Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 90 (всего у книги 95 страниц)
Впрочем, через год Маргери все равно пришлось бы пойти в гимназию, а значит – переехать. Азы домашнего воспитания Элейна дочери могла дать легко, но вряд ли она оставила бы девочку без нормального образования. Не то чтобы в империи Аэрдис для девочки в учебе имелся какой-то толк, но Койанисс вовсе не горел желанием вырастить из дочери барышню-крестьянку местного пошиба и выдать ее замуж за какой-нибудь кошелек подходящих размеров при первой возможности.
Маргери хотела стать путешественницей и археологом и упоенно рылась в земле, один раз даже притащив в дом натуральную волчью челюсть, тускло-желтую и почти беззубую. Элейна тогда перепугалась до полусмерти и заставила Койанисса за компанию с пятеркой местных мужиков обойти окрестные леса. В глухие чащобы за болотами они не лазили, а в ближних краях никого, опаснее зайцев, белок и лисиц, не водилось.
По лестнице простучали каблучки.
– Па-ап, ты спишь?
– Если папа и спал, то теперь он точно не спит, – отозвалась Элейна, тоже поднимаясь. – Койанисс?
Койанисс на всякий случай дернул вниз рукава ночной рубашки, чтобы скрыть вены на сгибе локтей. Не самое симпатичное открывалось зрелище. Элейна привыкла, а объяснять маленькой дочери, зачем папу регулярно тыкают иголками, явно было преждевременно.
– Да, мои хорошие. Я не сплю.
Маргери радостно взвизгнула, влетела в комнату и плюхнулась на постель. Немедленно вскарабкалась на отца.
– Я тебя поймала!
– Поймала.
– Мам, а папа теперь не убежит в свой серый мир?
– Маргери, не говори глупостей, убежит.
– Элейн, ну ладно тебе… – взмолился Койанисс. Ему не хотелось о Мгле ни слышать, ни говорить.
– Хорошо, убежит, но не сегодня. Слезай с отца, хватит таскать его за волосы. А ты не потворствуй и не балуй мне дочь.
– А я хочу побаловать нашу дочь.
– А жену побаловать и дом привести в порядок не хочешь?
– Как ты могла такое подумать? В ваше распоряжение поступил, господин генерал…
– Пока тебя месяцами из командировок дожидаешься – чего только ни передумаешь, – беззлобно усмехнулась Элейна, поправляя пшеничную прядь, вывалившуюся из прически. Следила она за собой так, как будто каждый день бывала на званых вечерах в высшем свете. Правда краситься – совершенно не красилась, считая это проявлением самого вульгарного безвкусия. Но при таких глубоких васильковых глазах на белые брови или лишенные румянца губы никто бы и не посмотрел. Койаниссу жена с самого начала напоминала святую с какой-нибудь очень древней фрески, попустительством Заступников случайно закинутую в грешный мир. – Ладно, валяйтесь. Завтрак будет готов через четверть часа и второй раз я его разогревать не стану.
– Маргери, скажи маме, что мы ее прекрасно поняли и будем вовремя. Ох, моя шея. Не вертись так. Я расскажу тебе сказку…
– Я не хочу сказку, я взрослая, я хочу про Слезы Ириды!
– Ириады, детка. Это такие голубые-голубые озера, очень далеко отсюда, в стране Эфэл…
– Мы к ним съездим?
– Съездим, Маргери.
– А на Бочонке можно?
– Можно, Маргери…
Жандармы долго ждать себя не заставили. Койанисс как раз успел перехватить два куска яблочного штруделя и выпить чашку крепчайшего кофе – истинная аристократка из Аэрдис, Элейна чай заваривать не любила, не умела и не хотела, но с древней как мир кофемолкой обращалась божественно. Увы, его богиня в сказки не верила и на комплименты не реагировала.
– Маргери рассказывай, что ты в отпуске надолго, а я тебя знаю, – безапелляционно заявила жена, поднимаясь из-за стола и убирая кофейник. – Забор покосился. Сделай одолжение, приведи его в порядок раньше, чем местные крестьяне станут приходить к нам с милостыней и предлагать свои услуги несчастным затворницам из чистого человеколюбия.
Просьба была резонная. Погода стояла прекрасная. И, как и всякий рэдец, пусть Рэду больше десятилетия не видевший, Койанисс знал, с какого конца браться за молоток. Так что вместо того, чтобы сидеть в гостиной и сквозь солнечные лучи наблюдать, как Элейна учит Маргери играть простые гаммы на пианино, маг накинул видавший виды плащ, прихватил молоток, гвозди и отправился к дальнему концу участка, где располагались ворота и калитка.
Поэтому двух всадников и одну телегу на лесной дороге он увидел сразу.
Маг, поднеся ладонь козырьком ко лбу, сквозь солнечные лучи и пляшущие в глазах цветные пятна, смотрел, как к его дому, лениво перебирая шестью парами копыт, подкатывала сама судьба.
Чтобы развернуться и катиться от его жизни куда подальше.
Койанисс вышел за забор до того, как жандармы подъехали, и плотно прикрыл за собой калитку. Его девочкам не следовало знать ничего о страшных сказках.
Оба жандарма спешились и вежливо, несколько неуклюже поклонились.
Койанисс глазам своим не верил. Обычные деревенские увальни, каждый из которых, правда, мог сломать его пополам одним ударом, но страшного и инфернального в них было столько же, сколько в кофемолке Элейны. Просто молодые мужики, видимо, из соседней деревни, кое-как обученные грамоте, в форме, сидящей на них как маскарадные тряпки.
Ожидаемое и действительное настолько не сходилось, что Койанисс ощутил легкую дурноту. Он прекрасно знал, что по-настоящему страшные вещи страшно при первом взгляде обычно не выглядят, но эти двое оказались настолько обычными, что делалось тошно. Дед, сидящий на телеге, и вовсе обладал истинно рэдскими ямочками на румяных щеках и пожевывал былинку, щурясь как довольный кот.
И вот это были первые три камушка, толкнувшие лавину, которая в дребезги разнесла его жизнь.
– Здрасть, вашбродь.
– День добрый, господа. Чем могу быть полезен?
– Дык одер, вашбродь, не серчайте.
Койанисс думал, что ему захочется убить всех троих на месте, но никакого желания использовать сжатый в руке молоток не возникло. Он просто чувствовал себя лишним, как будто смотрел на картинку со стороны. Даже звуки как-то гулко долетали.
– Ордер? Покажите.
Бумажка, убившая три жизни, тоже была нестрашная. Мятая, с надорванным левым верхним углом и каким-то масляным пятном, из-за которого поплыли чернила.
– Здесь непонятно, какая фамилия написана.
– Дык вроде Крэссэ.
– Крэсэ. Там нет второй «с».
– Дык видать плохо. Вроде как и нету, ну а ежели так глянуть – то вроде как и есть.
– Если плохо видно, вернитесь в город за нормальным ордером. Я по этой писульке вас даже за забор не пущу, – прищурился Койанисс. – Никогда не следует заворачивать бутерброды в официальные бумаги.
Жандармы переглянулись. Их сомнения он вполне понимал: конечно, о хозяине лесного домика ходила дурная молва – все-таки столичный маг. Бесы знали, что он мог сделать честным служакам.
– Не волнуйтесь, я никуда не уйду отсюда. Если вам официально подтвердят ордер, вы сможете арестовать меня вечером. Хотя, должен заметить, здесь даже инициалы не мои и я понятия не имею, какое преступление мне вменяется.
Жандармы снова обменялись быстрыми взглядами. Да, Койанисс вряд ли походил на завхоза богадельни, ограбившего государство на астрономическую сумму в двадцать гильдеров. Он за неделю работы больше получал.
– Ежели того… ну, ордер не подтвердится, вы не серчайте. Густав тут останется, а я до города метнусь. Ну, чтоб того, без сопротивления аресту.
– Никакого сопротивления, – безмятежно заверил Койанисс. – Располагайтесь там, в тени, через луг. Вы меня будете видеть прекрасно, я ремонтирую забор. Не заставляйте пони моей дочери нервничать.
Второй жандарм покорно пошел, куда было сказано. Вряд ли ему нравилось оставаться тет-а-тет с магом. Дедок на телеге тоже уезжать не торопился:
– Не обессудьте, милсдарь, чтоб мне скотинку дважды не гонять, я тут тоже подожду. Ежели воды вынесете, добре будет.
Когда Койанисс вынес им кувшин, один из жандармов уже скрылся за поворотом. Двое оставшихся гостей устроились в тени и поблагодарили, когда он передал им воду. Маг вернулся к своей работе, не особенно обращая на них внимания. Правда, калитку так и не открыл, когда Маргери попросилась к Бочке.
– Позже, – отрезал он, хоть и понимал, что это полная глупость. Маргери не читала будущего и не была пророком. Увидев двух мужчин, мирно дремлющих в теньке на опушке, она бы не подумала о легком сером пепле в крематории.
Дочка еще с минуту поскреблась как котенок, попрыгала, пытаясь разглядеть, что такого ей так не хочет показать папа, и ушла ни с чем.
Жандарм вернулся часа через четыре, взмокший и погрустневший.
– Извините, вашбродь, – издали крикнул он и махнул рукой своим, мол, снимаемся. – Ошибочка вышла.
Маг почувствовал, как его сердце пропускает удар. Надо же, ошибочка вышла.
«Сдохнешь, мразь, сдохнешь. Кобыла на полном скаку ногу сломает…»
– Не обессудьте, милсдарь! – добавил дедок. – И за беспокойство простите!
– Доброго дня, – выдохнул Койанисс, глядя, как все трое уезжают, поднимая на дороге легкое облачко пыли.
Он, наверное, стоял и смотрел им вслед на пустую дорогу еще долго, потому что голос Элейны за плечом буквально вывел его из ступора.
– Зачем они приезжали?
– Кто? – сделал невинные глаза Койанисс, оборачиваясь. Элейна куталась в шаль и выглядела напряженной. На бледных висках бились голубоватые жилки. – Ты о чем?
– Те, кого ты не пустил в дом, – прищурилась жена. – Зачем они приезжали?
– Глупости. Они ошиблись. Уже уехали, видишь же…
– Ты пять часов тут стоишь из-за дурацкой ошибки?
– Я чинил забор. Элейна, посмотри, ничего уже не кривится и не косится.
– Ты из-за этого примчался ночью, как будто за тобой бесы гнались?
– Элейна!
– Койанисс, кто это приезжал?!
– Не кричи, милая, ты пугаешь Маргери. Пойдем в дом. Мне кажется, уже можно ужинать… Элейна, родная.
Из васильковых глаз покатились крупные слезы.
– Почему ты всегда врешь?
– Потому что правды не существует, – честно ответил Койанисс. Той правды, при которой его девочек отправили в Тихий Лес, теперь тоже не существовало. Он, наверное, еще не до конца это осознал, потому что не чувствовал желания смеяться во все горло или кружить жену на руках. – Пойдем в дом? Не плачь…
Маг приобнял жену за плечи и повел, осторожно поддерживая. Солнце уже клонилось к кромке леса, и навстречу им ползла тень дома. Шуршала листва. Элейна поднялась на крыльцо, а Койанисс замешкался, потому что заметил одну маленькую странность.
Сразу после переезда сюда пять лет назад Элейна разбила под окнами небольшой садик. Стоял конец сентября, и тот, конечно, облетел. Только один куст цвел так радостно и пышно, словно это была морозянка. Но это была рэдская «Белинда», зимняя роза. Белая-белая, как снег, почти голубая по краям. Нереально чистое пятно света над уже тронутой осенним тленом землей.
– Красиво, – удивился он. Жена не любила Рэду – в представлении Аэрдис варварскую, опасную, прокалладскую и просто непонятную – и, конечно, выглядело странным, что она посадила рэдский цветок. Может, ему хотела приятно сделать.
– Не подлизывайся, – через плечо бросила Элейна. – Иногда мне кажется, лучше б ты гулял, чем так…
– Чем так что?
– Как будто я кукла в кукольном домике.
Элейна замерла у отрывного календаря, а потом с удивившей мага злостью рванула верхний лист, скомкала в руке и швырнула за порог.
На листке под ним красной краской было аккуратно выписано тринадцатое октября, воскресенье.
Маргери зачем-то поиграла с календарем и полмесяца потерялись.
4
Эдельберт был пьян – на вкус Эйрани как свинья – и зол как собака, хотя «сукой» почему-то упорно крыл канцлера, а не себя. Злость бесподобного регента она могла отчасти понять – кесаревичей проворонили. Несмотря на бунт снаружи дворцовых стен и заговор внутри них – проворонили настолько бездарно, что смешно делалось даже Эйрани, понимавшей, что как раз для нее ничего смешного здесь нет и вообще все серьезнее некуда. Операция была провалена с треском, чтобы не сказать – с тем особым, подчеркнутым шиком, который отличает только самые бездарные планы. И, конечно, это Рэссэ был виноват. И она – Эйрани – тоже каким-то чудом оказалась виновата. А еще оказались виноваты погода, клинически тупые подельники и сам Создатель. Все – ну буквально все! – было против будущего бесстрашного диктатора, готового хоть сейчас выволочь Каллад к великому сияющему будущему на собственных могучих плечах. Он уже даже белый мундир пошил и парадную лошадь приготовил, а тут – такая незадача, нет наследников – хоть криком кричи. Исчезли. Как в воду канули, сукины дети! А сука, кстати, осталась. Окопалась среди фрейлин в женской половине дворца и сидела там как святая, страдая приступами мигрени. Недолго ей там сидеть, паскуде!
И бутылкой о стену. Воистину, сильный мужской аргумент. Эйрани на всякий случай испуганно вздрогнула и спрятала глаза. Не следовало потенциальному венценосцу знать, что она его не боялась и бояться не думала. Эдельберт был не из тех, кто застрелит любовницу и застрелится сам, обнаружив, что сияющее будущее отменяется. Этот дурак верил бы в свою звезду, даже если бы его уже волокли к помосту с мешком на голове. Конкретно он Эйрани ничем не угрожал. Скорее она считала неправильным уходить из спальни и жизни такого феерического идиота без, минимум, пяти сотен марок. И нет, фамильные бриллианты Эдельберт мог оставить озверевшему простонародью и их менее озверевшим, но куда более жадным до денег закулисным кукловодам. А Эйрани с большим удовольствием взяла бы валютой, желательно – кэлдирской. Брать золотом подозрительно, а ценными бумагами – рискованно.
Концерт продолжался. Эдельберт из стадии праведного гнева перешел к недолгому смирению перед жестокой судьбой и принялся объяснять Эйрани тонкости плана, который она понимала лучше него.
Делов-то было – только короноваться, а как при живых племянниках теперь короноваться?! А объявить их дохлыми – так, глядишь, они тут же объявятся где-нибудь в районе Дэм-Вельды, или в Рэде или даже – чем бесы не шутят? – в Кэлдире! И выйдет некомильфо. Примерно это Эдельберт – в значительно более сильных выражениях – повторял уже часа полтора, не забывая глушить горечь поражения горечью калладской огненной.
Говорят, кесарь Эвальд тоже любил так делать и, значит, уж на что Эдельберт был ублюдок, а все-таки законнорожденный кесарев внук и брат. Имей Эйрани хоть чуток патриотизма, всплакнула бы о несчастной державе, обреченной доставаться придуркам в каждом втором поколении.
О трех годах, отделивших Эдельберта от трона, Эйрани слышала уже столько раз, что могла повторить слово в слово, даже если бы ее разбудили ночью.
В общем страдал Эдельберт как по писаному, словно декламировал роль в заштатном театре, и все происходило бы как обычно, но финал хождений бравого кесаря по мукам внезапно вышел не таким, как всегда.
– Поговори с этой сукой!
Эйрани не сразу сообразила, что Эдельберт имеет в виду Ее Величество вдовствующую кесаревну. Это было слишком безмозгло даже для него.
– Я? – непритворно опешила Эйрани. Всякой глупости полагалось иметь разумные границы.
– Ты! Меня она не послушает!
«А меня – с ее точки зрения шлюху – она, конечно, послушает».
Эйрани едва не рассмеялась при этой мысли.
– Любовь моя, по дворцовому церемониалу меня даже в ее приемную не пустят, не говоря уже о приватной аудиенции, – попыталась мягко воззвать к остаткам разума Эдельберта Эйрани. Куда там. Несостоявшийся кесарь уже видел свое сияющее будущее и путь к нему, лежащий через согласие Стефании выдать детей. Он вообще частенько видел невероятные вещи. Как-никак, пять лет на морфии.
– К бесам церемониал! А если эти куры обшипят тебя на входе, я им самолично у нее на глазах шеи посворачиваю! – бушевал Эдельберт.
«Шипят гусыни, придурок. Куры – квохчут». Впрочем, вряд ли Эдельберт имел хоть какое-то представление о птичьем дворе. Разве что птичницам юбки задирал, и то сомнительно.
– Ты можешь посворачивать им шеи, любовь моя, но кесаревна со мной говорить не станет.
– Жить захочет – поговорит! – безапелляционно заявил Эдельберт. – Через десять минут ты должна быть у этой суки!
Подаренный на двенадцать лет полк явно развил у Эдельберта неверное представление о собственных командных способностях. Умение громко орать и отдавать толковые приказы все же были несколько разными вещами.
Эйрани осталось только проверить обычно не дававший сбоя метод. Она провокационно потянулась и как бы случайно рассыпала волосы по плечам.
– Но любовь моя…
– Я сказал – одевайся и чтоб через десять минут была там. Она тебя примет, я это гарантирую.
Видимо, дело и вправду намечалось серьезное. Но это не значило, что Эйрани не заставила бы венценосного полудурка пожалеть о своем поведении.
– Да, мой кесарь.
– Скажешь ей, что, если признает своих щенков незаконнорожденными и сознается в адюльтере, поедет к батюшке в Кэлдир нервы не лечить. А если не сознается, так другие свидетели найдутся и мягко с коронованной прелюбодейкой не обойдутся. Ясно?
Эйрани прикусила губу, чтобы не фыркнуть от смеха. Воистину, отправить обличать адюльтер именно ее, казалось отличной мыслью. Стефанию от такой наглости мог просто удар хватить.
Прогноз Эйрани касательно отношения кесаревны к ситуации оказался абсолютно верен: первый рубеж обороны, в виде двух прямых как палки дам средних лет, встретил ее еще на пороге фрейлинской. Разумеется, Ее Величество не принимала. Более того, она предпочитала пережить свое горе без посторонних. И особенно – без посторонних, которым в нормальные времена даже во дворец ход закрыт, не то что в покои кесаревны. Все это было сказано предельно вежливо и обтекаемо, и Эйрани только и оставалось бы, что обтекать от вылитых на нее приторно-любезных помоев, не догадайся Эдельберт отправить с ней трех крепких парней, куда менее чутких к намекам и подтекстам.
Манеры парней выдавали бывалых переговорщиков. Во всяком случае, мысль о том, что даму лучше бы пропустить, они донесли быстро, четко и простыми словами. Даже лишний раз не хватаясь за винтовки.
Одна из фрейлин нырнула за дверь, отсутствовала около минуты, а потом с выражением вселенского траура на лице сообщила, что посетительница может войти и по церемониалу у нее есть пятнадцать минут. Спутники Эйрани намекнули на возможность пересмотра церемониала в одностороннем порядке, но ей не хотелось ни ждать, ни лишний раз унижать других и унижаться самой.
Вроде бы на ее стороне находились и власть, и сила, и вообще кто бы мог вообразить, что простолюдинке из провинции однажды выпадет возможность своими глазами увидеть кесаревну, да еще и продиктовать ей какие-то условия, но чувствовала Эйрани себя омерзительно.
Не то чтобы она блюла нордэнские заповеди, гласящие, что на своих врагов надо ходить со своим оружием – нордэнские заповеди не всегда были рациональны и уж точно не приближали к счастью в жизни. Но вот приходить и, бряцая чужими пистолетами, угрожать чужим же врагам во имя чужих интересов точно было неправильно.
Под уничтожающими взглядами фрейлин Эйрани проследовала в комнаты, отведенные кесаревне.
Стефания ждала ее сразу за фрейлинской, если слово «ждала» вообще применимо к человеку, у которого ни мускул на лице не дернулся, когда Эйрани вошла.
– Гертруда, вы свободны, – ровным тоном произнесла кесаревна, и тощую словно палка даму, сопровождавшую Эйрани, как ветром сдуло. Карвен, глядя на одетую в белое – траурный цвет королев – Стефанию, в таком виде сильно напоминавшую нордэнскую жрицу общей позой и посадкой головы, внутренне собралась. Если что-то должно было начаться, это началось бы сейчас.
Но нет, Стефания оказалась слишком умна, чтобы затевать скандал, а, может, вообще не считала нужным опускаться до разговоров со всякой швалью. Во всяком случае, она смотрела на Эйрани и как бы сквозь нее и молчала.
«Реверанс или книксен?»
Вряд ли в глазах опального величества имело большое значение, сделает ли почти профессиональная шлюха полный реверанс, или ограничится менее формальным книксеном. С другой стороны, оскорблений последних дней кесаревне явно было более чем достаточно, и Эйрани вовсе не хотелось пополнить ряды людей, причинивших Стефании неудобство, хотя бы в той степени, в которой это от нее зависело. Карвен четко и красиво, как в балете, сделала реверанс и замерла, не поднимая головы и из-под ресниц поглядывая на кесаревну в ожидании кивка, разрешающего встать прямо.
В принципе, Эйрани вполне отдавала себе отчет в том, что кивка может не последовать вовсе, но секунды через три кесаревна то ли сжалилась, то ли ей надоело, и она коротко кивнула.
– Ваше Величество, – нарушив этикет, первая заговорила Эйрани. Стефания ничего обсуждать явно не собиралась, а долго стоять под ее застывшим взглядом было холодно и неуютно. – Я прошу прощения за беспокойство.
Стефания почти незаметно пожала плечами, но так ни слова и не сказала.
Эйрани застыла в дверях, гадая, стоит ли ей пройти дальше или можно говорить отсюда. Если бы она к тому же знала, что вообще говорить, это, наверное, поправило бы дело, но она не знала. Несмотря на семь лет вращения в полусвете и затем – в самом натуральном свете – перед Ее Величеством она стояла дура дурой и чувствовала себя соответствующе.
– Ваше Величество, я прошу вас уделить мне пять минут. После этого я уйду. Если вы мне откажете – я уйду сейчас, и никаких последствий не будет.
Эйрани прекрасно понимала, что использует свой последний шанс. Или на ледяную скульптуру в кресле человеческий тон подействует, или нет, но угрожать ей или звать молодчиков Эдельберта она точно не собиралась. В силу ремесла Карвен отлично понимала, что такое превосходящая сила. Как ни странно, сан кесаревны эту силу Стефании давал, хотя в стенах дворца вроде бы не осталось ни одного верного ей солдата, а три фрейлины мало чем могли помочь.
В глазах Стефании впервые промелькнуло что-то, похожее на интерес.
– Представьтесь.
– Эйрани Карвэн.
Никакой официальной профессии у Эйрани не имелось, а других высокосодержательных определений она добавлять не собиралась. Вряд ли Стефания до этого дня ее видела, кроме как на фотографиях в газетах, но уж совсем ничего о ней не слышать кесаревна не могла. Как-никак, последняя победа сиятельного деверя.
Брови Стефании чуть поднялись.
«Вот сейчас точно прикажет пойти вон», – приготовилась к неизбежному Эйрани.
– А слухи о вашей красоте не лгут. Лгут слухи о вашем уме, если вы здесь, – голос у кесаревны был сухой и безэмоциональный, как будто из него вся жизнь вымерзла.
Эйрани и хотелось бы сказать, что удовольствие, которое они с кесаревной получают от этой встречи, сопоставимо, но после этого осталось бы только выйти за дверь, кликнуть «дипломатов» и, наверное, пригрозить свернуть шею какой-то из трех страхолюдин, отчего-то решивших сохранить верность своей кесаревне. То есть запачкаться в самой настоящей грязи. За кого бы окружающие Эйрани ни держали, она никогда не убивала и не приказывала другим убивать. Могла дать хорошую затрещину горничной, если заставала ее за примеркой своих украшений, могла выставить прислугу на улицу без рекомендаций, могла довести чужого мужа до полного помрачения рассудка – но не до развода – однако никогда и никому не причиняла осознанного зла. Это являлось одним из ее основополагающих жизненных принципов.
Может, поэтому родная сестра до сих пор с ней и разговаривала, хотя для военного человека родство с Эйрани, конечно, было не самым удачным.
– Да, слухам о моем уме не всегда можно верить. Будь я умнее, никогда бы не оказалась в этой ситуации, – честно сказала Эйрани.
– Вас, надо полагать, послал «регент»?
Слово «регент» Стефания процедила так, что Эйрани удивилась, не обнаружив на предметах осевшего слоя инея толщиной в ладонь.
– Да, меня послал великий герцог Эдельберт, Ваше Величество, – обошлась без «регента» Карвен. – Он, как вы можете понимать, недоволен.
Стефания снова пожала плечами:
– Его удовольствие или недовольство меня не касается.
– Я весьма сожалею, но как раз вас оно может коснуться напрямую, – тихо сказала Эйрани, отведя глаза.
– Если вы пришли мне угрожать или торговаться, выйдете вон.
Эйрани, бросив быстрый взгляд через плечо и убедившись, что двери плотно закрыты, собрала всю свою храбрость и прошла пять шагов, отделявших ее от кресла, где сидела Стефания. Плавно опустилась на колени, пока кесаревна не сочла ее действия агрессией или оскорблением величества.
– Я пришла вас просить.
– Надеюсь, не о том, о чем меня три часа назад просил «регент». И вы можете встать, ковры здесь давно не чистили.
Эйрани с удовольствием поднялась. Она, безусловно, уважала монархию как строй – хотя бы потому, что аристократы, при всей бездне своих недостатков, несли на себе некий отпечаток культуры, вчерашними выходцами из мещан в лучшем случае имитируемый – но все же в позе коленопреклоненного рыцаря чувствовала себя несколько театрально.
– Ваше Величество, я не буду спрашивать вас, где ваши дети и не хотите ли вы объявить их незаконнорожденными. Хотя, возможно, последнее было бы полезно для ваших и их жизней.
– Мне это ничем не поможет, а моим детям повредит. И я не сомневаюсь, что экспертизы, согласно которым Эдельстерн не может быть отцом моих детей, на Архипелаге уже сфабриковали. Жрица предупреждала, что много времени это не займет. Незачем пропадать столь трудоемкой работе. Пусть обнародуют. Чернь вряд ли станет вникать в тонкости генетики. Правда, пройдет еще в лучшем случае месяц – и она не только в эти тонкости перестанет вникать.
Вот уж с чем, а с этим заявлением Эйрани была согласна всей душой.
– Так о чем вы пришли меня попросить? Чем я могу помочь вам сейчас? – кесаревна сделала ударение на последнем слове.
– Как это ни странно, я хотела бы попросить вас не давать им повод причинить вам вреда. Хотя бы по той причине, что пойди дела плохо, здесь должен быть хотя бы один представитель династии с головой на плечах, простите мне мою фамильярность, Ваше Величество.
Стефания проницательно поглядела на Эйрани, и та с удивлением поняла, что глаза у кесаревны не голубые, как ей сперва подумалось, а почти цвета морской волны. Конечно, та же была уроженкой Кэлдира, племянницей короля Грегуара Третьего. Впрочем, ей бы вряд ли помогло, даже будь она его родной дочерью. Никто в здравом уме не стал бы связываться с Каллад ради овдовевшей кесаревны, обвиненной во всех смертных грехах.
– Испугались? – улыбнулась Стефания. – Поздно испугались, тут уже не на кесаря надежда, а на Создателя была бы, но его в Каллад триста лет как отменили, если я верно помню уроки истории. Хотя на вашем месте я, наверное, тоже боялась бы.
«На своем не боитесь уже?» – едва не спросила Эйрани, но вовремя сдержалась. У нее имелась профессиональная привычка сначала думать, а потом говорить, очень полезная в жизни.
– Мне кажется, народ вас любит, – осторожно сказала она.
На самом деле, народ кесаревну не то чтобы любил или не любил – Стефанию недолюбливало дворянство, а с широкими массами у кесаревны, в отличие от предшественницы, хватало ума не заигрывать. Она спонсировала детские приюты, лечебницы и начальные школы в провинции и крайне редко появлялась на публике, то есть все делала верно, фактически не делая ничего.
– Народ – это кто? Те, кто швыряли камни на набережной неделю назад? Или те, кто старательно улыбается в фотоаппараты, когда династия празднует годовщину и на улицах раздают бесплатное вино? Чтобы, замечу, напиться на деньги «благородий» и вспомнить вековые обиды на этих же «благородий».
– Наверное, что-то между.
– Между – наше с вами неведение и фантазии. Больше ничего там нет. Эдельстерн меня предупреждал перед тем, как сделать предложение. Знаете, как мне обрисовали социальную систему Каллад, когда я семнадцатилетней глупышкой приехала сюда пятнадцать лет назад?
А кесаревна, оказывается, была ровесницей Магды и на четыре года старше самой Эйрани. Видимо, ее сильно старил траур или события последних месяцев.
– Как ужасный кошмар гуманиста? – предположила Эйрани. А что еще могли сказать о Каллад в Кэлдире, где власть короля мог ограничить парламент, а рабства не существовало со времен Темных веков.
– Нет, меня же готовили не рэдские сепаратисты, а кэлдирские ученые мужи. Как кипящий котел, где уже сотню лет варятся три проблемы: хлеб, земля и классовый вопрос. И с каждым годом варево все гуще, но, вместо того, чтобы достать хотя бы одну проблему и решить ее, каждый новый кесарь накладывает на котел очередную металлическую заплатку, чтобы тот не взорвался, и надеется, что с проблемой как-нибудь сладит сын, а лучше – внук. Кто-то – как Эвальд Зигмаринен – делает это плохо, и котел шипит и выбрасывает обжигающий пар – восстание в Рэде – кто-то, как Эдельстерн, кладет заплаты аккуратно и к месту, но это заплаты, а давление внутри котла все растет. Сейчас накладывать заплатки станет некому, и котел разорвется. И нас всех окатит кипятком. Так окатит, что коронация Эдельберта, если она и состоится, не будет иметь ровно никакого значения. И станет неважно, законны мои дети или нет, жива я или нет, и кто официально будет наследовать власть там, где власти никакой не будет. Вы можете рассказать об этом разговоре Эдельберту, но вам от этого не станет лучше, а мне – хуже. Вы, кажется, не так плохи, как о вас говорят ваши враги и, главным образом, друзья. Уходите, Эйрани. Здесь вы никому ничем не поможете.
– Я совсем ничего не могу для вас сделать?
– Можете передать Эдельберту, что я вас грязно обругала и выставила вон. Зеркал здесь хватает – удивляюсь, как у наших будущих повелителей хватило глупости их не снять, видимо, ни один маг в трезвом уме в такую авантюру влезть не рискнул – и никто не проверит, о чем мы говорили. Слуховых отверстий тут нет. Разозлитесь хорошенько и идите.
– Возможно, здесь плохо топят? Или можно что-то сделать с меню? – Эйрани была дамой практичной и отлично знала, что в некоторых ситуациях от пары теплых чулок и лишнего куска мяса в супе толку второе больше, чем от самого изящно выраженного сочувствия. Детство научило.
Кесаревна тускло улыбнулась:
– С меню они что-нибудь сделают и без вас: меня заставили написать письма родственникам на полгода вперед. Топят приемлемо. Впрочем, я буду признательна, если вы поспособствуете тому, чтобы от меня отослали оставшихся фрейлин, я ни в ком не нуждаюсь. Именно отослали – бросать их в темницу совершенно необязательно. Думаю, за верность долгу и элементарную порядочность начнут арестовывать несколько позже.
– Я постараюсь обезопасить фрейлин, Ваше Величество, – кивнула Эйрани. – Что мне сказать насчет местонахождения ваших детей, чтобы вам более не докучали этим вопросом? Боюсь, «грязно обругала» здесь не сработает.
– Скажите, что я не знаю сама. Это, кстати, истинная правда, потому что я сбежать не могла, а возможность допроса со счетов сбрасывать не стоит – я же скоро стану прелюбодейкой, клятвопреступницей и, что вероятно, какой-нибудь шпионкой. Не просветите меня все же, зачем вы взялись мне помочь? Выгоды здесь никакой. Тяжело поверить, что в людях, – кесаревна замялась.
