Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 86 (всего у книги 95 страниц)
Возможно, это имело какое-то значение и следовало сказать об этом Наклзу.
С другой стороны, стояла глубокая ночь, Марита оббила все коленки, замерзла и хотела спать. К тому же, ее задание формулировалось просто – отвлечь солдат. Больше от нее ничего не требовалось. Нет, если бы она могла рассчитывать хотя бы на кружку чая или – невозможная роскошь – тарелку супа в доме Наклза, она, конечно, не поленилась бы сейчас пройти половину города и предупредить его о лишнем вагоне, хотя бы просто на всякий случай. Но на человеческое обращение и благодарность уповать не приходилось, а еще раз услышать о чем-нибудь таком, что, по мнению этого хорошо одетого господина, «сообразно ее профессии» Марите удовольствия бы не доставило.
В конце концов она решила, что сделала ровно все, что от нее просили, а с проститутки больше и не требуется. Тем более, что полсотни марок Наклз ей и так сунул, разумеется, не сопроводив это ни «спасибо» ни «до свиданья». И, конечно, не преминул перед этим надеть перчатки.
7
План Магды, если это чудовищное переплетение недоразумений и надежд различной степени наивности следовало так называть, подходил к своей решающей стадии. «Боевиков» она набрала – ими выступали Эрвин Нордэнвейдэ, Витольд Маэрлинг – больше похожий на собственный труп, потому что романтичное определение «тень» явно не подходило к человеку, который, похоже, заимел привычку нюхать кокаин – и памятный магу по прямо-таки отличному удару правой Гюнтер Штольц. С жандармом она тоже договорилось, а Эрвин договорился с проституткой, так что и поезд Наклзу удалось посмотреть, конечно, довольно быстро и бегло, но лучше, чем никак. Чтобы сообразить, что у означенного состава прямо-таки ошеломительно высокие шансы взорваться ко всем бесам, даже этого беглого осмотра вполне хватило. Маг, вернувшись домой, сделал чертеж по памяти. С малопонятным и еще менее приятным Каем, который поехал бы в дальние дали, тоже, вроде бы, проблем не возникло бы. Оставалось разобраться с некромедиком. Обычно Наклз работал без него, но это был явно не тот случай, когда он мог позволить себе рискнуть. Тем более, что Сольвейг вроде как согласилась. Хотя по понятию Магды Карвэн и Марита, которую фактически использовали втемную, тоже согласилась. Наклз дал ей пятьдесят марок, потому что больше ничем помочь не мог. На то, чтобы провести остаток жизни в уюте и тепле, этого бы с лихвой хватило. А уж приличные случаю объяснения и извинения Магда предоставила бы после его смерти самостоятельно.
Сольвейг Наклз знал не слишком хорошо, но лучше, чем хотелось бы. Эта не отягощенная хорошими манерами и чувством такта женщина, к тому же дымящая, как паровоз, явно не относилась к тем, кого можно использовать без их согласия. Следовало понять, а чем же будут расплачиваться с ней. Это была не безродная проститутка, не рэдский кровосос на голодном пайке, даже не внезапно лишившийся родителей дурень-кокаинист, не армейская нордэна, с заметаемой белой метелью пустой черепной коробкой, и не ее рубака-приятель с большим палашом и скудным словарным запасом. А вполне себе обеспеченная женщина, имеющая семью, дом и в целом благополучное, если сбросить со счетов бушующую во Мгле бурю, будущее.
В конце концов, в отличие от Магды, Зондэр и Кейси, Сольвейг с Дэмонрой не училась и не служила. Хотя нелицензированные на территории материка лекарства по просьбе последней Сольвейг ему исправно поставляла за очень символическую, для такого риска, плату. Пожалуй, перед тем, как оказаться в ее надежных руках в бессознательном состоянии, следовало прояснить кое-какие вопросы.
Полное отсутствие воображения у Наклза окупалось почти фотографической памятью, так что дорогу до жилища Сольвейг Магденгерд он представлял хорошо. Время близилось к восьми вечера, а потому маг рассчитывал застать ее дома и не ошибся. Он едва успел позвонить в миниатюрный колокольчик, патриотично раскрашенный в черный и белый цвета, как дверь отворилась. На пороге стояла хозяйка и смотрела на гостя без тени улыбки.
– Добрый вечер. Миледи Магденгерд, могу я с вами поговорить?
Сольвейг сдвинула тонкие брови, нарисованные очень аккуратно и по последней калладской моде – в ниточку. Меньше всего на свете эта изящно одетая и тщательно накрашенная дама походила на человека, готового принять участие в заговоре. Насколько Наклз знал, обычно верность заговорщиков была обратно пропорциональна количеству того, что они могут потерять. Идея втягивать Сольвейг Наклзу не понравилась с самого начала, но Магда ей верила. Магда, впрочем, могла бы поверить и в синюю поющую траву, но Эрвин Нордэнвейдэ, знавший о личности некромедика, тоже не возражал. А забитый, но довольно бодро для своего печального положения огрызающийся порфирик мало походил на наивного идеалиста. Скорее всего, его доверие имело гораздо более земные причины и, вероятно, миледи Сольвейг попросту оказалась замешана в тех же подвигах, что и вся прочая Ломаная Звезда. Хорошего в этом мало, однако ее мотивы становились понятнее. Нет, Магда бы не стала шантажировать подругу, но в случае провала от допроса с пристрастием никто, кроме Наклза, застрахован не был.
А вот дальше приключился большой конфуз, которого маг предвидеть не мог, а проверить – не догадался. Дымящая как паровоз нордэна вроде бы современных нравов внезапно оказалась не только женой, но и матерью. Северные боги изрядно пошутили.
– Георг, милый, ты не мог бы взять детей и подняться наверх? – безмятежно поинтересовалась Сольвейг вполоборота. Видимо, ответ «нет» не предусматривался.
– Агнет, Ингрид, наверх, – послышался спокойный мужской голос, а затем раздался звук шагов и тихое поскрипывание ступенек. Сольвейг отошла с прохода не раньше, чем ее дети оказались наверху.
Светло-голубые глаза сузились в щелки:
– Добрый вечер. Проходите. Долго же вы шли.
– Я не знал, что у вас есть дети, – честно сказал Наклз, стоя в дверях. Он лихорадочно вспоминал, есть ли у него другие знакомые, на которых можно переложить работу медика. А еще ему захотелось отправиться к Эрвину, надавать ему затрещин и доступно объяснить кровососу, что втравливать в политику семейных людей – последнее дело. Ну и Магде объяснить примерно то же самое, только без рукоприкладства. – Я, пожалуй, пойду. Дайте мне вашу знаменитую обезболивающую мазь, чтобы мой приход не выглядел странным. Извините меня, госпожа Сольвейг. Доброго вам вечера.
– Не стоит рубить с плеча, – суховато сообщила нордэна, приглашающее кивнув в сторону коридора. – Вы пришли за тем, за чем пришли. Мои дети не имеют к этому ни малейшего отношения. Хотя, должна сказать, при таких принципах из вас получится отвратительный заговорщик, – совсем тихо добавила она, плотно закрыв дверь. Указала в сторону освещенной комнаты, скорее всего, гостиной. Наклз повесил плащ на крючок, разулся, оценив чистоту полов, и проследовал за женщиной.
Гостиная мага несколько удивила. В доме двух медиков он ожидал увидеть идеальный порядок, мало чем уступающий армейскому, а нашел совершенно по-деревенски уютную комнатку с вышитыми подушками и цветами на подоконнике. В глубоком кресле спала раскормленная рыжая кошка, невнятно посапывая и пофыркивая во сне. В тусклом свете поблескивали хрустальные бокалы в серванте. На столе лежала кремовая скатерть с розовыми розочками понизу. С гостиной Сольвейг можно было смело писать иллюстрацию к тому, что такое провинциальный домашний уют. На столе даже остались карты, видимо, когда он позвонил, шла игра в вист.
– Вам принести чаю или обойдемся без прелюдий? – Сольвейг мигом разбила сложившуюся в голове Наклза картинку счастливой семейной жизни.
«Дракон», – мысленно оценил даму Наклз. Дракон оказался не огнедышащий, а холодный, как калладская зима, и столь же приятный. Маг мысленно подивился, как такая женщина вообще могла оказаться замужем. И, главное, зачем.
– Без прелюдий, – в тон ей ответил Наклз. Голубые глаза блеснули.
– Отлично, – энергично кивнула она и опустилась в кресло. – Присаживайтесь. Итак, план у вас, я так понимаю, уже есть? Магда вообще с юности любила сказки. Чем меньше я о нем буду знать, тем меньше смогу выболтать на допросе. Давайте к делу. Какая роль отводится мне?
– Сиделки, – усмехнулся Наклз. Кошка им отчего-то заинтересовалась, и теперь рассматривала одним хищным золотистым глазом. – Но, чтобы пойти на виселицу, вам и этого хватит, вы ведь понимаете?
Женщина поправила и без того идеально лежащие кудряшки и пожала плечами:
– Разумеется, понимаю. Я, знаете ли, не институт Благонравных дев окончила, а биологический факультет Калладской государственной академии. К тому же, вовсе необязательно иметь юридическое образование, чтобы угадать, как государство обойдется со своими врагами.
– Самое могущественное государство в обитаемом мире, – внес ясность Наклз. – Не боитесь?
– Боюсь, – кивнула нордэна. – А от этого теперь есть какой-то толк?
– Вам-то не обязательно ввязываться.
Сольвейг тихо, мелодично рассмеялась.
– Ах, прелесть-то какая. Вы так любезны, что лично выдаете мне индульгенцию? А если моя мама на том свете не посчитает ее законной, тогда что? Магда назвала бы это емким словом «косяк», если не чем еще более емким. Мессир Наклз, позвольте я не буду рассказывать вам о тонкостях нашей веры. Это долго и скучно. В качестве резюме примите тот факт, что возможный гнев кесаря меня не волнует. Половина моего капитала давным-давно на Дэм-Вельде. Детей я туда уж как-нибудь да переправлю. А сама стану делать то, что считаю нужным делать. Без благословления от кесаря и индульгенции от вас. Вы, Наклз, не бог.
– Ваш муж, надеюсь, разделяет ваши широкие взгляды?
– Не язвите, Наклз, такому безнадежному сухарю как вы это до крайности не идет. Мой муж – мое дело, и вам морду бить он не станет. Бить магов вообще неспортивно. Итак, вот теперь мы точно покончили с прелюдией. Я правильно понимаю, что сиделка понадобится вам?
– Именно так.
– Прекрасно. Считайте, сиделка у вас есть.
Увы, прекрасно все еще пока не было. Наклз приступал к самой скользкой части разговора.
– Чрезвычайно благодарен, миледи Сольвейг. Не сочтете за грубость, если я попрошу вас показать диплом?
Сольвейг усмехнулась:
– Сочту за наивность. Последний раз я его показывала кому-то еще при устройстве в госпиталь имени Герхарда Гессэ, не скажу вам, сколько лет назад. Сейчас диплом валяется где-то на чердаке. Если его еще не сожрали мыши, потому что Мелисса, скотина ленивая, их не ловит. Вы настаиваете, чтобы я пошла и раскопала этот реликт?
– Да.
– Вместе со вкладышем, конечно?
– Да.
Кошка тяжело спрыгнула с кресла, подумала немного и, все так же пофыркивая, влезла на колени к Наклзу. Маг протестовать не стал и рассеянно погладил длинную рыжую шерсть. Чихнул. Мелиссу это не смутило. Она утробно замурчала, потопталась несколько секунд и завалилась на бок.
– Хм, интриганка, – оценила маневр кошки Сольвейг. – Но не верьте ей, Наклз, она бессовестно выпускает когти, как только гость решит, что ее очаровал.
– Я не склонен к таким лестным для себя выводам.
Очаровал Мелиссу фон Мглы, оставшийся после встречи на кладбище, а вовсе не чихающий на нее маг.
– Похвально. Итак. Диплом.
– Именно. Мне бы очень хотелось знать, кому я доверяю жизни своих друзей и мою собственную.
Сольвейг широко улыбнулась. Без капли тепла.
– Чушь собачья, – припечатала она. – Какая конспирация, Наклз! Можно подумать, что ваш бред во время пневмонии слушала не я, а добрые Заступники. И уколы, надо думать, тоже они вам кололи, не говоря уже о прочих менее приятных надобностях. Вы могли бы просто спросить меня в лоб, говорю ли я на рэдди. И я бы ответила, что у меня по языкам всегда было, гм, «весьма слабо» и то только потому, что я по молодости умела строить преподавателям глазки. От рэдди я с большим удовольствием отказалась на третьем курсе и до сих пор ни разу об этом не пожалела. Я врач, а не переводчик. Сейчас я знаю пару названий трав на рэдди. Но разговорным языком не владею. Вас это, я так понимаю, устраивает?
Наклз скрестил руки на груди и кивнул:
– Абсолютно верно.
– Мои «весьма слабо» по каким-нибудь еще общим дисциплинам вас интересуют? Давайте я сразу сознаюсь, что трижды заваливала философию, пока не догадалась сходить с доцентом в ресторан.
– Нет, такие подробности меня не интересуют.
– Вы меня заинтриговали, – фыркнула Сольвейг. – Однако тут у нас получается любопытный гибрид медицинской тайны и тайны исповеди. Впрочем, дело ваше. Не сочтите за бестактность, Наклз, а как же вы ходите во Мглу обычно? Ведь тот, кто держит страховку, слушает ваш бред, нет? Или вы принципиально доверяете свою драгоценную жизнь только неучам?
– Нет. Я обычно спускаюсь один. А когда еще состоял в штате при полку – да, старался избавиться от слишком умных некромедиков. Есть такое профессиональное поверье, умный некромедик – мертвый маг. Но тут у нас особенный случай. Если я умру, любой идиот догадается проверить, что же это такое любопытное я пошел делать. И операция может провалиться, даже если ее начало пройдет успешно. Допустим, если станут прочесывать узловые станции. Вот поэтому вам придется меня откачать, чтобы я прожил еще хотя бы недельку, а там их уже будет – ищи-свищи. Это все, что от вас потребуется, миледи Сольвейг. Ничего более.
Сольвейг поднялась из кресла, прошлась по комнате, замерла напротив Наклза и поджала губы:
– Что ж, Наклз, я все поняла. Я на ваши вопросы ответила. А теперь вам придется ответить на мои. Ответить честно, потому что от этого, по вашему же меткому замечанию, будет зависеть ваша жизнь, жизни тех, кого мы спасаем и тех, кто спасает, а также моя. Вам это понятно?
– Разумеется. Слушаю вопросы.
– Медицинская тайна и все такое прочее, разумеется, обещаю и клянусь сохранять конфиденциальность, – фыркнула женщина. – Как у вас с печенью дела обстоят, Наклз?
Маг понял, что его ждет допрос. Суровый и беспощадный, в славных нордэнских традициях. И это был тот редкий случай, когда врать не стоило. Наклз вздохнул:
– Лучше, чем у большинства моих коллег. По крайней мере, о ее существовании я пока знаю из анатомических пособий, а не по собственному горькому опыту.
– С сердцем?
– То же самое.
– Так не бывает. Человек, у которого есть хотя бы десяток спусков во Мглу, не может быть здоров как бык.
– Я не сказал, что здоров. Я сказал, что у меня не болят сердце и печень. Разве что на мигрень пожалуюсь, если настаиваете. Еще мне не нравится ваш климат, и каждую весну я валяюсь в постели с жутким кашлем, но это к делу отношения не имеет.
– Блестяще. Мне это очень помогло, – едко отозвалась Сольвейг. – Сейчас пропишу микстурку от кашля и в рай! Едем дальше. Сколько спусков во Мглу уже сделали?
– Не знаю. Не меньше двух тысяч.
Сольвейг присвистнула.
– М-да, Наклз. Все мои академические знания говорят о том, что вы уже мертвы. Но для трупа – уточняю, только для трупа – вы неплохо выглядите. Более двух тысяч. Специализируетесь на защите текущих вероятностей или построении новых? Впрочем, глупый вопрос. Защитники гражданство дольше зарабатывают и, как правило, до него не доживают. Итого, разрушитель. Класс?
– Второй.
– А на самом деле?
– А на самом деле не проходил вашей аттестации.
– Имперскую проходили, – оскалилась Сольвейг. Наклзу только и осталось, что губы поджать:
– По документам – второй.
– Мне вам справку к больному месту, если что, приложить? «По документам»…
– Да не знаю я! Не до того было. Купил второй, это было удобно.
– Хорошо выкрутились. Только не выкручиваться надо, а правду говорить, мне-то набрехать дело нехитрое, а вот есть у нас одна знакомая старушка с косой, от которой хрен отбрешешься… Дозу рассчитывать буду я. Нет, Наклз, это не являлось вопросом. Я не очень люблю, когда люди умирают у меня на руках. При моей профессии это неизбежно, но я не вижу смысла лишний раз рисковать своим душевным равновесием.
– Тогда можете считать меня разрушителем второго класса.
– Почему не первого?
– А вы что, правда знаете, как откачать разрушителя первого класса? – в свою очередь не без яда поинтересовался Наклз. – Про такое, извините, только в бульварных романах пишут. Там у вероятностников еще часто бывает шикарный внешний вид и страстное влечение к земным радостям. То есть все те вещи, которых в жизни у нас обычно не наблюдается.
Глаза Сольвейг сверкнули:
– Моя мать, чтобы вы знали, «откачивала» Квестиала Мертея после Саллежского землетрясения, – довольно резко заявила она.
– Насколько мне известно, Мертея не откачали, – парировал Наклз.
Квестиал Мертей считался лучшим из магов, когда-либо работавших на Каллад. По иронии судьбы он был полукровкой рэдско-виарского происхождения, который в свое время чудом выжил при очередной этнической «чистке». Большую часть своей недолгой жизни будущий великий маг подметал улицы и мыл паровозы. Квестиал являлся идейным противником насилия и вообще любого вмешательства в естественный ход вещей. На тридцатом году жизни его мировоззрение, которое Дэмонра и прочие нордэны сочли бы трусливым и безответственным, получило серьезный удар: горцы перешли Враний хребет, или Кемен Сулл, и ворвались на равнину Виарэ. Масштаб резни «неверных» впечатлил даже ко всему привычных калладцев, которых после битвы на Моэрэн, по идее, удивить не могло уже ничто. Горская армия, вооруженная на деньги Аэрдис, прошлась по цветущей Виарэ как нож сквозь масло, убедительно доказав, что «средневековые зверства» – это счастливый вчерашний день по сравнению с тем, до чего может додуматься житель «просвещенного» столетия. Развешанные на фонарях десятью годами позже рэдские инсургенты на фоне заживо закопанных в землю или сожженных прямо в церквях виарцев всех возрастов выглядели почти иллюстрацией кесарского милосердия к врагам. Калладские добровольцы погрузились в эшелоны и – за компанию с будущими и нынешними рэдскими инсургентами, что характерно – поехали воевать за чужую свободу. И воевали хорошо, несколько раз умыв горцев кровью настолько качественно, что те спешно признали тогдашнего императора Аэрдис воплощением Провидца на земле, лишь бы помог пушками и винтовками. К сожалению, долго бить горцев калладцам, рэдцам и виарцам не дали, потому что сильная кесария, продвинувшаяся на запад, не была нужна ни Аэрдис, ни Эйнальду с Эфэлом. А в Эфэле уже тогда лежали деньги некоторых калладских сановников. Тут-то и всплыли экономическая и политическая составляющие проблемы, так что благородный порыв оказался задушен практически на корню. Кесарь из столицы пригрозил пальцем особенно ретивым генералам и приказал выметаться из Виарэ, предварительно объявив восточный ее кусок зоной исконно калладских интересов. Восточный кусок, впрочем, не возмущался. Вымелись не все, но большинство, с наградами и лаврами героев. Меньшинство, тут же квалифицированное кесарем как наемники виарской короны, осталось, потому что уже второй год поливало своей и чужой кровью выжженную войной землицу, а добро и справедливость все как-то не всходили. Но большая часть бывших волонтеров все же убралась по домам, а оставшиеся скорее партизанили, чем воевали, на пару с непримирившимися виарцами, которым не повезло родиться в северо-западной части страны. Горцы их колошматили из имперских винтовок и, наверное, тем бы дело и закончилось, но отряд, к которому мобилизованный Мертей прибился в качестве сопровождающего, драпал мимо деревушки, где маг имел несчастье появиться на свет тридцать один год назад. После увиденного там он, вероятно, понял, что для ненависти к врагам патриотизм совершенно не обязателен.
Мертей погиб через два года после начала кампании. С собой он забрал не меньше трети горской армии, а заодно несколько изменил физическую карту мира, расколов Враний хребет лишним ущельем. Политическую карту мира он изменил еще более радикально. Война за северо-западную Виарэ с горской Сеали, и поддерживающими ее империей Аэрдис, Эфэлом и Эйнальдом во имя блага чужого народа – это было одно. Практически уничтоженная горская армия, в которой после взрыва не осталось ни единой пушки, а также ни малейшего желания нести волю Провидца – в родные бы горы убраться – и заодно Аэрдис, Эйнальд и Эфэл, которые горазды спонсировать войны, но сами драться не любили, не умели и не хотели – это уже было совсем другое. Братская дружба калладского и виарского народа после кульбита Мертея нарисовалась внезапно, но очень ярко и красочно.
Аэрдис получил крайне болезненный удар по самолюбию, горцы – не только по самолюбию, а виарцы вот уже тридцать с лишним лет считали калладцев своими добрыми друзьями, весьма дешево продавая им хлеб. Дело вполне могло бы ограничиться грошовым памятником удачливому герою, как это обычно делалось, но в отряде с Мертеем оказалось аж три нордэна, увидевших, как на месте горного пика не осталось ничего. На этот народ всегда было бесовски сложно произвести впечатление, однако, уж если это каким-то чудом удавалось, они на малом не успокаивались.
Кесарь Эвальд в безответственной, хотя и полезной выходке мага, не нашел ничего такого, за что стоило бы выдать посмертную награду. Награду при жизни получило несколько генералов, которые сопроводили в горы остатки армии Сеали, в бой, впрочем, не вступая. Зато весьма показательно и решительно.
Нордэны на Дэм-Вельде, как водится, посовещались, подрались, выпили, да и признали безродного мойщика паровозов равным своим богам. Отлили в его честь шестнадцатый колокол и повесили над морем, дожидаться Последней битвы. Тогдашний кесарь, мягко говоря, несколько удивился такому поведению нордэнов. За пять сотен лет живым богом они объявили только одну чистокровную калладку, причем безграмотную крестьянку, двух нордэнов, одного имперского генерала и вот наконец – полукровку рэдско-виарского происхождения. Эвальд Зигмаринен, аккуратно намекнул тогдашней Наместнице Дэм-Вельды, Рэдум Эстер, что странно приравнивать к богам человека, который этим богам даже не поклонялся. По легенде, на это Эстер совершенно спокойно ответила: «Зато он делал за них их работу». Зная нордэнов, Наклз полагал, что она объяснила свою позицию по данной проблеме грубее и конкретнее. Но суть, скорее всего, была именно такой.
Так в столице появилась аллея Квестиала Мертея и традиция оставлять свечу на подоконнике в годовщину гибели мага, которой так гордилась Дэмонра, неумело вербуя его в калладское светлое будущее двенадцать лет назад. Ну и, конечно, дешевый хлеб, который со дня на день закончился бы.
Сольвейг нахмурилась:
– Мертея откачали. Правда он застрелился, как только пришел в сознание и сумел отослать всех прочь. Моя мать учла допущенные ошибки. С тем, чтобы я их не допустила. А вот кандидатскую писать она передумала. Поэтому о том, как привести в себя разрушителя первого класса, сейчас действительно рассуждают только в бульварных романах. Причем люди без медицинского образования, что характерно.
– Извините. Этого я не знал.
– Этого никто знать и не будет. Богам, знаете ли, не пристало вышибать себе мозги, будучи под тяжелыми наркотиками. А теперь, прошу меня извинить, мне следует подготовить все необходимое. Если не возражаете, выходить во Мглу придется отсюда. Вообще это была форма вежливости, конечно, возражайте, если хотите, но сделаем именно так. Будет довольно странно, если жандармы как-нибудь темной ночкой застукают меня в вашем доме. Вот уж с моей стороны точно будет крайне глупо объяснять про внезапно вспыхнувшую великую любовь. Вы Георга видели? А вот они и его видели, и вас видели. Так что не поверят. Уж лучше вы как-нибудь придете нелегально таблеток достать. Как скоро, кстати, ждать бури?
– Дня через три. Боевая часть уже отбыла, они попробуют перехватить ее перед одним из мостов по пути следования. На севере расписание, конечно, соблюдается из рук вон плохо, но минимум три дня у нас есть.
– Ладно, Наклз, я поняла. Что могу вам сказать. Кушайте конфеты, пейте вино, сходите в бордель и напишите завещание, если вдруг еще этим не озаботились. Малышке-ветеринару сердечный привет. Если еще раз скажет, что сорванная кожа у нее на башке – неудачная пытка застрелиться в правый висок с левой руки по касательной – сдайте ее в психушку, что ли… Ну, Наклз, храни вас хоть Создатель, хоть наши боги, ну хоть кто-нибудь.
– Еще пара слов и я подумаю, что вы растроганы.
– Не переживайте, Наклз, ваше непобедимое обаяние и манера общения губят такие чувства в зародыше. В общем, до скорой встречи.
8
Генерал Рагнгерд, что о ней ни болтали в свете, скандальной женщиной не была. Нрав она имела крутой, но неуправляемость и жестокость молва сильно преувеличивала. Например, она могла съездить по лицу офицерам, за что потом стрелялась и получала выволочки, но никогда и пальцем не тронула нижние чины. Нижние чины не могли ответить, и эта мысль, видимо, как-то останавливала тяжелую мамину руку. Дэмонра, конечно, видела мать куда реже, чем сослуживцы, но в ее памяти она как раз осталась женщиной, предельно далекой от любви к скандалам и выяснениям отношений. Честно сказать, большую часть времени, когда они все же пересекались в доме, Рагнгерд казалась даже менее эмоциональной, чем от природы суховатый отец. Нет, у нее приключались не вполне понятные вспышки ярости, предсказать которые казалось так же сложно, как падение звезды в августовском небе, но они чаще были направлены на мужа, сопровождались битьем фамильного фарфора и проходили за закрытыми дверьми. Дэмонра еще в детстве заметила, что мать их с Вигнандом не то чтобы побаивается, но держится так, словно ей не вполне уютно. Она предельно аккуратно подбирала слова, разговаривая с ними, не касалась политических реалий менее чем столетней давности и оживлялась лишь тогда, когда речь шла о доблести калладского оружия или нордэнских легендах. Даже в том, как она подставляла щеку для ритуального поцелуя на ночь, чувствовалось, что роль ей непривычна, так что сперва Вигнанд, а затем и Дэмонра довольно быстро отучились залезать к ней на колени и просить рассказать сказку.
Глупо было думать, что мать их не любила. Просто, так уж повелось в их семье, что старшее поколение считало теплые слова чем-то не вполне приличным в хорошем доме. Отец, видимо, полагал, что это разбалует детей, а Рагнгерд вообще не умела их подбирать. Неудивительно, что из родственников Дэмонра больше всех любила брата. Вигнанд, старше нее на три года, казался бесконечно умнее, лучился добродушием и всегда с готовностью вступался за сестру, от которой родители всегда ждали большего, отец – с легким снисхождением, которое выглядело обиднее любого презрения, мать – с холодным любопытством.
Даже тот факт, что природа, словно в насмешку, отдала всю семейную красоту брату, хотя она куда больше пригодилась бы сестре, все равно не помешал Дэмонре обожать Вигнанда. К нему она бегала со всеми своими радостями и печалями, даже когда ей уже стукнуло четырнадцать, и вообще всегда видела в нем рыцаря без страха и упрека. Но однажды рыцарь очень сильно ошибся.
Мама, как назло, вернулась из очередной командировки в самое неподходящее время. Наверное, не будь ее дома, Вигнанд и отец разрешили бы вопрос с, в сущности, не слишком значительным для их семейного бюджета карточным долгом быстро и по-мужски. Ну, поджал бы отец тонкие губы, прочитал нудную мораль, да и заплатил бы. Рагнгерд не то чтобы отличалась скупостью – уж скорее она была расточительна, а если еще точнее, то она вообще плохо представляла себе стоимость денег. Она умела переводить их в провиант, в патроны, при надобности – в керосин, но совершенно не воспринимала в их натуральном виде, что выглядело даже немного смешно. Вряд ли ее привели в такую ярость сто двадцать пять просаженных за карточным столом марок. Скорее ее взбесило то, что свою военную карьеру сын начал не с креста за мужество и даже не с дуэли, а с долгов. Тем более, долгов, о которых она узнала не от сына, а от начальника полка, предупредившего ее по старой дружбе и лично покрывшего проигрыш Вигнанда.
Гроза бушевала в гостиной, а Дэмонра как мышка сидела в соседней комнате, почти спрятавшись за креслом. Молнии материнского гнева, по счастью, не били сквозь стены, но от его громов звенели люстры. Обычно довольно тихая Рагнгерд орала во весь свой командный голос, нисколько не стесняясь слуг.
Вигнанд слушал спокойно и не огрызался очень долго. Он вообще был добрым молодым человеком и старался как можно меньше огорчать свою и без того потрепанную жизнью мать. Но Рагнгерд умела бить людей по самолюбию даже лучше, чем по лицам, так что через четверть часа своего добилась – Вигнанд огрызнулся.
И огрызнулся очень плохо.
– Мне любопытно, в конце концов, как то, что ты проиграл чужие деньги и поставил пятно на репутацию полка, соотносится с твоей честью? – уже, наверное, раз в пятый презрительно поинтересовалась Рагнгерд.
От ответа брата, пусть и в форме вопроса, у Дэмонры волосы дыбом встали, потому что Вигнанд тем же тоном, что и мать, поинтересовался:
– А как развешанные на фонарях рэдцы соотносятся с твоей?
Дэмонра кубарем выкатилась из кресла и метнулась в гостиную, сообразив, что сейчас будет что-то страшное.
Когда она распахнула двери, Рагнгерд, без кровинки в лице, уже держала Вигнанда на мушке. И рука у нее не дрожала, только костяшки были совсем белые.
Дэмонра молча кинулась к брату и схватилась за него, стараясь оказаться на линии огня. Она почему-то не сомневалась, что Рагнгерд выстрелит. Мать, конечно, не была сумасшедшей, но существовали вещи, на которые она реагировала не как нормальный человек. Усмирение Рэды как раз входило в число этих вещей.
– Солнышко, отойди, – ломким голосом сказал Вигнанд, пытаясь оторвать от себя руки сестры и разворачиваясь спиной к матери. – Выйди за дверь, не на что здесь смотреть. Мы не ссоримся, выйди.
– Мама, мамочка! – впервые за последние лет, наверное, семь пробормотала Дэмонра. – Мама, не надо.
Рагнгерд дернулась, как человек, который проснулся от резкого звука, еще секунду мерила детей взглядом, а потом медленно опустила пистолет. Поставила на предохранитель. Положила на тумбочку. Глотнула воды прямо из графина.
Вигнанд, наконец, вывернулся из хватки сестры и теперь подталкивал ее к двери.
– Иди, у нас с мамой разговор. Не для твоих ушей. Иди.
– Нет, стой, – ровным, каким-то деревянным голосом сказала Рагнгерд. – Он как раз и для твоих ушей тоже.
Дэмонра замерла почти в дверях. Вигнанд пытался ее выпроводить и на всякий случай прикрывал плечом. Рагнгерд отошла к роялю и что-то чертила на его крышке, глядя не на детей, а в пространство.
