Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 63 (всего у книги 95 страниц)
Кейси собрала все силы и медленно как в кошмарном сне потянулась к лежавшей где-то у ее бедра сумочке. Скользкими от крови пальцами нащупала в ней склянку, с трудом вытащила, поднесла к глазам. Все это происходило невыносимо долго. Наверное, Дэмонра уже схватилась за меч. Наверное, Наклз, про небесный огонь не знавший, уже погиб, пытаясь ей помешать.
Нордэна, всхлипывая, попыталась правой рукой открутить крышечку склянки. Пальцы скользили – она, видимо порезалась осколками бутылки, когда упала – а левая рука вообще не слушалась и лежала за спиной, как чужая.
«Злая кукла, да? Я просто сломанная кукла, вот и все. Мне не может быть страшно или больно. Меня вообще уже нет».
Мерзко затрещал обломившийся ноготь. Склянка упала на пол и, весело позвякивая, откатилась. Кейси видела ее в каких-то полутора метрах от себя и понимала, что в жизни не дотянется. Это было также далеко, как ее детство или как черный песок и серое небо Дэм-Вельды.
Ее мать убила пуля. Вспоминала ли Ингегерд в свои последние секунды серые стены Эльдингхэль, снега и колокола, как положено истинной нордэне? Наверное, скоро Кейси получила бы полную возможность у нее об этом спросить. Она, конечно, осталась бы недовольна дочерью. Порядочные нордэны не умирают на загаженном полу гостиницы от передозировки наркотиков, вспоминая не холодное светлое небо, а холодные светлые глаза одного-единственного человека. Принадлежавшего ей даже в меньшей степени, чем бескрайние небеса, которые, в конце концов, были равно чужими всем, а не ей в особенности.
«Когда я стану одним из твоих мертвецов, ты начнешь со мной разговаривать?»
Кейси, давясь слезами, снова полезла в сумочку.
– Ты ищешь не то и не там, – спокойным и холодноватым голосом Наклза подсказала ей пустота – светлый угол, белые обои с тонким рисунком, яркий солнечный луч. Голос звучал так четко, словно в двух шагах от Кейси завели граммофон. – Это не поможет тебе выйти во Мглу. Ты сама знаешь, что тебе поможет.
«Мертвых нельзя вышвырнуть из Мглы. Им придется вышвырнуть саму Мглу, чтобы меня прогнать». Эта мысль, простая и ясная, сверкнула в уме Кейси как вспышка. И вспышка осветила все – и почему на суде не оказалось магов, дежуривших во Мгле, и почему Наклза так спокойно пропустили на процесс, и почему на Архипелаге не особенно скрывали свое намерение прийти с божьим судом. Они меняли мертвую Дэмонру на мертвого Наклза.
Не следовало позволять богоравным взять то, чего они хотели. Кейси, в общем-то, не беспокоило политическое устройство кесарии или Архипелага. Пусть бы там хоть метель выла следующие десять тысяч лет. Она только не дала бы произвести размен Наклза на какое угодно сияющее будущее.
Нордэна с трудом согнула руку и нащупала ножку кресла. Толкнула ее, что было сил. Ничего не случилось. Кейси, закусив губу, толкнула еще раз. И еще. Пистолет лежал на самом краю сидения. Рано или поздно он бы упал.
Оружие клацнуло об пол довольно близко к ее руке. Рукоять удобно легла в ладонь. Приятная, надежная тяжесть необыкновенно успокаивала, как будто служа центром покоя в медленно кружащемся мире.
«Спасибо, привидение».
– Винтергольду скажи, что он никогда не выйдет из тени отца. Вся его карьера, женитьба, деньги – стереотипы биографии «мальчика из хорошей семьи». А глупости – единственный его шанс проявить индивидуальность. «Хорошему мальчику» тридцать лет и очень плохо. Это сработает.
Кейси, конечно, понимала, что с ней говорит не Наклз, и поднять пистолет так, чтобы он удобно прилегал к виску, тоже помогает не Наклз. После такой передозировки и сквозь слезы еще и не то можно было увидеть.
Будь выбор за ней, она, наверное, стреляла бы в сердце и через подушку, чтобы не производить лишнего шума, но куклы не выбирали декорации и сюжетные повороты.
Нордэна почему-то ждала, что заботливый помощник и курок за нее нажмет, но он отчего-то не торопился, видимо, оставляя эту возможность ей. Кейси в последний раз взглянула на пол – там в солнечных лучах блестели осколки бутылки и растекалась розоватая лужа игристого, мешавшегося с исчерна-фиолетовой рвотой – и подумала, что каждый находит такой конец, которого либо ищет, либо заслуживает, и что одно очень тяжело отделить от другого.
А потом закрыла глаза и изо всех сил надавила на курок.
10
Зондэр покидала заседание с чувством полной нереальности происходящего. Наверное, не догадайся Маэрлинг попросить Эрвина взять ее под руку – самому лейтенанту, по счастью, хватило ума не хватать под ручки полуобморочного майора – она бы запнулась о порог. А Нордэнвейдэ не то чтобы сноровисто, однако вполне надежно поддерживал ее, не давая потерять равновесие. И заодно создавал хоть какую-то опору в свихнувшемся мире, где людей заставляли хвататься за раскаленные железки из седой древности и называли это справедливостью.
Зондэр, как свидетель, сидела в первом ряду. То, что выступить с показаниями ей так и не довелось, не помешало нордэне нанюхаться вони горелого мяса.
Ее едва не выворачивало при одном воспоминании об этом запахе. Зондэр казалось, что теперь она до конца жизни сможет есть только овощи. Сестрице Магды крупно повезло, что у нее не выдержали то ли нервы, то ли корсаж, и она упала в обморок до того, как Эдельвейс Винтергольд одним движением руки смешал все карты северному правосудию.
– Госпожа майор… То есть миледи Мондум, прошу вас, осторожнее, здесь ступени. Вот так, замечательно…
Ничего «замечательного» в ситуации не было и быть не могло, но вежливый рэдец пытался помочь, поэтому Зондэр не огрызалась. В дальнем конце коридора – у самого выхода – она заметила Наклза. Мага шатало, как пьяного, чего не могла скрыть даже Милинда Маэрлинг, очень профессионально висящая у него на руке и, наверное, не дающая ему свалиться на пол. Графа в пределах видимости не наблюдалось.
Наклз, что и требовалось доказать, был отличным магом и сотворил чудо. Вот только слишком от этого чуда воняло горелым мясом. Очень некрасивое и недоброе оно вышло. Уж лучше бы он заставил белого голубя влететь в зал и сесть Дэмонре на плечо, или стальные розы – расцвести на люстре, или что там еще делали волшебники из сказок. Но он работал не волшебником, а профессиональным вероятностником, возможно, даже из Вету, и вместо всех этих бесполезных красивостей, оседающих в легендах, просто сделал рокировку, как в шахматах. Подставил одного человека вместо другого. Или один шмоток мяса вместо другого – здесь уж правду знал только он сам.
На улице дышать стало легче. Золотые лучи мягко струились через уже тронутые желтизной листья. Прохладный воздух чуть-чуть пах дымом, и бездонные небеса пугали красотою своей пустоты.
– Я почти забыл, как здесь… иначе, чем везде, – негромко заметил Эрвин, подняв к небу ярко-черные глаза. Зондэр почему-то подумала о том, как быстро должна уходить у порфирика сыворотка Асвейд. Не так уж долго бывшему лейтенанту оставалось безнаказанно смотреть в небеса. Калладские и любые другие. Дэмонра не смогла бы спасти его, она и себя-то теперь не могла спасти.
Мысли в голове Зондэр ворочались как-то тяжело и медленно, словно не пригнанные между собою детали механизма. Ей казалось бесконечно странным, почему Эрвин сегодня не сделал того, что сделал Эдельвейс. Или почему она сама не сделала. От раскаленного меча ее отделяло пять шагов и три гадины в белом. Не такой уж могучий рубеж обороны, если вдуматься.
Сына всесильного Винтергольда он, во всяком случае, не остановил. Эдельвейс слетел по ступенькам и откинул руку Дэмонры в сторону за секунду до того, как нордэна коснулась меча. Схватился за него сам. Держал, наверное, секунды две, побелев как мертвец и сцепив зубы. Висела такая гробовая тишина, что Зондэр ясно слышала, как шипит его кожа.
А потом Винтергольд оторвал от металла обожженную ладонь и вскинул ее вверх, обводя зал взглядом. И Зондэр опустила глаза, но слышала она все прекрасно:
«Если ваши боги так избирательно милосердны, что мешает им быть избирательно справедливыми?» – боль выжгла из голоса Эдельвейса всю жизнь, оставив только сухой скрежет. Он цедил слова сквозь стиснутые зубы и Зондэр думала только о том, что лучше бы Винтергольд закричал или в обморок упал: пусть бы Наклз его пожалел, человек уже все сделал и вовсе не обязан был после такого находиться в сознании. – Хотите, дам показания? В день, когда по мнению ваших богов я расстреливал детишек в лесу или колдовал, или чем там еще занималась полковник Дэмонра Ингрейна, я гулял в заведении. Да простят меня дамы, в доме терпимости, если так понятнее. Анетта, Люси и Жизель легко это подтвердят перед судом. Заканчивайте балаган. Хотите поставить ее к стенке – поставьте ее к стенке по-человечески. За человеческое преступление! За подчинение приказу, потому что неподчинения тут даже вы не вкатаете, уважаемые господа, приказ-то был! Только вот давайте ограничимся охотой на предателей и обойдемся без охоты на ведьм. Меня тошнит от вашей «божьей правды».
– Пожалуйста, замолчите, не нужно, – в звонкой тишине попросила Дэмонра, тоже побелевшая. Схватила Винтергольда под локоть и застыла, явно не зная, что делать дальше. Ну конечно, она же всю жизнь бросалась под чужие пули, а тут кто-то пошел и закрыл ее. Логика мира дала сбой и нордэна смотрела на Эдельвейса широко распахнутыми глазами, словно перед ней стояло натуральное божье чудо. А чудо, к гадалке не ходи, устроил ее друг из третьего ряда.
– Скажите им, когда пришел приказ.
– Мне нечего сказать.
– Скажите им, кто провел разведку.
– Мне нечего сказать.
– Ну тогда вы умрете, упрямая вы женщина, – тихо заметил Эдельвейс. Зубы у него слегка клацали, а по лицу катился пот.
– Тогда я умру, – легко, с явным облегчением согласилась Дэмонра, отпуская Эдельвейса. – Спасибо, мессир Винтергольд, вы…
– Заседание переносится! Заседание переносится по техническим причинам. Всем просьба освободить места! Заседание переносится! – надрывался председательствующий, когда толпа покидала зал. А Зондэр отчаянно пыталась вспомнить, кто проводил разведку в тот день, когда они попали в засаду.
Странно, но мысль о том, что инсургенты оказались фактически в тылу, на уже прочесанной калладцами территории, пришла ей в голову только сейчас. Кому-то следовало за это отвечать.
Нордэна споткнулась об это умозаключение, как об камень.
А Эрвин все вертел головой по сторонам, будто не мог наглядеться на залитый осенним солнцем город.
– В Эйнальде, надо думать, тоже красиво? – спросила Зондэр, чтобы отвлечься. Было самое подходящее время, чтобы несколько старомодный и занудный Эрвин пустился в рассуждения о достопримечательностях и занялся пространным сравнительным анализом архитектурных стилей калладской и эйнальдской столиц. Он умел рассказывать о самых простых вещах настолько путано и заумно, что сам сбивался и смущенно замолкал на середине фразы.
– Там много сирени, – рассеяно отозвался Эрвин, отчего-то не расположенный просветить Зондэр на предмет памятников истории, которых в Эйнальде пруд пруди. – Не знаю. Наверное, красиво. Я нигде не встречал таких полей, как в Рэде, и таких небес, как в Каллад.
– Таких чистых и бескрайних?
– Таких холодных и недосягаемых. Ваши небеса как будто предназначены для того, чтобы глядящие в них как можно яснее ощущали свое одиночество и непричастность, что ли. Непричастность к миру, я имею в виду. Небо отдельно, мы отдельно. Оно было, есть и будет, а от нас завтра даже памяти не останется. Не сочтите меня за декаденствующего гимназиста, – смутившись, перебил сам себя Эрвин. – Я только сказал, что нигде больше не видел таких небес, а не то, что они мне нравятся. – Он поежился. – Мне вообще здесь все меньше нравится. Здесь красиво и…
– И? – насторожилась Зондэр.
– И опасно, – нордэне показалось, что Эрвин сначала хотел сказать «страшно», но слова «страх» в лексиконе калладского офицера, пусть и отставного, быть не могло. Это в их головы крепко вколотили. – Как перед бурей.
– Здесь тихо, – возразила Зондэр.
– Именно. В Рэде и Эйнальде хотя бы стреляют иногда. А тут слишком тихо.
– Вам хорошо в Эйнальде, Эрвин? – спросила Зондэр.
Нордэнвейдэ – посвежевший, похорошевший, наверное, впервые за все время, которое Зондэр его знала, выглядящий как человек, а не как блеклый рисунок акварелью – усмехнулся.
– Да, наверное.
– Наверное?
– Ну, там у меня интересная работа, отличное жилье, светское общество – пожалуй, более светское, чем я привык видеть – и там нет жандармов. Я имею в виду, для меня – нет. Дипломатический иммунитет. Спасибо вам за него.
– И все-таки вы вернулись сюда, хотя могли не приезжать. Это потому, что судили Дэмонру?
– Да.
– И только?
Усмешка Эрвина сделалась совсем вымученной:
– Я не знаю, что эта страна делает с людьми. Живем хуже собак, но прибегаем на первый свист, виляя хвостом. Как будто мы тут солнце зарыли…
– Да, любить вообще бывает очень страшно, – кивнула Зондэр. Полную меру сказанного она осознала только шесть часов спустя, когда в «Серебряной подкове» насмерть перепуганная горничная нашла труп золотоволосой девушки в праздничном голубом платье и вызвала жандармов. – И очень глупо.
– Глупо не бывает, – безо всякого вызова, но уверенно возразил Эрвин. – Напрасно, надеюсь, тоже. Простите за такой вопрос, а где госпожа Кейси Ингегерд? По правде сказать, я ожидал увидеть ее на суде.
Зондэр поджала губы. Она вовсе не собиралась рассказывать, что безупречная барышня, которую знал Эрвин, теперь живет с магом, причем даже не как любовница – с любовницами господа хоть по набережной дефилируют или цветы им дарят – а как непонятно кто. То ли прислуга, то ли собака, то ли жена. Вряд ли такая информация уложилась бы в голове Эрвина Нордэнвейдэ, верившего, что любовь не бывает напрасной и глупой.
– Мы с ней думали попить кофе вечером, после службы, – сообщила Мондум. – Мы будем весьма рады, если вы присоединитесь. Расскажете о ваших успехах на дипломатическом поприще.
Эрвин посветлел и неловко улыбнулся:
– Почту за честь.
Штаб гудел как растревоженный улей. Те, кого на суде не оказалось, уже каким-то образом знали втрое больше свидетелей событий. Обсуждались совершенно невероятные вещи. Даже немыслимая ранее для военных возможность подавать руку жандармам – в конце концов, младший Винтергольд был жандармским подполковником.
Маэрлинг прилюдно поклялся выпить с Эдельвейсом на брудершафт, как только тот сможет снова держать бокал. Пока барышни помоложе из канцелярии обсуждали возможность послать этому отважному мужчине цветы, Магда пошарила по шкафу и извлекла наполовину опорожненную бутылку даггермара.
– Цветы и конфеты нормальные мужчины не пьют, – безапелляционно заявила нордэна, заворачивая бутыль в бумагу. К счастью, Зондэр находилась поблизости, так что эксцесса с откровенной контрабандой, отправленной жандармскому подполковнику в больницу, ценой громкой перебранки удалось избежать. Магда сначала обиделась, но потом улыбнулась и что-то шепнула одной из барышень. Через полчаса на столе перед Зондэр лежало полдюжины необыкновенно красивых и оранжевых апельсинов, а Магда невинно улыбалась. Все бы ничего, но по весу каждый из них был граммов на сто тяжелее своих средних собратьев, так что майор Мондум примерно догадывалась, куда внезапно исчезло пол-литра отличнейшего даггермара.
– Теперь это не контрабанда, а правильные армейские апельсины с сюрпризом, – сообщила необыкновенно довольная своей выдумкой Магда. Зондэр, поняв, что фрукты загублены окончательно, а уволят ее за них все равно не сегодня, махнула рукой, мол, посылайте, и пошла разбираться с накопившимися за утро делами.
Отличное настроение Мондум омрачал только тот факт, что вечером ей предстояла приватная беседа с Ингрейной Ингихильд, которую внезапная отмена смертного приговора предшественницы едва ли обрадовала. Нордэны с Архипелага предпочитали держаться вместе, так что неудача союзников стала бы для Ингрейны вполне болезненной пощечиной личного характера.
Время шло, а Ингрейна Зондэр все не вызывала. И, что странно, Кейси в штаб так и не пришла. Впрочем, она легко могла сейчас ухаживать за Наклзом, который, надо думать, после его фокусов чувствовал себя немногим лучше, чем Винтергольд. Так что часов до семи вечера Зондэр не испытывала особенного беспокойства. Она уже собиралась возвращаться домой и даже направила мальчишку-посыльного в дом Наклза с предложением зайти на кофе для Кейси, а потом в двери ее кабинета постучали.
– Войдите, – с некоторым удивлением пригласила Зондэр. По идее, в десять минут восьмого в штабе оставалось не так много людей, и еще меньше тех, кто стал бы наносить ей визит.
На пороге стояла Ингрейна Ингихильд собственной персоной. Это уж было совсем удивительно, потому что полковник всегда вызывала Зондэр к себе, а теперь вдруг явилась к ней, проигнорировав неписанное правило: младший по званию в случае необходимости является к старшему, и никогда – наоборот.
Белокурые локоны с пепельным оттенком как всегда пребвали в идеальном порядке, форма подогнана по фигуре, а рот нарисован самым тщательным образом. Ингрейна Ингихильд вновь и вновь являла собою истинное северное совершенство. Только теперь в зубах истинного северного совершенства торчала тлеющая сигарета.
Это тоже было на свой манер удивительно. Курение на Архипелаге не поощрялось, а в задачи Ингрейны явно входило воплощать все нордэнские добродетели скопом. Зондэр догадывалась, что Ингихильд курит, но до этого никогда не видела ее с сигаретой. А тут – практически на виду, в коридоре…
Светло-голубые глаза скользнули по кабинету.
– Вот бесы. Я рассчитывала застать здесь этого, как бишь его… почти как в поэме, «барышня с каштановыми локонами».
Эрвин, если уж быть до конца честным, скорее походил на печальную лошадку, чем на барышню, но больше ни у кого из знакомых Зондэр каштановых кудрей не водилось.
– Не понимаю, что бы господину Нордэнвейдэ здесь делать, – сквозь зубы, однако довольно спокойно ответила Мондум. За почти полгода совместной работы она успела проникнуться к Ингрейне ненавистью искренней, но ни разу не пылкой.
Ингрейна затянулась и выпустила дым.
– Как же так. Я хотела поздравить его с потенциальным повышением.
– Понимание ваших острот не входит в мои должностные обязанности, – процедила Зондэр. – Эрвин уволился из действующей армии полгода назад. И перевелся в дипломатический корпус.
– Видимо, в действующей армии на тот момент не нашлось вакансии, достойной каштановых локонов. А тут подвернулась.
Зондэр никак не прокомментировала столь явную чушь. Она только стремилась понять, что же ее настораживает в поведении Ингрейны. Ингихильд, чего греха таить, любила цепляться к Зондэр по всякому поводу, но повод все же являлся обязательным критерием разноса. А сейчас гостья с Архипелага несла откровенную чушь, достойную разобиженной гимназистки. В конце концов, с заседания до штаба Зондэр проводил бывший сослуживец. Даже если сбросить со счетов тот факт, что это Ингрейны не касалось вовсе, ничего предосудительного не произошло. Зондэр же не Маэрлинг под ручку вел – там еще можно было бы закатить глаза и пошептаться на предмет дисциплины – а Эрвин, с которого спросу не могло быть никакого.
– Не представляю, какая вакансия в нашем полку может подвернуться дипломату, – сухо ответила Зондэр и, в нарушение субординации и элементарных правил вежливости, развернулась к Ингрейне спиной и стала преспокойно поливать цветы на подоконнике. Давно следовало этим заняться, а то фиалки уже живо напоминали собственные скелеты, а на герани еще и саван в виде паутины лежал.
Каблуки процокали от двери, но на середине кабинета шум стих.
– Развернитесь, я с вами разговариваю.
– Мое служебное время, в которое я обязана с вами разговаривать, закончилось четверть часа назад. Частных бесед о молодых людях устав не предусматривает, и я не припомню, чтобы выбирала вас в конфидентки.
– Да, я, определенно, не имела несчастья заслужить вашего доверия и уважения. А воевать вы тоже будете по расписанию, Зоргенфрей?
Зондэр промочала. Вода в графине, из которого она обычно пила, а теперь поливала цветочное кладбище, почти закончилась. И нордэна ощущала прямо-таки насущную необходимость швырнуть в Ингрейну этим самым графином. За нервное утро и еще более нервный вечер. Правда после этого, скорее всего, последовал бы или вызов на дуэль, или вульгарная драка, и про вечерний кофе в обществе Кейси и Эрвина пришлось бы забыть. Мондум крепилась из последних сил.
– Ну тогда можете и лейтенантика вашего капитаном ставить, такое счастье раз в жизни выпадает…
Мондум пропустила мимо ушей и «своего» лейтенантика, и счастье, выпадающее раз в жизни. Ее внимание зацепило упоминание освобожденной вакансии капитана. Как-то уж слишком нехорошо это прозвучало.
Зондэр резко развернулась, крепко сжимая в руке графин, словно это был пистолет.
– Что вы сделали с Кейси?!
Светло-голубые, ставшие почти бесцветными глаза Ингрейны опасно сузились. Зондэр только теперь поняла, что у полковника зрачки почти закрывали радужку. Ходячее северное совершенство явно накачалось чем-то более серьезным, чем даггермар из запасов Магды.
– Я? Что я вообще здесь делаю с Магдой и с вами – это еще вопрос. А вот за то, что вы сделали с Кейси, вы у меня все тут подохнете, – на удивление мягко и спокойно ответила Ингрейна. Сунула руку за отворот мундира. Зондэр, еще не до конца осознав смысл сказанного, следила за ее движениями, уверенная, что сейчас эта чокнутая наркоманка выхватит оружие и выстрелит. Но нет, она извлекла только какие-то карточки. Швырнула на стол.
Зондэр бросила на них быстрый взгляд и почувствовала, как пол уходит из-под ног. Графин разлетелся на тысячу осколков, а Мондум почему-то не услышала звона. Вокруг стояла оглушительная тишина.
На фотокарточке была спящая Кейси, до подбородка накрытая белой простыней. Зондэр очень хотелось верить, что спящая. Она дрожащими пальцами подвинула карточку. На нижней было очень хорошо видно пулевое отверстие в правом виске, между светлых локонов. Такое маленькое, почти игрушечное, совсем нестрашное.
– Создатель…
– Создатель, – выплюнула Ингрейна. – Если я узнаю, что кто-то из вас имеет какое-то отношение к этому – а я всю Мглу переверну, если понадобится, но выясню – никакой Создатель вам не поможет. Зови хоть его и все его белокрылые легионы, а будете у меня, суки, на одной веревке висеть.
Зондэр по-прежнему смотрела на фотографию, мало отвлекаясь на оскорбления. Все, что сказала и могла сказать Ингрейна, казалось слишком мелким рядом с одной-единственной аккуратной дырочкой, крохотной, меньше монетки.
– Я найму мага. Одно, трех, десяток – плевать. Слышите, Зоргенфрей? Если надо, я положу в Дальней Мгле полдюжины этих грязных рэдско-виарских ублюдков и прочего дерьма, но рано или поздно найдется один, который не сдохнет и разберется, что там произошло. И, если выяснится, что девочка погибла из-за вас – что вы знали, догадывались или могли бы догадаться – вас даже не расстреляют, а вздернут, как последнюю мразь, понимаете?!
– Не ори, – выдохнула Зондэр, опускаясь на краешек стола. Воздух над ней как будто обрел вес, став очень тяжелым, и упал на плечи. – Когда?
– Сегодня, – Ингрейна скрестила руки на груди и, как ни удивительно, действительно перешла на спокойный тон. – Около полудня. У нее в крови наркотиков было больше, чем, собственно, крови. Надеюсь, вы понимаете, что это значит?
Это значило только одно. Наклз оказался последним подонком из всех, кто ходил по этой земле. Больше ничего это не могло значить.
– Ей… ей было больно?
– С такой дозой – навряд ли. – Ингрейна уронила сигарету, растоптала ее, потянулась за следующей и долго пыталась поджечь, потому что руки у нее тряслись, как у марионетки. – Мондум, – наконец, сцепив зубы, выговорила она. – Кейси была моя последняя родственница на земле. Последняя на земле, надеюсь, ваши забитые имперскими катехизисами мозги позволяют вам понять, как это, когда на земле больше никого не остается, а небо закрыто? – Нордэна снова уронила недокуренную сигарету, но ничего предпринимать уже не стала, только щелкнула крышкой портсигара и поморщилась, как от зубной боли. – Ей только двадцать пять лет, и двадцать шесть уже не будет никогда. Никогда, Мондум, это очень, очень долго.
Зондэр смотрела на Ингрейну в каком-то тупом удивлении. Из-под безупречной маски вдруг выступило человеческое лицо – может быть, не очень симпатичное, но все-таки живое. У непрошибаемой гостьи с Архипелага, оказывается, имелись человеческие чувства. Это казалось так же странно, как если бы кукла на витрине заговорила. Вот только мертвая Игрейна отчего-то стала живой, а улыбчивая Кейси стала мертвой, куклой…
– Вы знали?
– Нет.
– А кто знал?
– Не знаю, – солгала Зондэр, уже понимая, куда направится после работы. – Ее ведь нашли не у него дома?
Кейси была хорошая и воспитанная девочка. Она не стала бы пачкать кровью полы в доме человека, которого боготворила.
– Ее нашли в гостинице «Серебряная подкова». На верхнем этаже. Если бы не бинокль и ударная доля маговских галлюциногенов, часть из которых вообще не могла быть в легальной продаже, это еще могли бы счесть обычным самоубийством.
– Теперь, конечно, будет разбирательство, – довольно безразлично заметила Зондэр. Она, конечно, жалела Дэмонру, но Дэмонра, если смотреть правде в глаза, была мертва уже четыре месяца. Между небом и землей не существовало силы, которая могла бы ее спасти. И, в конце концов, ситуация, в которую попала Дэмонра, являлась ее личным выбором, в котором та вряд ли раскаивалась. А Кейси умерла только сегодня, и ей исполнилось всего только двадцать пять лет, и выбора у нее никакого не было, как не было возможности раскаяться в нем.
– Не будет разбирательства, – сквозь зубы процедила Ингрейна. – Я вынесла из участка все маговские склянки и бинокль. Даже не спрашивайте, сколько мне пришлось заплатить за эту возможность. А Кейси догадалась оставить записку. Представьте только, всех любит, просит никого не винить, она сама во всем виновата, – голос Ингрейны явственно дрогнул. – Что ж, ее хотя бы похоронят по-человечески.
«По-человечески» в данном случае, видимо, следовало понимать как «по нордэнским обычаям».
Зондэр кивнула. Ингрейна, скрыв последний поступок Кейси, в чем-то была права. Во всяком случае, самоубийство не мешало братьям по вере проводить нордэну в ее казарменный рай. А вот попытка вмешаться в божий суд еще как помешала бы.
– В акте вскрытия написали, что она застрелилась в состоянии алкогольного опьянения. Но я, Мондум, хочу чтобы вы знали: она застрелилась, потому что ее загнали в угол, и другого выхода из этого угла она не нашла.
– Там был другой выход.
– Нет, Мондум, не было. Другим выходом в тот момент пользовались вы, – безжалостно улыбнулась Ингрейна. Глаза у нее блестели, как стекло, и в них горела веселая злость. Зондэр пробрал мороз.
Не стоило слушать эту наркоманку. Следовало немедленно пойти домой и лечь спать, а утром, со свежей головой, взять кочергу и явиться к Наклзу. Пистолет бы дал осечку, а кочерга – вряд ли. Но перед этим все равно она бы оставила записочку в духе Кейси, мол, сама виновата, никого не винить.
Зондэр механически поднялась и потянулась к сумке.
– Раз уж вы так любили свою Дэмонру – ну и выкинули бы шутку в духе Винтергольда. Но вы же ждали чуда. А она пошла делать это чудо и умерла, – продолжала веселиться Ингрейна. Наверное, стоило очень сильно накачаться какой-то дрянью, чтобы видеть кругом хоть один повод для веселья. – Не так уж и важно, кто совершил это чудо – ваш неподражаемый маг или Кейси.
Плюнув на попытку собрать сумку, она пошла к двери, обходя Ингрейну.
– Не так уж и важно, было оно случайностью или роком.
Зондэр толкнула створку. Меньше всего на свете ей хотелось услышать, что еще скажет накачанная наркотиками истеричка. Пусть бы хоть стреляла, лишь бы закрыла рот. Но она все равно услышала, за миг до того, как дверь захлопнулась. Веселый голос, очень мало похожий на голос ее совести, но с его убийственной категоричностью, констатировал простую вещь:
– Важно только то, что вы все это время сидели в первом ряду.
Зондэр не пошла и не убила Наклза ни на следующий день, ни через день, ни даже в понедельник. Когда первый приступ боли прошел, нордэна осознала, что она действительно сидела в первом ряду и ждала чуда, а Наклз сидел в третьем, и чудо либо делал, либо нет. А Кейси умирала совсем в другом месте, и, наверное, в ее глазах не было принципиальной разницы между всеми людьми, которые могли ей помочь и не помогли.
Прощать мага было нельзя, но и убивать его было не за что. Вина лежала на всех в равной мере, но почему-то не делилась и не делалась меньше от количества соучастников. Зондэр качественно запила это открытие в компании Магды – та, на свое счастье, ничего и не поняла: горевала только по Кейси, дополнительными душевными муками не терзаясь. Потом привела в порядок расстроенные нервы, отыскала в шкафу наряд, который мог хотя бы отдаленно сойти за траур – платить за жилье, отсылать деньги родителям, копить на старость, да еще и покупать новые туалеты каждый сезон на жалование майора не получалось – и отправилась на церемонию прощания.
Согласно последней воле покойной, гроб потом увезли бы на Дэм-Вельду. Может быть, в свои последние дни – а Зондэр не сомневалась, что глупейший поступок подруга тщательно обдумала и спланировала – Кейси вспомнила детство, белые ели, серое небо и черный вулканический песок. Или просто не хотела после смерти оставаться в городе, где убили ее мать и бросили умирать ее. В завещании, написанном аккуратным крупным почерком с девичьими завитушками, не нашлось ничего, что пролило бы свет на настроение Кейси в ее последний день на земле.
Зондэр так никогда и не узнала, что и кому сказала – или, вернее, сколько заплатила Ингрейна Ингихильд – но на церемонии ни слова не сказали о самоубийстве. По официальной версии Кейси Ингегерд, двадцати пяти лет отроду, погибла из-за случайного выстрела, когда чистила револьвер. Капитан не умела ставить оружие на предохранитель – удивительные дела и страшная трагедия для всех. Платочки к глазам, рыдания в голос, море цветов и звучный, полновесный удар колокола. Этот колокол, наверное, должен был помочь Кейси найти дорогу в ярко-синее, пустое небо.
Все это казалось Зондэр бессмысленным и бесполезным. В небе, которое молча взирало, как двадцатипятилетняя девочка пускает себе пулю в голову, не могло быть бога.
Или просто в Каллад были самые высокие небеса на свете. Выше, чем в Рэде или в Виарэ. Возможно, Заступники из такой дали не видели и не слышали. Это многое бы объяснило.
