?
– В каком смысле? – опешил маг.
– Ну, она же мне не понадобится.
По спине Койанисса побежал холодок.
– Это почему не понадобится? Я что ли хотел стать великим первооткрывателем, когда вырасту?
Маргери хлопнула честными голубыми глазами:
– Но я же не вырасту.
– Что?! – Койанисс рычать не хотел, но зарычал. Его испугали не столько слова дочери, сколько ее ровный взрослый тон.
– Мама говорит, что я не вырасту, – быстро поправилась Маргери, бросив испуганный взгляд на Элейну, не станет ли та возражать. Койанисс тоже во все глаза уставился на жену, но она невозмутимо выдержала его взгляд и ничего не оспорила.
Маг понял, что этот балаган следовало заканчивать, пока он окончательно не тронулся умом, до чего с их шуточками оставалось не так уж и далеко.
Он молча пересек комнату, заглянул в тетрадку Маргери, прочитал одинаковые строчки «Мы хорошие подданные. Добрые подданные не лгут», повторенные на полутора страницах, и шагнул к Элейне. Протянул руку:
– Дай сюда тетрадь.
– С какой стати?
– Я хочу знать, чему ты учишь нашу дочь. Просто дай мне эту тетрадь.
Элейна, помедлив секунду, вдруг усмехнулась, как упырь, обнажив все зубы, и отдала тетрадку. Маг быстро пролистал ее.
Словарные слова на аэрди. Простые арифметические задачки. Неправильные глаголы то ли эфли, то ли эльди. Стихотворение про весну, стихотворение про осень, про зиму. Красивые цветочные виньетки, бабочки и птицы на полях, лиственный орнамент, какие-то профили…
Здоровенный черный зев то ли печи, то ли чего-то похожего и белые фигурки женщины и девочки на его фоне, девочка волочит за собой куклу. Нарисованные криво и неумело, с таким нажимом, что вечное перо в нескольких местах прорвало бумагу.
Койанисс отдернулся от страницы, как будто та его обожгла. Тетрадь упала на пол.
Элейна молча ждала продолжения.
– Что… что это за дрянь? – взвился маг.
– А то ты не знаешь, – пожала плечами Элейна, наклонилась и подняла тетрадь, аккуратно закрыла, чтобы не помять листы.
– Ты чему дочь учишь?! – Койанисс вырвал тетрадь из рук жены и со всей силы швырнул ее через всю комнату, к дверям. – Чтоб я больше этого не видел, ясно?!
Элейна даже не дернулась. Ни слова не возразила, ничего не стала отрицать. Это ее спокойствие окончательно вывело мага из себя. Он схватил жену за плечи и слегка встряхнул:
– Ты ненормальная. Скажи Маргери, что она вырастет, немедленно.
Элейна тихо, как-то дребезжащее расхохоталась.
– Я ненормальная? Хорошо, пусть я буду ненормальная. Хорошо, Маргери, ты вырастешь. Если папа так сказала, то уж наш с тобой папа никогда не может ошибаться. Он же всегда все наперед знал и был готов нас защищать…
Койанисс с трудом заставил себя отпустить жену и сцепил руки за спиной. Его трясло.
– Его, конечно, очень волновало твое и мое будущее. Конечно, ты вырастешь, раз папа так решил…
– Элейна, прекрати!
– Что? Я же доношу до Маргери ровно то, что ты просил!
– Да замолчи же ты…
– А то что? Не состарюсь? Ха-ха. Койанисс, пойди и прими уже таблетки. Ты ничего не понимаешь.
Маг понял только то, что впервые при дочери повысил голос на жену – что вообще впервые в жизни повысил голос на Элейну – и что у Маргери на глазах слезы. Что ситуация полностью вышла из-под контроля и что он уже ни на что не влияет. Что дальше стоять и орать смысла не имеет, а насчет таблеток Элейна, пожалуй, права. И уже в который раз вылетел вон, ничего не объясняя и не выясняя.
Таблеток в его сумке не нашлось. А заодно там не нашлось ни метрики, ни заявления на отпуск, ни вообще чего-то, хотя бы косвенно указывающего на то, что он делал до прибытия сюда.
А еще там не было ни билета на поезд, ни обратного билета. Как будто он сюда на крыльях прилетел и таким же образом собирался улететь, если собирался.
Койанисс вышел во двор, под накрапывающий дождик, и уставился на белоснежные розы.
Его не в первый раз посетила непонятная мысль, что они – единственный живой объект в этом доме, несмотря на трех человек внутри. Капли дождя тихо разбивались о почти светящиеся среди серого дня бутоны.
Маг смотрел на них в совершеннейшей прострации, как будто мир сузился до одного цветущего куста, и на нем обрывалась вся перспектива. Что-то происходило не так. Картинка и звук совпадали, но не совсем.
Койанисс закрыл глаза, прислушиваясь.
Капли бились о цветы. Все звонче и мелодичнее, и как будто все дальше.
Где-то на самой границе слышимости их биение стало тихим-тихим звоном колокольчика.
Слушая его, Койанисс вспомнил, что забыл что-то безумно важное, но никак не мог понять, что именно. Это «важное» было очень близко, но ускользало по мере того, как стихал звон.
Маг пришел в себя резко, словно от удара, от звонкого – злого – выкрика Элейны:
– Будь оно все проклято, я сажала шиповник! Откуда здесь рэдские розы? Хорошие подданные не выращивают грязных рэдских роз…
– Хорошие подданные и за рэдских магов не выходят! – огрызнулся он раньше, чем успел подумать.
– Выходят? Девочек продают и покупают, радость моя.
Койанисс не нашелся, что возразить. Элейне он бы, наверное, сумел объяснить, что любовь всей жизни и товарно-денежные отношения с родителями этой любви лежат в разных плоскостях и пересечься не могут, но женщина, кричащая на него, не строго обязательно являлась Элейной. Она выглядела как его жена, но что там жило, за черной глубиной ее зрачков – он не знал.
– Трогать цветы не смей, поняла?
Элейна как-то странно улыбнулась:
– Ну конечно. И не забудь составить Маргери учебную программу на ближайший год, если моя тебя не устраивает.
Эту ночь маг встретил в гостиной, свернувшись на диване и закутавшись в плед по самый нос. Откуда-то чудовищно сквозило, дождь барабанил по крыше и окнам, совсем близко ухали совы, а изнутри дома не доносилось ни звука. Тихо, как в могиле.
Койанисс пролежал без сна час, два, а потом спросил себя, что такого он боится найти в доме, если точно знает, что дом пустой. Ответ на ум не пришел. Маг поднялся, плотнее запахнул халат и понял, что в доме очень холодно, значительно холоднее, чем днем. Что было несколько странно, потому что дров на отопление они не жалели. Койанисс накинул сверху еще и плед и зачем-то направился в кухню. Наверное, убедиться, что угли еще тлеют в печи.
Угли в печи не тлели. Печь вообще оказалась холодной и имела такой вид, словно ее не топили минимум неделю. Маг отдернул руку от ее стенки и быстро вышел за дверь, плотно закрыв ее за собой. Наверное, у него были расшатаны нервы, потому что видеть черный зев печи он просто не мог. Хуже того, его преследовало сильнейшее ощущение, что кто-то оттуда внимательно смотрит ему в спину.
Койанисс сам не объяснил бы, почему сначала он пошел наверх, искать Элейну. Вот уж меньше всего на свете он рассчитывал ее найти. Но, где бы она ни проводила ночь, он видел, как она поднималась по лестнице наверх, и какое-то время слышал ее шаги. Потом шаги стихли, и дом накрыло оглушающей тишиной, как мутной водой затопило. Маг прошелся по второму этажу, зажег масляную лампу, прихватив ее с собой, осмотрел спальню – не нашел ничего, кроме аккуратно застеленной кровати, почему-то с одной подушкой поверх покрывала – а потом заглянул в уборную. Большое круглое зеркало отразило оранжевый огонек, а потом блики весело заплясали на дюжине выставленных в ряд флакончиков и баночек.
