Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 69 (всего у книги 95 страниц)
«Да нет, это меня сейчас, похоже, уволокут».
– Не ори, голова болит, – Эдельвейсу оставалось только молиться, чтобы голос у него звучал не так деревянно, как ему казалось. – Идти можешь?
– Я вроде не дама, чтоб меня на руках несли, – фыркнул тот. – Хотя паршиво. С моей стороны будет очень смело попросить тебя подтолкнуть каталку?
Ситуация становилась критической. Ответ «нет», скорее всего, дал бы твари понять, что Эдльвейс догадался, если доппельгангер до сих пор этого не понял. При ответе «да» пришлось бы встать, пройти два метра, обойти тварь и взяться за спинку коляски. Сделать это так, чтобы ни разу не взглянуть на мага, и при этом не выдать себя, опять-таки, было невозможно.
«Шах и мат».
В коридоре раздались быстро приближающиеся шаги. Какие-то странные. Эдельвейс почти сразу сообразил, что человек бежит.
«Спасен».
Нужно было только успеть как-то достать пистолет и выстрелить с левой руки. Тварь бы отвлеклась на звук, потому что к ней, возможно, бежал второй живой футляр. Потенциально менее опасный просто по той причине, что сына хозяина дома станут искать тщательнее, чем других.
Кто бы там сейчас ни вошел – доктор, сторож или сам Создатель – Эдельвейс должен был немедленно пристрелить его к бесам, а потом для верности раскроить голову и желательно – сжечь остатки, напоследок перемешав пепел с металлической стружкой.
Если бы тварь, вырвавшаяся в мир через мага-нелегала, отправилась бродить по городу прямиком из фамильного особняка Винтергольдов, скорее всего, отец проделал бы с сыном примерно те же манипуляции. На данный момент Эдельвейс больше опасался доппельгангера только потому, что гость из Мглы находился ближе. Опасность они с Герхардом Винтергольдом представляли примерно одинаковую.
Дверь резко распахнулась.
Эдельвейс развернулся на звук.
В комнату влетел всклокоченный мальчишка в матроске и застыл, как вкопанный. Дверь с резким стуком ударилась о косяк, а потом раскрылась снова. Второй вбежала запыхавшаяся горничная. Увидев посторонних, она тоже резко остановилась, а потом – узнав хозяйского сына – испуганно склонилась в реверансе.
За спиною Эдельвейса что-то глухо стукнуло.
Скорее всего, это упала на подлокотник голова мертвого мага.
Винтергольд, чувствуя, как по вискам у него катится пот, потянулся к графину с водой.
– Ваше сиятельство, просим прощения, мы не могли знать… Извольте извинить за беспокойство, мы уже уходим, – скороговоркой пробормотала девушка.
Мальчишка, еще не отдышавшийся после бега, пролепетал что-то звонкое и непонятное.
«Никуда вы не уходите».
На карте стояла честь дома Винтергольдов и некоторое количество людских жизней.
Тварь могла прыгнуть только в одного из двоих.
– Феликсу плохо, – тщательно контролируемым голосом сообщил Эдельвейс, глядя на накрахмаленный передник девушки. К счастью, воспитание позволяло ему не смотреть на слуг, говоря с ними. Вот тут ничего подозрительного не было. Он цедил слова так, словно делал вошедшим большое одолжение. – Подайте стакан.
Горничная опрометью кинулась к столику и схватила один.
«Ребенок или женщина, женщина или ребенок?»
Твари из Мглы вели себя убийственно логично. Они не хотели лишних жертв. Значит, они очень разумно подошли бы к вопросу, куда им прыгать.
«Он, конечно, понял. Горничной легче уйти к вокзалу. У ребенка меньше шансов получить пулю от меня в данный конкретный момент».
Последняя мысль решила дело.
Когда женщина брала из руки Эдельвейса графин, он дернулся и немного воды пролилась на пол.
– Уберите, – процедил Винтергольд.
Мальчишка раздражающе маячил где-то сбоку. Очень неприятное было ощущение.
Горничная, бормоча извинения, опустилась на колени и стала быстро вытирать воду платком. Она смотрела только на доски.
А вот мальчик, похоже, смотрел на Эдельвейса.
«Создатель, помоги».
Винтергольд нащупал в кармане револьвер, выхватил его и, не теряя ни секунды, выстрелил навскидку.
Мир словно на секунду оглох, а потом по полу часто забарабанила кровь. Эдельвейс сделал еще один выстрел, на этот раз точно в голову. Легкое тельце развернуло и швырнуло о стенку.
Горничная застыла, как парализованная, потом медленно, словно кукла на шарнирах, обернулась к мальчику и пронзительно закричала.
– Владек!
«Надеюсь, я убил того», – мысли в голове Эдельвейса текли как-то вяло и заторможено, не то что несколько секунд назад, когда он в срочном порядке решал задачку по спасению чести рода и желательно – собственной жизни. До этого дня он стрелял только в вооруженных мужчин.
– Владек!
Горничная на четвереньках метнулась к мальчику. Только коленки о пол простучали.
В обойме оставалось еще пять пуль.
«Ее тоже нужно кончать. Вероятности мало, но…»
То, что следовало за этим многообещающим «но», Эдельвейс обдумать не успел. Еще секунду назад рыдающая женщина обнимала окровавленного мальчика, а уже через секунду в лицо Винтергольду прыгнул труп. Он только и успел, что рефлекторно зажмуриться и выпустить вслепую еще две пули, а потом чудовищный удар перевернул кресло и швырнул Эдельвейса на пол.
Он был почти готов, что сейчас в него вцепятся детские ручонки, но труп почему-то лежал на нем сверху, как труп, без всяких лишних движений. Эдельвейс медленно приходил в себя от удара затылком об пол и вспыхнувшей в обожженной руке боли. А потом случилось то, что должно было случиться.
На грудь опустилась тяжесть, а узенькие ладони с совершенно неженской силой схватили его за оба запястья и заставили развести руки в стороны.
– Открой глаза. Ты уже мертв, сопляк, – спокойным голосом распорядилась тварь.
«Еще бы», – как-то механически и отстраненно подумал Эдельвейс и попытался нажать курок. Тиски сжались еще сильнее. Пистолет выпал и клацнул. В левом запястье тоже что-то хрустнуло.
– Давай по-хорошему.
Эдельвейс решил, что лучше уж будет по-плохому и боднул головой воздух перед собой. Никакого полезного результата, кроме более чем увесистой затрещины, за этим не последовало.
При желании доппельгангер легко мог оторвать ему голову – здесь Эдельвейс не заблуждался. Но теперь единственным шансом твари выйти из дома оставалось перекинуться в хозяйского сына, а два трупа списать на самозащиту. Обляпанная кровью горничная отсюда бы никогда не вышла.
Не дождавшись никакого разумного ответа, женщина молча вцепилась Эдельвейсу в горло. Он зажмурился так, что аж слезы выступили, и отчаянно пытался дышать. Куда там. В ушах шумело, в черноте плавали красные круги, а потом снова хлопнула дверь.
– Что за…? – удивился раскрашенный багровыми пятнами мрак голосом сторожа, а потом хватка на горле Эдельвейса ослабла.
На него неуклюже упало еще одно тело.
Больше всего Винтергольда напугало то, что выстрела он так и не услышал. Он лежал, практически притиснутый к стенке двумя трупами, и плохо слушавшейся левой рукой пытался нашарить на полу упавший пистолет.
– Тебя же просили по-хорошему, – уже баском сторожа посетовал доппельгангер.
«Ни в коем случае не открывать глаза».
Из дома невозможно было выйти горничной в залитом кровью переднике. Но зато вполне можно было выйти сторожем, убившим жуткую тварь и не успевшим спасти хозяйского сына. Какое несчастье.
Эдельвейс как-как втянул голову в плечи и сжался в комок за трупами. Это он проделал очень своевременно, потому что практически в тот же миг грохнула двустволка.
Заряд дроби пришелся большей частью в уже не живые щиты Эдельвейса, но и оставшегося хватило, чтобы снова хорошенько приложить его о стену. На этот раз ребра прохрустели так четко, что этого звука не заглушил даже гул в затылке. Он закашлялся кровью, неловко завалился на бок и все же нащупал пистолет. Толку из этого вышло бы немного, потому что у ружья еще оставался второй заряд. Шаги приближались. Видимо, доппельгангер все же решил обидеться и снести ему голову наверняка. А вернее – просто не хотел оставлять живых свидетелей.
Стремительно приближающаяся свиданка с Создателем пугала Эдельвейса существенно меньше, чем мысль, что именно по его милости только что выползло в мир. Отец терпел Феликса исключительно потому, что после смерти невестки дважды вынимал сына из петли и третий раз, наверное, так делать не хотел. Без нужды отпрыска не нервировал и позволил ему оставить своих немногих сомнительных друзей. Вот и доминдальничал.
Эдельвейс, как мог, сжался за трупами.
Но ударного заряда дроби не последовало. Сухо щелкнул выстрел, почему-то пистолетный. Потом еще и еще. Что-то рухнуло. Эдельвейс, почти теряя сознание, стал поднимать пистолет к виску. Умирать он не хотел, но не видел особенного выбора. Через пару секунд доппельгангер все равно отправил бы его на тот свет. А вот самоубийство, возможно, навело бы людей, которые станут расследовать приключившуюся здесь бойню, на мысль, что последним прыжком доппельгангера стал не он.
Кто-то резким ударом выбил у него из руки оружие и приставил ко лбу еще горячее дуло.
– Попробуешь открыть глаза – мозги вышибу, понял?!
– Френсис?
– Заткнись.
Эдельвейса развернули лицом к стене и несколько секунд крепко держали за руку у самого запястья. Видимо, проверяли пульс. Скорее всего, найти его было несложно, потому что сердце колотилось как бешеное у самого горла.
– Френсис, да пристрелите уже меня, только не трогайте. Болит все…
– Создатель, – пробормотал доктор. – Живы, ваше высокоблагородие, как есть живы!
Эдельвейс, конечно, чувствовал себя как покойник, но спорить не стал.
По полу простучали четкие шаги. Скрипнули сапоги. Эдельвейс все же открыл глаза и обернулся. Из красной мути выступал неясный силуэт в синей форме.
– Полагаю, для лекции по технике безопасности уже несколько поздно, – сухо и недовольно сообщил Герхард Винтергольд. – Благодарю вас, Френсис. Вам, сын, мне сказать нечего…
В этот момент Эдельвейс отчего-то необыкновенно четко представил себе картину со стороны. Четыре трупа вообще, и три – изуродованных трупа, один на другом, из-под завала которых только что вытащили его. Вернее, четыре с половиной трупа, если взять в расчет и его тоже. И все это в комнатушке три на четыре шага, перемазанной кровью от пола до потолка. Пятно от дроби на стене. Доппельгангер, выпрыгнувший из Мглы и отправившийся во Мглу. Темный вечер. Престижный дачный район. Недовольный родитель с выражением суровой укоризны на лице милостиво решает не отчитывать великовозрастного, но вполне бездарного сына прилюдно. Назревает кулуарный разговор.
Даже натуральный доппельгангер не помог ему разминуться с собственной судьбой. Посредственностью был, посредственностью остался.
На этой, как Эдельвейс понимал, вполне истерической мысли он расхохотался и почти сразу потерял сознание.
5
– Ты не был бы так любезен просветить меня, что именно произошло? – вполне светским тоном осведомился Герхард Винтергольд три дня спустя, когда полы и потолки уже отмыли, а страсти улеглись. Родитель, блаженно щурясь на солнце, курил сигару и, видимо, ждал какого-то великого откровения.
Проблема состояла в том, что Эдельвейс не мог ровно ничего сказать на сей счет. Информацией он не владел, а делиться со всесильным батюшкой своими предположениями, надеждами и сомнениями – не хотел. Он и без того знал, что представляет собою позор рода и что таких в хороших семьях вообще топят в младенчестве.
– Вы сами все видели. Полагаю, существенно больше меня…
– Рад, что у тебя хоть на это ума хватило. И я спрашиваю не про этот несчастный случай…
– Ах, это теперь так называется…
– Вообще это называется преступная халатность, которая стоила жизни трем людям, – от такого голоса всем предметам комнаты полагалось покрыться инеем. – Но, если бы я хотел поговорить о твоей безответственности, это заняло бы существенно больше часа. Я не располагаю достаточным временем. К тому же, оно упущено лет пятнадцать-двадцать назад.
Эдельвейс предпочел смолчать.
– На самом деле я спрашивал, что ты выкинул на суде.
– Говорить про защиту очевидно невиновной коллеги, конечно, не стоит?
– Конечно, не стоит. Гимназисты и так уже посвятили тебе целую оду и пару десятков великолепных виршей масштабом помельче. Такого плевка фамильная честь не терпела давно.
Эдельвейс бросил на отца быстрый взгляд и с некоторым облегчением заметил на его губах улыбку.
– Каждое поколение должно превосходить предыдущее. Вы мне сами говорили, что это и называется прогрессом.
– В данном конкретном случае это называется безумием. Ты сам понял, за кого вступился?
Назвать Дэмонру «беззащитной женщиной» язык не поворачивался. Для такого требовалось хорошо набить руку в написании торжественных некрологов, например.
– За подложно обвиненного офицера.
– За человека, которого стоило бы принести в жертву ради общего спокойствия. Пора бы запомнить, что общее спокойствие стоит дороже единичных подвигов. Каждый подвиг, Эдельвейс, это чей-то недосмотр. Когда все идет правильно, людям не нужно совершать невозможное.
Последнее было чуть ли не любимым тезисом Герхарда Винтергольда. Чаще он говорил только то, что в Каллад будут воровать и пить при любом государственном устройстве и подушевом доходе.
– Я бы мог вам сказать, что, когда все идет правильно, людей не казнят за вещи, которых они априорно не могли совершить, но мы ударимся в философию, – нахмурился Эдельвейс. – Поэтому доставлю вам удовольствие и скажу правду: я не собирался ее спасать. Меня заставили.
– Кто?
– А вы не проверили?
– Да, двое наших магов уже проверили, – Герхард Винтергольд едва заметно поморщился. – С тем же успехом, что и Феликс, правда, без столь драматических побочных эффектов. Третьего после этого я решил не посылать. У тебя, я так понимаю, нет идей?
– Я предполагаю, кто мог попытаться ее спасти, и, уверен, его проверили первым.
– Мы вообще ничего не сумели проверить. Но да, я сомневаюсь, что Найджел Наклз хорош до такой степени. Хотя мысль устранить его для устранения связанных с ним сомнений мне, прямо сказать, не чужда.
– То есть дело было не в магии?
– Скорее это значит, что дело было не в Найджеле Наклзе, на которого я сначала грешил и из которого в другой ситуации стоило бы душу вытрясти. Семь лет назад Рейнальд Рэссэ обделал с его помощью несколько очень скользких дел, но доказательств не нашлось. Хороший маг, Эдельвейс, заставит кого угодно сделать что угодно. Другое дело, что профессионалы так топорно не работают. Будь это Найджел Наклз, ты бы сейчас доказывал мне, что восхищался Дэмонрой со школьной скамьи, а предложения ей не сделал только из осознания собственной ущербности. И с самого начала готовился спасать ее любым доступным способом. Мага, который тебя спровоцировал, не было в зале и, скорее всего, не было в регистре, как это ни грустно. Это самоучка. И еще он, я уверен, теперь мертв. Мы имеет очень необычный случай нечитаемой Мглы. Вернее, те, кто ее читают, не возвращаются. И это куда более важно, чем твои ожоги и пару месяцев жизни, которые выгадали для Ингрейны Дэмонры.
– Пару месяцев? – насторожился Эдельвейс.
Герхард Винтергольд посмотрел на него, как на безнадежного обитателя дома скорби.
– Она невиновна в том, в чем ее обвиняют, но ее повесят. Свыкнись, пожалуйста, с этой простой мыслью, тебе не пятнадцать.
– Значит, ее уже списали в расход? – Эдельвейс не то чтобы Дэмону любил или не любил. Социальная несправедливость, о которой так много болтали и писали в последнее время, тоже никогда не вызывала у него особенных эмоциональных всплесков. Но когда фактически преднамеренное убийство женщины – пусть состоящей в армии и мало похожей на воздушное создание в кисейном платье – обсуждалось примерно в том же тоне, каким можно было попросить закурить – вот это ему не нравилось.
– Эдельвейс, я не могу понять, чем ты слушал, но, так и быть, повторю. Они попали в засаду на территории, где до этого уже провели разведку, и разведка эта там никого не обнаружила. Она не обвиняет разведку в некомпетентности, при этом признавая за собою – лично – факт расстрела десяти человек. Тут уж или одно, или другое. Звезду или подвела разведка, проморгавшая врагов в тылу, и тогда они отбивались от противника, или Дэмонра на свой страх и риск угробила мирных жителей, которые, видимо, решили пойти пострелять в косуль из имперских винтовок глубокой ночью. Чувствуешь тонкую стилистическую разницу, как говорят наши друзья-литераторы?
– Кто провел разведку? Кто-то из сторонников «мирного» блока?
Услышав это предположение, Герхард Винтергольд даже курить перестал.
– В такие минуты ты меня огорчаешь. Хоть один военный нордэн стал бы покрывать сторонников Эйвона Сайруса, если бы в обозе просто пропала банка кофе?
– Нет. Скорее всего, доносить бы не стали, но повод для дуэли нашли бы тем же днем. Эдикт кесаря в таких случаях никого не останавливает.
– Именно.
– Так кто провел разведку?
– Не представляю, зачем тебе это знать. Нам просто не повезло, что та разведка провалилась. А эта женщина виновна в другом преступлении, и умрет. Поверь мне, она – теперь наименьшая из наших проблем.
Эдельвейс насторожился. У его отца существовала весьма своеобразная градация понятия «проблема». Для Герхарда Винтергольда все преступления были выбросами статистики, портящими в целом благоприятную картину. Рэдцы с бомбами, как-то пробравшиеся в Каллад, являлись недоглядом пограничников, удачно разорвавшиеся бомбы этих самых рэдцев – профессиональным промахом тайной полиции, жертвы среди калладцев – некоторой неудачей жандармерии, а разносы от кесаря – его личной большой неудачей. Слово «проблема» в устах Герхарда Винтергольда относилось, в лучшем случае, к потенциально готовой вспыхнуть войне.
– Да что она сделала? Это имеет какое-то отношение к белым розам.
– Разве что художественное. Она протащила в Каллад больше четырех сотен порфириков.
Эдельвейс в первую секунду подумал, что ослышался. Это было как-то излишне сильно для правды.
– Это… Это совершенно невозможно. Это безумие. Чистое безумие.
– Ну не сказал бы. Все нордэны – очень расчетливые психопаты и в их безумии присутствует строгая логика. Она, наверное, думала, что спасает им жизни.
– Но ведь вспышки этнических преступлений не было? Да и уровень заражения порфирией не возрос…
– Да, нашим гостям хорошо объяснили правила поведения. Это же нордэны. Их наймиты бывают или вышколенными, или мертвыми.
– Тогда… тогда большой беды пока не произошло. Этих людей надо изолировать. У вас ведь есть списки?
Герхард Винтергольд нахмурился:
– Конечно же, нет. Дэмонра лишена инстинкта самосохранения, но не совсем уж лишена мозгов. Уверен, этих списков не существует в природе. Вообще. Что не помешает им в один прекрасный день, например, оказаться в кармане Эйвона Сайруса или Рейнальда Рэссэ. Особенно актуальны они будут в дни, когда в Каллад существенно сократится количество хлеба на один конкретный рот. То есть совсем скоро.
– Но нет доказательств.
– Зачем человеку, решившему свести счеты со своим соседом, доказательства? Напомню тебе, у порфириков кровь не зеленая. А что до проверки народной методой – то есть спиртом в морду – так спирту можно найти лучшее применение, это тебе в Каллад подтвердят все, от жандарма до кесаря. Если они сумели нелегально синтезировать сыворотку, что помешало бы им убрать ее побочные эффекты?
– Наверное, медицинская невозможность? У порфириков очень чувствительная кожа. Там при ожоге дело не в спирте…
– А теперь объясни это лавочнику, позарившемуся на домик соседа. Твое научное обоснование, скорее всего, будет встречено ударом дубины. Но даже это не самое страшное.
Эдельвейса передернуло.
– Что же тогда самое страшное?
– Самое страшное, то, что среди безродных кровососов в Каллад завезли, в том числе, нынешнюю графиню Маэрлинг.
Эдельвейс почувствовал, как у него волосы становятся дыбом.
– Графиню?! Это… это точно?
– Точнее не бывает. Она сама мне сообщила. Почти сразу после суда. Видимо, решила, что Дэмонра свое отгеройствовала и пора кому-то погеройствовать вместо нее. Явилась как валькирия из оперы Марграда – огонь в глазах, отвага в сердце. Мол, арестуйте меня, расстреляйте меня, да хоть конями на четыре стороны рвите – только остановите махину, которая сдвинулась. А ее уже не то что кесарь, ее уже сам Создатель не остановит.
Голова младшего Винтергольда окончательно пошла кругом.
– Зачем?
– Вероятно, чтобы для меня не стало сюрпризом, когда какая-нибудь мразь вроде Рэссэ попытается объявить охоту на дворян. Ну или действительно Дэмонру пожалела.
Эдельвейс вспомнил миловидную белокурую женщину с очень синими глазами.
– Ее придется вывезти далеко за границу. Либо, – ему не хотелось договаривать, какое было это «либо». Отец в любом случае понимал в таких вещах куда больше него.
– Поздно. Она не пришла бы ко мне, если бы не знала, что они уже знают, уж прости старику плохой каламбур.
Эдельвейс почти механически думал, могла ли Дэмонра понимать, что, помогая обреченным в Рэде порфирикам, выпускает из шкатулки все силы ада? Скорее всего, не могла.
– Это конец?
Герхард Винтергольд сложил губы в жесткую улыбку.
– Нет. Три дня назад ко мне – разумеется, совершенно конфиденциально – обратился один знакомый. Из тех, чьи титулы произносят с придыханием во всех столичных гостиных. Его дочери стало плохо на вторые сутки после бала, посвященного юбилею герцогини Зигерлейн. Домашний доктор больную обследовал. Я б удивился меньше, обнаружь он у юной светской институтки сифилис, но он нашел порфирию. И – крохотный след от шприца под самыми волосами на затылке. Вот так – средь шумного бала, случайно, почти романс…
Эдельвейса передернуло.
– Я полагаю, не каждый человек, чье чадо подцепило порфирию, поспешит ко мне, – закончил Герхард Винтергольд.
– Они поймали живьем одного из зараженных и теперь травят его кровью молодых глупых дворян? Создатель…
– … пока взирает на нас, грешных, с отменным равнодушием. Рано или поздно, эти люди подбросят использованные шприцы куда нужно, и вся правда всплывет. И вот это будет конец. Я бы сказал, что в твоих интересах к тому моменту быть где-нибудь в Виарэ – в противном случае мы будем на фонаре – но и в Виарэ безопасно уже не будет. Так что у нас остается только один вариант поведения.
– Какой?
– Признать, что список существует и в городе полно порфириков. И вовремя сделать из городского погрома или, что хуже, нападения черни на дворян обычную пальбу по негражданам. Лозунг «бей нелюдей, спасай Каллад» работал без сбоев последние лет пятьдесят и, если все сделаем верно, прослужит еще столько же.
– А если не получится?
– Тогда будет «бей нордэнов, спасай Каллад», но это уже крайность, – скривился Герхард Винтергольд, поднимаясь. – Я бы хотел приберечь ее для по-настоящему трудных времен. Нашим внукам тоже придется как-то лгать, пусть у них будет пространство для маневра.
– И… и скоро начнется?
– Кесарь Эдельстерн умер позавчера, не приходя в сознание. Ее Величеству удалось уговорить лейб-медика объявить двору о летаргии, но не обольщайся – Эдельстен Зигмаринен мертв. И через неделю об этом будет знать каждая калладская кошка. На упреждающий удар у нас в лучшем случае семь дней.
– Так список обнародуем мы?
– Конечно. Он уже готов. Думаю, мне не нужно тебе объяснять, что такое «стихийный гнев трудящихся» и как долго его надо готовить. Погром легче организовать, чем повернуть в нужное русло или остановить. Так что нам просто нужно успеть первыми.
– А чего ждут наши друзья?
– К счастью, наши друзья ждут официального известия о смерти кесаря и назначения Эдельберта регентом при цесаревиче. Им нужен рыцарь на белом коне, который огнем и мечом вытравит из Каллад всякую заразу. Их тщеславие – наш единственный шанс.
Эдельвейс почувствовал, как руки у него начинают дрожать.
– Значит, как при Эвальде?
– Именно. Партия загнившей пшеницы на мукомольный завод, увеличение рабочего дня, отмена льгот на молоко и, конечно, несколько украденных цистерн со спиртом. Ну и пара потасовок на улицах. Дальше все пойдет по накатанной.
– А если нет?
– А если нет, Эдельвейс, да поможет нам Создатель. У тебя есть дней десять максимум. Если не решишь удрать вслед за маменькой подальше отсюда, рекомендую чистить пистолеты и приступать к покаянным молитвам.
Эдельвейс проводил взглядом необыкновенно прямую спину и серебристый от седины затылок отца. Посмотрел на часы. Вспомнил о счете в банке, оставшемся ему от маменьки. Прикинул расписание поездов, идущих на Эйнальд. А потом, тяжело вздохнув, извлек из ящика стола трофейный апельсин, благоухающий травами, при помощи ножа для бумаг одной рукой кое-как очистил шкурку и, морщась от горечи, съел половину. Не то чтобы Эдельвейс ощутил прилив бодрости, но собрать остатки мужества в кулак стало чуть проще.
Десять дней – это был вполне приличный срок. Особенно для того, чтобы поверить, кто, когда и при каких обстоятельствах удрал из столицы в начале прошлого года.
6
К счастью для себя, Ингрейна Ингихильд никогда не имела склонности принимать происходящие вокруг нее события особенно близко к сердцу. Не то чтобы жизненные бури ее совсем миновали. Биография Ингихильд была не менее бессюжетной, чем биография любой ее сверстницы – там даже имелось два ранения и с полдюжины медалей, три попытки родить ребенка и ни одного официального брака. Но Ингрейна относительно легко абстрагировалась от массовых психозов – к таковым она относила все разновидности пылких чувств, от романтической любви до политического фанатизма – даже в ранней юности, а когда окончательно поняла, что своих детей у нее не будет, то успокоилась совершенно. Окружающий мир убрался куда-то за прозрачное, но очень толстое стекло, и его шум ее практически не беспокоил.
Она родилась на Архипелаге, отучилась в калладской столице, там же по молодости едва не вышла замуж, но дорогу ей вовремя перебежала такая же миловидная блондинка, как она сама, только с двумя десятками родственников в уездном городке с непроизносимым названием, более простыми амбициями и менее испорченной какой-то непонятной дрянью кровью. Блондинка умела вовремя улыбаться и, главное, быстро поставила кавалера перед фактом, что он скоро станет отцом, а Ингихильд, поставленная перед другим фактом, не более, впрочем, приятным, без лишних истерик окончила курс и укатила к родным заснеженным елкам. Среди заснеженных елок ей через несколько лет встретился душка военный – метр девяносто чисто нордэнского совершенства и апломба – но и тут по всем пунктам вышел полный провал. Не то чтобы Ингихильд не разделяла идею превосходства нордэнской расы над всеми остальными. При ее внешности и цвете глаз презрительный взгляд сверху вниз как раз давался без особенного труда. Но Ингрейна полагала, что на одном осознании своего совершенства кашу не сварить и нужно бы приправить его чем-то еще, например, пристойной профессией. Охранять Высшую Жрицу по праздникам, несомненно, было весьма почетно, но Ингрейна не воспринимала «паркетную гвардию», как и вообще любую форму показухи, о чем говорила, если ее спрашивали. Душка Асбьерн в итоге женился на девушке, лучше цитировавшей наизусть нордэнский катехизис, любившей смотреть на парады и, главное, имеющей двух сестер, у каждой из которых тоже было по ребенку. Он считал своим первейшим долгом передать такое сокровище, как свои великолепные гены, будущим поколениям, и Ингрейна не являлась оптимальным кандидатом для этой миссии.
Последнюю затрещину морального толку она получила от инженера-химика, пять лет одиноко искавшего родственную душу и внезапно обретшего ее в уже начинавшей баловаться эфиром Ингихильд. Ингихильд же на третий месяц знакомства не менее внезапно обнаружила, что у одинокого романтика, оказывается, на соседнем островке проживала законная супруга, ожидающая второго ребенка. Нордэна разбила романтику лицо и, набравшись храбрости, все же пошла к врачу. Правда ее не слишком сильно удивила. После гибели богов, приключившейся на Дальней Дэм-Вельде пять сотен лет назад, каждая десятая нордэна была хронически бесплодна. Ингихильд как раз оказалась десятой.
После такой новости оставалось либо спиться – в ее случае умереть от отравления эфиром – либо начать в срочном порядке махать шашкой во благо Архипелага, неся свет и прогресс каким-нибудь отсталым народам, чья земля могла прокормить богоравных, и хоть этим оправдать перед серыми небесами свою пропащую жизнь. Примерно таким образом к тридцати трем годам у Ингрейны оказались полковничьи погоны, кусочек свинца под лопаткой и почти неисчерпаемый заряд цинизма. Последний позволил ей прилюдно поздравить Ингегерд Вейду с тем, что предыдущая Наместница и ее команда не перенесли всей благодати, ниспосланной им богами, и дружно скончались от великой радости. А разразившаяся в ту историческую ночь гроза, удивительно напоминавшая артобстрел в какой-нибудь захолустной Рэде, видимо, свидетельствовала о том, что боги были счастливы их принять. Ингрейна также выразила надежду, что радушия богов и на Ингегерд хватит и она также предстанет перед ними во всем величии своей должности, в лучах и огне. Желательно, до того, как запорет все, что сумела сделать Немексиддэ.
Скорее всего, дуэли не случилось лишь потому, что на этом настояла Высшая жрица Нейратез, которая ценными кадрами не разбрасывалась. Дурная слава законченной наркоманки без малейших моральных ограничителей нисколько не мешала Ингихильд при надобности отлично орудовать шашкой, так что потенциальная Наместница решила, что не оскорбилась и рассчитается позже. Но, наверное, Нейратез все же нажаловалась, потому что буквально на следующее утро Ингрейна поехала заменять свою столичную тезку, попавшую в более чем щекотливое положение.
Каллад-на-Моэрэн со времен ее юности не стал менее промозглым, серым и тайно враждебным. В глубине души Ингрейна никогда не любила этот город под промороженными до самого дна пустыми небесами. Ей, коренной северянке, спокойно относящейся к метелям и морозам, при которых ртуть замерзала в градуснике, здесь делалось холодно и неуютно. Она бы с большей охотой поселилась даже в варварской Рэде, с ее запуганными жителями, распятиями на стенах и летящими под откос поездами, чем в этом блистательном ледяном аду. Увы, отправляя Ингрейну заменять проштрафившуюся коллегу, никто о такой мелочи, как ее личные пожелания, не справлялся.
По прибытии в Каллад Ингрейна, ожидавшая унаследовать от Дэмонры полный хаос, оказалась удивлена. Не слишком аккуратная в школе и институте дочка Рагнгерд каким-то образом умудрилась содержать полк в образцовом порядке, которому позавидовали бы многие. Там даже цветы в палисаднике росли по линейке и, казалось, готовы козырнуть проходящему мимо начальству при первой надобности. Бухгалтерию и кадровые документы вообще можно было вывешивать на стенку в красивой рамке.
