Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 87 (всего у книги 95 страниц)
– Сперва я хотела бы узнать, Вигнанд, отвечаю ли я сейчас на твой вопрос, к которому ты пришел путем каких-то размышлений, или на либеральные бредни твоих либеральных друзей?
– На мой, – с чисто юношеской жестокостью ответил Вигнанд, хотя Дэмонра тогда подумала, что он соврал.
Рагнгерд застыла настолько неподвижно, словно обратилась в камень. Или скорее в ледяную скульптуру.
– Хорошо. Если так, то отвечу. Ты, если я тебя верно поняла, желаешь узнать, как то, что я участвовала в карательной операции против гражданского населения Рэды, соотносится с моей честью, верно?
– Совершенно верно, – глухо сказал Вигнанд. Дэмонра без колебания бы поставила свою голову на то, что он был бы рад никогда не начинать этого разговора.
Тон Рагнгерд заледенел совершенно, как и ее глаза.
– А никак не соотносится. Это как-то соотносится с тем, что ты выучился в столице и попал в престижный полк, а не тянешь лямку где-нибудь в глухой провинции и звереешь от скуки в обществе перезрелых девиц и полуграмотных мещан.
Вигнанд вспыхнул, но молчал.
– Что же ты не рассказываешь мне, что добился бы всего за счет собственных ума и таланта?
Брат сделал шаг назад.
– Я не буду этого говорить. Явная ложь не нуждается в отрицании.
– А явная правда нуждается в доказательствах? Если да, не такая уж она и явная, не так ли?
– И людей в Рэде ты тоже ради меня вешала?
– Не заблуждайся. Людей в Рэде я вешала ради себя.
Вигнанд прижал руку ко лбу, то ли у него голова разболелась, то ли он хотел как-то загородиться от этих слов.
– Давай, я с интересом послушаю, до чего ты еще дошел во время своих философских изысканий. И, кстати, мне глубоко непонятно, как твоя честь, если она такая нежная, соотносится с нахождением под одной крышей со мной. И с нахождением в одной стране с десятками и сотнями таких, как я.
– Мама…
Глаза Рагнгерд, обычно светлые, как низкое зимнее небо, стали наливаться опасной предгрозовой синевой.
– Хватит! Вигнанд, запомни на всю оставшуюся жизнь, «мама» – это не аргумент. «Любовь моя» – это тоже не аргумент. Не прикрывайся словами, ты не красна девица. Если тебе есть, что сказать по существу вопроса, говори. Если нечего – стреляй или уходи, в зависимости от ситуации. Вот так все просто.
– Мама, прости меня. Прости.
Рагнгерд стояла, очень бледная и прямая, и молчала. Мама не умела ни просить прощения, ни прощать.
– Я хочу, чтобы ты сегодня же вернул все до марки. И о следующем твоем подвиге я хочу узнать из газеты, причем не из светской хроники и, желательно, не из криминальной. На крайний случай – от секунданта.
Даже годы спустя Дэмонра не могла сказать, понимала мама, что этими словами подписывает собственному сыну смертный приговор, или нет. Вигнанд стрелялся с проезжим корнетом, задевшим честь генерала Рагнгерд намеком на рэдские события, и был убит пулей в сердце через год и восемь месяцев после этого разговора.
Вигнанд тогда вышел из комнаты, пошатываясь, как смертельно уставший человек, а Дэмонра замешкалась и обожглась о презрительный взгляд матери.
– А ты всю жизнь будешь бросаться под чужие пули, потому что не заслужишь своей, да?
– Я хотя бы не буду наставлять пистолеты на тех, кто меня любит.
– Ты сперва найди, дурочка, кого-то, кто бы тебя любил.
– Это слабые характеры хотят, чтобы их любили! А сильные хотят сами любить.
– Великолепная сентенция. Ты ее вычитала в календаре или в соннике?
Дэмонре, пусть разозленной и шестнадцатилетней, все же не хотелось ругаться с матерью. Было очевидно, что в мир, где жила Рагнгерд, ее слова не долетали и не долетели бы никогда.
– В книжке из шкафа.
– Надеюсь, на этом ты с беллетристикой закончишь.
– Это философия.
– Тем более. Философией надо заниматься лет после шестидесяти. Если доживешь. А то докатишься до того же, что и Вигнанд. Видят боги, он славный мальчик, но вам следовало бы поменяться местами. Из тебя вышел бы поганый сын, а из него – славная дочурка.
– Вигнанд не трус!
– Разумеется, нет. Вигнанд у нас тяжелый случай. Последний рыцарь.
– Можно подумать, ты – нет.
– Дерзишь, девочка.
– А ты постреляй, ты это хорошо умеешь.
– Хм, интересно, ты набралась у отца или вы с этим рождаетесь? Он тоже регулярно советует мне пойти и пострелять. Кстати, пойти и повешать тоже он мне присоветовал. Ну, естественно, уже после того, как эта блестящая идея пришла в голову Рэссэ…
– Папа? – оторопела Дэмонра. Не мог этого посоветовать папа, выступавший за отмену смертной казни, умеренную свободу прессы и отмену сословных привилегий при поступлении в высшие учебные заведения.
Рагнгерд скривилась, потом прошлась по комнате, закрыла двери за спиной Дэмонры, вернулась на свое место и посмотрела на нее даже, пожалуй, с некоторым интересом, как на внезапно обретшую дар речи табуретку.
– А почему тебе это, собственно, кажется странным? Люди, которые живут в идеальном мире, хотят, чтобы этот мир кто-то защищал. Желательно, чтобы не они. Желательно, чтобы подальше. Желательно, так, чтобы они этого даже не видели и могли делать вид, что ничегошеньки не знают. И уж совсем желательно, чтобы тех, кто его защищает, потом можно было назвать палачами и ублюдками. Тем самым как бы подразумевая, что есть менее ублюдочные способы защитить их идеальный мир, который, в общем-то и не очень нуждается в защите… Естественно, до очередного взрыва на улице, после которого идеальные жители идеального мира хотят крови, мести и справедливости. Потому что грань между их идеальным миром и дерьмом вокруг иллюзорна и существует только в их сознании, и они это знают, и не признаются, что знают, под страхом смертной казни. Можешь смело смеяться в лицо любому человеку, который скажет тебе что-то другое.
Рагнегерд произнесла все это очень просто и буднично, безо всякой аффектации, ровно, и даже не устало, а скучно, как учебник процитировала.
Дэмонра тогда чуть ли не впервые в жизни набралась храбрости, подошла к матери и погладила ее по волосам. Та была светло-рыжей, почти блондинкой, а виски у нее – белые-белые, как примороженные.
– Мама, хорошая моя, мама. Ну давай мы уедем…
– Некуда уезжать, – спокойно возразила Рагнгерд, но не отодвинулась и руку дочери с плеча не сняла. – Перед тем, как что-то делать, никогда не думай о том, куда бы потом уехать. Потому что так ты ничего никогда не сделаешь. Лучше уж сразу замуж и в провинцию, пирожки печь. Тоже неплохая жизнь, наверное.
– Наверное?
– А я не пробовала. И ты, если я хоть что-то понимаю в жизни, не попробуешь.
– Ты только потому не уезжаешь, что некуда?
– Я не уезжаю потому, что люблю твоего отца, который, в свою очередь, любит свой идеальный мир. Такое дело, Дэмонра, люди рядом с миром обычно проигрывают. Это, я думаю, нормально. Тяжело тягаться с целым миром, к тому же, несуществующим. Впрочем, вот это как раз неважно. Важно другое. Твой брат это не понял, а ты, может, и поймешь. Про Рэду и то, как это соотносится с моей честью. Садись в кресло и вытри глаза, нордэны веками не плакали из-за морозов, то, что мы в Каллад, ничего не меняет и не извиняет, не позорь дедов и бабок. Садись, я расскажу тебе сказку.
– Про Рэду?
– Нет, не про Рэду. Про одну маленькую и пыльную-пыльную крепость на границе земель горцев и Виарэ. Я там служила, еще совсем соплячкой, с гонором почище, чем у Вигнанда, очень надраенными сапогами и очень белыми перчатками. Ну и, конечно, с незапятнанной честью. А комендант крепости оказался взрослый умный мужик – я употребляю это слово осознанно, он был не дворянин, а крестьянский сын, лет двадцать тянувший солдатскую лямку, да и вытянувший. Я по этой причине смотрела на него, как на грязь, благо, начальник нашего гарнизона – как раз дворянин в двадцатом поколении – мыслил так же. И все шло прекрасно, пока местные горцы – вроде как мирные, оседлые и вообще полвека чудесно жившие бок о бок с виарцами, не восстали, да и не стали этих виарцев резать. Те, кто уцелел, бросились в нашу крепость. Мы, конечно, открыли ворота и приняли, кого смогли, а потом завалили все проходы камнями. Бессмысленное это было действие, на самом деле. Я никогда не забуду, как ночью под стенами кричали люди, которые войти не успели. Давай я не буду описывать тебе реалии войны, ты это или в гуманистических романах прочитаешь, или еще сама увидишь. Скажу только, что, послушав такое часок, очень жалеешь, что умом не тронулся, ну да ладно…
У горцев отродясь не водилось своей артиллерии, а штурмовать нашу крепость без пушек было дурью – только зря людей класть да лошадям фураж скармливать. В общем, никто бы нас штурмовать не стал из-за пары сотен мирных жителей, которых мы укрыли, потому что крепость они могли легко обойти и выйти прямиком на равнинную Виарэ. Никто не ожидал, что замирившиеся горцы взбунтуются, а их князь нарушит слово чести, данное кесарю. Так что Виарэ лежала перед ними такая вся мирная и беззащитная, а войскам кесаря туда еще было скакать и скакать… Горцы успели бы сделать все, что хотели, и назад в свои щели забиться, а там ищи-свищи.
– И вы дали бой?
– Ума лишилась? Выйти в чисто поле, когда у противника по меньшей мере десятикратный перевес? Нет, конечно, мы засели в крепости, а дальше у нашего командира и коменданта крепости случился принципиальный конфликт интересов. Видишь ли, у нас был малый гарнизон и никто не ожидал от горцев такого фортеля. Естественно, запаса еды и воды в крепости считай что не имелось вовсе, количество ее обитателей увеличилось за счет беженцев, которые по-нашему с трудом понимали, и все, у кого были мозги, могли сложить два и два и получить очень поганый результат.
– Вы были не жильцы.
– Этот результат получил комендант и мне нравится, что ты его тоже получила. А моему командиру арифметика подсказала, что горцы побоятся оставить нас за спиной, да и не упустят случая занять крепость на удобном перевале. И он решил, что почтенная сдача – хороший выход. Мы победить не могли, так что честь полка вроде как не страдала. По счастью, комендант, в отличие от моего командира, включил в свое расчеты еще и остающихся на произвол горцев жителей равнинной Виарэ.
– И?
– И повесил парламентеров. В обход любых законов чести и военной этики. Младший сын горского князя оказался на веревке с той стороны стены прежде, чем мой командир хоть слово сказать успел. Дальше горцам, естественно, не оставалось ничего, как заживо содрать кожу с каждого, кто оставался в крепости. Но для этого крепость пришлось бы взять. Выученный на медные деньги мужик, Дэмонра, привязал их к стенам так крепко, как мне, выпускнице престижного училища с белой костью, голубой кровью и всеми сопряженными достоинствами, и не снилось. Только поступившись своей личной честью ради вещи, которая стояла превыше нее. Ему это далось тяжело, и знаю, что он был прав. Я… я была маленькая дрянь с большими амбициями. У меня хватило совести подать ему руку только в самый последний день… Многие вообще никогда не подали. Повесил парламентеров. За такое кресты на грудь не получают.
– Но горцы не пошли дальше?
– Нет, не пошли. Очень хотели насадить наши головы на копья, надо думать. Но штурмы мы все-таки отбивали, поэтому под конец они решили просто посмотреть, как мы подохнем без воды. Не то чтобы до этого далеко оставалось.
– То есть мирных жителей комендант спас.
– Спас.
– И его не наградили?
– Нет. Думаю, окажись он достаточно невезучим, чтобы выжить, ему бы за это еще и выговорили. Суд чести, все дела. Спасибо уж точно не сказали бы.
– А командир гарнизона?
– Схлопотал пулю, когда приказал нам разбирать завал на воротах. Хвала богам, у доктора хватило милосердия написать в отчете, что пуля была горская. Меня, соплячку, пожалел. Это случилось еще при кесаре Эвальде, там за офицерскую инициативу такого рода можно полагалась только казнь. В общем, я вернулась оттуда полтора месяца спустя, потеряв килограммов двадцать веса и почти все свои иллюзии. Большинству из нас повезло меньше, но горцы крепость не взяли и на равнину не вышли. Об одном жалею – комендант этого так никогда и не узнал. Умер от истощения за сутки до подхода наших. Его имени даже в наградных списках не оказалось, а вот моему командиру выписали орден посмертно. Думаю, ты понимаешь, чья семья после этого получила пенсион, а чья – шиш с маслом. Вот такая история, а вывод из нее делай сама.
Дэмонра думала долго.
– Все равно прав был комендант, а твой командир – неправ.
– А если бы второй выжил, а первый умер?
– Все равно, первый был бы прав, а второй нет.
– Перед кем?
Вопрос выглядел очень сложным. Калладцы не были обязаны быть правыми перед виарцами, или перед горцами, они должны были быть правы перед кесарем, но вот понял ли бы кесарь…
– Перед собой.
– Перед собой мы всегда правы и странно утверждать что-то другое.
– Тогда… тогда не знаю перед кем. Обязательно быть правым перед кем-то?
– Не обязательно, – Рагнгерд впервые улыбнулась и потрепала Дэмонру по голове. – В том и суть. Всегда помни, что, когда придет час дележки или вдруг откроются двери в рай, нас там ждать не будут и вообще нам не туда. Если не согласна – забудь о военном деле.
– А если я все же захочу быть как ты?
– Тогда папа убьет нас обеих, и даже не знаю, кого первой, – беззлобно усмехнулась Рагнгерд и словно помолодела. – Учись, дочка, пока мы живы, навоеваться еще успеешь.
– А все-таки? Если я захочу быть как ты?
– Тогда запомни: Родина – высшая справедливость человека. Какой бы она ни была. Она – ровно то, что боги посчитали нужным тебе дать, как мать и отца, но твоя мать умрет и твой отец умрет, муж умрет, дети умрут, а твоя Родина останется.
– И что с этим делать?
– Не наследить на ней грязными сапогами. И помешать наследить тем, кто попытается. К сожалению, нашу честь частенько приходится использовать как половую тряпку, потому что больше кровь и мерзость ничем не оттираются. Вспоминай это пореже, но помни крепко.
Дэмонра вспоминала об этом разговоре всего раза три за жизнь. Ей, к счастью, не пришлось вешать рэдских патриотов и пачкать небо копотью горящих селений. Того, что сделали еще при кесаре Эвальде, на двадцать лет относительного мира хватило. Поэтому она могла позволить себе приютить беглого цетника, могла открыто ненавидеть «гражданскую сволочь» Сайруса и ему подобных, могла кувыркаться на сеновале, а после мило беседовать с идейным революционером Кассианом Крессэ, могла даже удрать в рай земной под названием Виарэ и жить там, если бы захотела, – в общем, творила такие вещи, какие ее маме и не приснились бы. Вспоминала редко, но помнила, как и обещала, крепко.
Поэтому спокойно отказала Эйвону Сайрусу, обещавшему в обмен на информацию о «Зимней розе» дать ей свободу, билет куда попросит и денег – сколько попросит. Отказала председателю трибунала, обещавшему оправдание в обмен на сотрудничество. И, в конце концов, отказала канцлеру Рэссэ, уже после приговора, в камере, обещавшему ей легкую смерть взамен очень нелегкой. Никакого мужества ей для этого не потребовалось. После полугода в тюрьме и – главным образом – письма Рейнгольда, нордэна уже не воспринимала свою жизнь «здесь» как жизнь. Она была покойницей на побывке и знала это. Покойникам не положено торговаться и что-то себе выпрашивать – торговля вообще являлась презренным ремеслом, а ей в самом скором времени предстояло встретить маму в ночном поле. К тому же, от покойников ничего не зависело и от нее ничего не зависело тоже – все происходящее представляло собою не более, чем круги по воде от камня, который она швырнула десять лет назад, когда была еще жива и имела какое-то будущее впереди. Остановить круги по воде – пусть кто хочет, тот пробует, а Дэмонра просто молчала и ждала, пока все закончится.
Пожалуй, ей стоило бы возблагодарить судьбу трижды. В первый раз за то, что нордэны догадались притащить на суд Небесный огонь и тут же пошли на попятную, едва стало понятно, что абсолютное оружие не сработало или сработало не так. После выходки Эдельвейса – вот уж где Наклз, сукин сын, был молодец – стравить богоравных с сыном третьего человека государства! – тихонько придушить ее в застенке и свалить все на ангину стало бы уже сложнее. Тем более, что имелась прекрасная возможность вполне законно поставить ее к стенке после трибунала, где никакой маг бы им не помешал обвинить ее в заговоре в пользу Вселенского Зла и аэрдисовской разведки. И здесь приключилось второе изумительное везение. Прекрасную возможность решить с ней проблему совершенно законно оборвал внук Вильгельма Вортигрена, типичный «мальчик из хорошей семьи», у которого внезапно выключился инстинкт самосохранения и включилась память предков, которые не боялись ни бесов, ни Заступников, ни даже императора. Конечно же, ей приплели и дуэль, и республиканские взгляды, и прочую ересь, но теперь казнь так логично не выглядела бы – ну не казнили в Каллад за дуэли, кто бы там что ни кричал. Существовало достаточно мест, где дуэлянты могли бы сложить горячие головы с пользой для дела кесарии, так зачем же кадры впустую тратить? В третий раз Дэмонре повезло еще и потому, что Эйрани Карвэн, какой бы шлюхой она ни была, приходилась Магде родной сестрой и ставила это родство не так низко, как ей всегда думалось. Великосветская потаскуха, что ни говори, оказалась блестящим дипломатом, так что общественное мнение во дворце, прямо зависящее от настроения ныне регента Эдельберта, с отметки «вздернуть немедленно» переместилось к градусу «примерно наказать» и там замерло.
Поэтому на лесоповал нордэна ехала живой и относительно здоровой, в отдельном вагоне и тяжеленных кандалах.
Дэмонра, впрочем, не сомневалась, что это еще цветочки, а ягодки начнутся, когда основную часть каторжников сгрузят у Белого озера. Не требовалось быть гением, чтобы догадаться – у Сайруса, Рэссэ и честной компании оставалось не так много времени до момента, пока она не попадет практически под Буревестник, а уж там нордэны присмотрели бы за тем, чтобы их заблудшая сестра ничего врагам не выдала. Дэмонра поставила бы на скоротечную пневмонию, но были возможны варианты, только концовка вышла бы одна и та же. И, конечно, последнюю неполную тысячу километров следовало использовать на полную катушку. Вот уж чем, а сентиментальностью ее враги не отличались. Когда поезд, с которого сняли всех прочих преступников, скрипнув, тяжело двинулся дальше, нордэна поняла, что в ее ушах стучат не столько колеса, сколько минуты.
На станции Белое озеро проверяющие увидели ее живой и здоровой. Но до Снежной оставалось еще два дня пути.
Офицер охраны, в сущности, наверное, был неплохим человеком. Он даже честно попытался договориться добром. Распинался полчаса, не меньше. Посетовал, что на пенсион прокормить и собрать приданое четырем дочкам будет затруднительно, а ему уже идет пятый десяток. Сказал, что против Дэмонры лично не имеет ничего и вообще очень сожалеет, что вынужден выступать в такой непривычной для себя роли, как выбивальщик информации. Взгрустнул, что до этого служил честно и беспорочно тридцать лет, но жить-то на что-то надо. Предложил облегчить участь им обоим – она все равно не жилица, так чего портить себе последние деньки? «Рассказала бы ты все, дочка, по добру, по здорову», – закончил он свою, в общем, довольно путаную речь. Рядом стояли молоденький адъютант, явно не знавший, куда девать глаза, солдат конвоя с совершенно отсутствующим выражением лица и мужчина средних лет с пергаментно-тонкой кожей и кистями, на которых свободно считались все кости и сухожилья. Скорее всего, маг.
Дэмонра без особенных эмоций и изысков предложила обремененному семейством служаке пойти куда подальше и там экзотически обслужить собственных дочек и всех их потенциальных женихов. Солдатику – его проводить. Магу – допросить ее труп, а адъютанту – убраться и не мешать взрослым дядям играть в допрос с пристрастием.
Естественно, тут же получила по зубам. Фыркнула, сплюнула кровь.
Офицер аж с лица спал. Видимо, какие деньги ему ни предлагали, а женщину он ударил впервые в жизни. Облегчать ему задачу нордэна не собиралась. Она спокойно посмотрела ему в глаза и оскалилась:
– Перчатки надень, холуй, или руки вымой. Коровником пасет. А, может, кислыми щами?
Здесь традиционной ненависти недворян к дворянам следовало взорваться, а взрыву – быстро привести все к логическому завершению. Не стоило терпеть побои несколько суток, если можно было получить дырку в черепе сразу. Конвойный офицер явно не годился в профессиональные палачи, так что нервишки у него могли и сдать.
– Продолжение-то будет?
Продолжение было. Бездарное, примитивное и, в общем, терпимое.
На нордэну нацепили мешок, видимо, чтобы не смотреть в лицо и не смущать свою тонкую душевную организацию. Били по очереди, непрофессионально, сперва кулаками, потом сапогами, голову, правда, не трогали. Вопросы задавали одни и те же, с тупым усердием кукушки.
Шутки шутить Дэмонра, конечно, перестала сразу. Она намертво сжала челюсти и ждала, пока ее враги устанут. Ей доводилось допрашивать пленников и она понимала, что, при отсутствии врожденного садизма, процесс изматывает обе стороны.
– Да скажи ты, в конце концов, где списки?! Где списки?! Где зелье, которое ты гнала?!
Дэмонра молчала или шипела, в зависимости от того, насколько чувствительным выходил пинок.
– Сердце в порядке, – иногда тускло вворачивал маг. – Можно продолжать.
Офицер с кем-то еще, вряд ли адъютантом или магом, конечно, старались, но избыток старания редко когда компенсировал отсутствие мастерства. Дэмонра не сомневалась, что, находись здесь профессионал по развязыванию языков, она бы уже рассказала все, что знала, и даже, наверное, предсказала бы будущее. Пока ей только намяли ребра, а по почкам разок зарядили явно по чистой случайности. Правда так, что аж искры из глаз посыпались.
Продолжать в круглосуточном режиме обремененный семейством горе-палач, конечно, не мог. Пожалуй, самыми тяжелыми вышли первые часа два, а потом все четверо убрались, мешок, правда, так и не сняв. Дэмонра лежала, подтянув колени к подбородку, насколько позволяла длина цепи, соединяющей кандалы на запястьях и лодыжках через кольцо в полу, и думала, успеет она сдохнуть от внутреннего кровотечения до прихода мага или ей все-таки не повезет и мразь с тихим голосом ее откачает.
– Вы бы правда рассказали, – упомянутая мразь оказалась легка на помине. – Вы же все равно умрете, полковник Ингрейна.
– А вы вечно жить планируете? Тогда для вероятностника вы чудовищно тупы.
Маг стянул с нее мешок и брезгливо откинул его в сторону. Приподнял ее голову за слегка отросшие за полгода волосы. Вздохнул, как человек, который безумно устал.
– Вы очень храбры, и вы все равно умрете, – без вызова или издевки сказал он. Дэмонра сощурилась, но черты лица все равно разобрать не могла. Обычный человек, наверное, на улице она его бы не заметила. – Вся разница в том, в каком состоянии.
– А мне не все равно? Целые ребра нужны живым, а не мертвым.
– Сомневаюсь, что вам будет все равно. У капитана Вальтера сейчас, как бы сказать, ломка психики. Он понимает, что уже бесповоротно изгадил свою жизнь – ну, честь мундира, беспорочную службу, доброе имя, чем там еще гордятся эти сивушные, как бы сказать помягче, офицеры. И понимает, что так и не добился ничего из того, за что ему дали аванс. Сейчас он поплачет, надерется, а потом поймет, что, раз черта переступлена, то дальше он как бы и не виноват. А вы – злобная дрянь, которой так уж трудно «расколоться» – стоите между ним и его прекрасным будущим, ради которого он только что перечеркнул прошлое. А будущего-то нет и дочки до сих пор не замужем. Сперва ему станет мерзко и страшно – ему уже мерзко и страшно. Пусть посидит и порефлексирует – недоумкам это полезно. А потом я предложу ему выпить и скажу, что вы сами его провоцируете и вынуждаете применить силу. И что это вы виноваты, а не он. Вы преступница, а он просто выполняет долг. Ему не придет в голову спросить, почему его – вроде как офицера, да? – наняли гражданские лица и денег предложили отсыпать, тогда когда они, если они официальная власть, могли бы все то же самое провернуть в тюрьме совершенно законно и без подкупа. Он схватится за мысль, что вы преступница, а не он, как утопающий за соломинку. И дальше у него едва ли включатся мозги, но фантазия включится уж точно. Пол-бутылки коньяку решают такие проблемы. Он поймет, что, вместо того, чтобы тупо пинать вас по ребрам, можно ломать пальцы по одному. Что глаза вам больше не понадобятся. Что вы хоть и не особенно симпатичная, но баба – на худой конец, а дальше соображайте сами. Все, что я вам изложил, случится обязательно. У ничтожеств страх всегда переходит в агрессию, дело только во времени и количестве выпивки. И тем, и другим мы располагаем. Вы это осознаете?
Дэмонра осознавала. А еще она начала смутно понимать, что такое «верх цинизма». Нет, верхом цинизма являлась не Эйрани Карвэн в кесарской ложе, это было так – легкая пощечина общественному мнению. Верх цинизма с ней беседовал.
Нордэна дернула головой. Маг с готовностью ее отпустил.
– Какая умная лекция. Мне сделать вид, что я поняла?
– А вы не поняли?
– А мы, нордэны, вообще очень тупые! Понимаем только звук пощечин и выстрелов.
– Все вы поняли, полковник. Вы уже со мной – мразью – разговариваете. В отличие от нашего доблестного отца семейства, я вам про свои трудности, мечты и чаянья рассказывать не буду. Они вас волнуют не больше, чем меня – ваши. Но я, как и он, считаю нужным вытянуть из вас нужную информацию. И предпочел бы, чтобы это прошло без лишней грязи. Мне действительно не особенно хочется разыскивать медицинский набор и объяснять, каким скальпелем что удобно делать. Вы же не дура и не совсем сумасшедшая. Вы уже мертвы. Все, полковник, вас уже нет. Дальше ничего не будет. Вообще ничего, если только вдруг в мире не существует вашего нордэнского рая, что маловероятно. От вас ничего не зависит. Вы никому ничего не должны. Вы все равно расскажете – ну так расскажите, пока вы еще можете говорить, а не хрипеть.
– Пошел ты, – выдала Дэмонра свое обычное пожелание.
– То, что вы из тех, кого легче заставить кричать, чем говорить, еще не значит, что вы унесете с собой свои секреты.
– Знаете что? Идите и напоите уже эту свинью. Вы так красочно живописали мне мои перспективы, что я жду не дождусь их увидеть.
Вероятностник вздохнул и хрустнул пальцами.
– Полковник Ингрейна. Мне кажется, ваша предыдущая жизнь дает вам право на достойную смерть. В том, чтобы захлебнуться собственной кровью или рвотой, ничего достойного нет. Я даю вам три часа на размышления. Это восьмая часть времени, которым мы располагаем. Это очень много.
«Восьмая часть. Значит, двадцать четыре часа, сутки. Но до Снежной – двое суток. Они намерены прикончить меня, не доезжая до туда почти полпути».
– В конце концов, если вы все расскажете, я просто сделаю вам укол. Вы заснете и ничего не почувствуете. Тогда все люди, которые сейчас едут с вами в одном поезде – кочегар, машинист, помощник машиниста, два десятка солдат – это мальчишки, обычные деревенские пацаны, полковник Дэмонра, а не кто-то вроде Вальтера и меня – останутся живы. В противном случае они все умрут. Если вы все спокойно расскажете, у вас просто остановится сердце – это не больно. Если нет – ваш труп придется прятать очень хорошо. Крушение поезда и падение его с моста – удобная возможность спрятать тело, которое изуродовано практически как угодно. Вас вообще может унести течением, под какой бы елкой мы ваши ошметки ни закопали. Ваша жизнь – и две дюжины чужих жизней. Думайте хорошо, это чистая математика.
– Знаете, я вот вас слушаю, слушаю. Вы не просто ублюдок. Вы еще и недоучка. Человек, превосходивший вас на голову, говорил мне, что такой математики нет, и относительная ценность жизней не считается в принципе.
Маг поднялся:
– А он говорил, что это так не потому, что мы все уникальны, а потому, что мир одинаково срать на нас хотел и мы тут как бы пролетом? Нет? Ну ладно, считайте себя уникальной несгибаемой героиней и защищайте справедливость, пока можете. В любом случае, у вас есть три часа. Потом Вальтер начинает развлекаться, а я – колоть вам наркотики, чтобы вы вдруг не пропустили ничего интересного. Ставлю на то, что вы заговорите максимум на пятнадцатый час, либо сдохнете. Правда, сдохнуть без пользы для дела я вам все равно не дам, сами понимаете – служба.
Дэмонра, снова свернувшись на полу, смотрела, как в незаделанных щелях под потолком вагона мелькают ветви и холодновато-голубое небо. Колеса мерно отсчитывали ее жизнь назад, от армии – к институту, от института – к гимназии, от гимназии – к маме и папе, которые от нее еще ничего не ждали и еще умели улыбаться, к маленькому, но очень гулкому колоколу, звонившему в серых небесах, к полкам в парадной форме, идущим мимо балкона их дома под звуки победного марша – самому первому и самому яркому воспоминанию, которое, наверное, в итоге и сделало ее жизнь такой, какой она была.
В пяти сотнях километров от несущегося через тайгу поезда, в крошечной заимке, почти вкопанной в мерзлую землю и укрытой мхом, пятеро человек тоже считали минуты, только для них время еще шло вперед.
