Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 81 (всего у книги 95 страниц)
Глава 4
1
Метель надвигалась сплошной молочно-белой стеной от края и до края неба. Ингрейне казалось, что по самой ее границе стоит едва различимый теперь лес, но там мог быть и лес, и город, и гряда холмов, или просто пустота. А вот снежная буря шла очень быстро. Нордэна уже слышала далекий гул, с каждым мгновением становившийся все громче.
Ингрейна понимала, что это и есть та самая Вьюга, убивающая своих детей, которая была в начале мира и будет в его конце. И еще лучше она понимала, что сейчас лежит на операционном столе с внутренностями в состоянии киселя. А, может, уже и в морге, раз уж так четко видит идущую на нее метель.
Убегать от смерти казалось глупым, стоять и ждать, пока белая мгла, за которой уже ничего не будет, докатится до нее и превратит в ничто – еще глупее. Ингрейна развернулась и помчалась назад, по колено проваливаясь в снег. Всюду сделалось белым-бело, но гул все же остался за спиной, хотя и нарастал. Не то чтобы Ингрейна питала какие-то надежды – очень странно на что-то надеяться, получив пулю в живот, да еще, по всей видимости, винтовочную – но, чтобы молча дожидаться пока все кончится, требовалось большая вера или большая смелость. Она ни тем, ни другим похвастаться не могла.
Нордэна не сразу поняла, что поле, если это было поле, по которому она бежала, стало забирать вниз. В какой-то момент она запнулась и кубарем покатилась под горку, как в детстве. Когда Ингрейна отфыркалась от снега и оглянулась, пытаясь понять, откуда и куда она бежала, то не поверила своим глазам. Позади стояла сплошная белая стена. Впереди она ясно видела крошечный огонек. На него и пошла. И даже не очень удивилась, когда из белой пелены выплыл фьорд святой Ингвин, где она родилась и выросла. Кругам было положено замыкаться. А, может, время проявило чудеса навигации и повернуло вспять. Так или иначе, перед Ингрейной простиралась западная оконечность фьорда, с которой в хорошую погоду получалось разглядеть вознесшиеся к небу черные пики Предела Зигерлинды. И там, где скала обрывалась над темно-синим, почти чернильным морем, горел костер, а рядом с ним сидела маленькая фигурка в мехах. Ингрейна смотрела на эту картину как на что-то хорошо знакомое, хотя в жизни ее не видела и знала это.
Нордэна, долго не раздумывая, пошла к огню, на этот раз внимательно глядя под ноги. Девочкой она здесь частенько бродила и помнила, как коварны эти камни: дом, где они с отцом жили после смерти матери, стоял километрах в трех от этого места, в лесу. Тропинку замело снегом, но Ингрейна дошла, поражаясь, что, оказывается, помнит, как и куда наступать.
Фигурка в мехах обернулась на звук, когда до нее оставалось шагов десять, и нордэна не особенно удивилась, увидев под косматой шапкой лицо девчонки с голубыми глазами и обрамляющие его почти белые косички, заплетенные криво и неаккуратно.
Папа был военным моряком, вязал отличные узлы, но совершенно не умел управляться с косичками и ленточками.
Девочка у костра смотрела на Ингрейну настороженно, но без враждебности. К лежащему неподалеку самострелу она, во всяком случае, не потянулась.
– Ветер крыльям, – поздоровалась нордэна принятым на островах приветствием. Девочка сдвинула белесые брови, нахмурившись, но встала и серьезно ответила:
– Железу – кровь.
Разглядывая собственное лицо, помолодевшее на добрые два десятка лет, Ингрейна почти забыла, что видит галлюцинацию и, наверное, умирает.
– Я могу погреться у твоего костра?
– Грейся.
Девочка как будто совсем перестала обращать на нее внимание. Она напряженно смотрела на холодную темную воду и такое же небо.
– Уже поздно, иди домой, – сказала Ингрейна. – Тебя отец заждался.
– Я жду маму, – буркнула девочка. – Как они с братом вернутся, если не увидят огня?
«Они никак не вернутся», – подумала Ингрейна. Они все так ждали братика – и мать, и отец, и она сама, она даже ему что-то связала, то ли носки, то ли шапочку, уже не помнила. Никому не могло прийти в голову, что мать умрет родами. Ингрейну она произвела на свет без особенных проблем, и все были уверены, что у нее легко может быть еще несколько детей. Ей завидовали, кто по-хорошему, кто – не очень. Вот только роды убили и Ингихильд, и так и не увидевшего дневного света Бьорна.
Потому что пять сотен лет назад люди поиграли в богов, а боги взяли и не простили. Жрицы, конечно, рассказывали не так, но Ингрейна буквально кожей чувствовала это брошенное из глубины веков проклятие, которое не смыть ни водой, ни кровью. Еще до того, как узнала, что ее род оборвется на ней. Их много было таких – неаккуратно оборванных ниток, будто на станке у нерадивой мастерицы. И, как бы ни старалась Нейратез, узор победы из жил, полных гнилой, испорченной крови, она бы не сплела.
Ингрейна поглядела на покрытый инеем шарф девочки, над которым поднимались клубки пара. Кажется, делалось все холоднее. Может, когда-то прежде она и сидела на утесе ночи напролет – нордэна не помнила. Точно она могла сказать только то, что это не помогло.
– Иди домой, я подежурю у огня. Если твоя мама придет, я скажу ей, что ты ее ждала. А тебя дома ждет папа и он волнуется. Иди домой.
– А где ты возьмешь хворост, если до утра не хватит?
– Дойду до леса. И ты принесла много хвороста, если жечь с умом, до утра хватит.
Девочка еще мгновение поколебалась, но все же подняла самострел и поправила шапку.
– Скажи ей, чтобы они поторопились. Папа без них много пьет. И еще его хотят женить второй раз, а он не хочет. Стал чаще плавать к Белой Мгле. Пусть мама возвращается быстрее.
У Ингрейны перехватило горло.
– Я ей скажу. Иди. И тебе не обязательно жечь здесь костер каждую ночь. Ты можешь взять свечу и сделать фонарь в стекле, тогда он будет светить всем, и маме тоже.
Девочка серьезно кивнула, качнув белыми косичками, на концах облепленными льдинками.
– Верно. Мы с папой сделаем фонарь и повесим над обрывом, чтобы всем в пути было светло. Спасибо! Пусть боги тебя хранят. Ты похожа на маму.
Ингрейна лишилась матери в полные восемь лет, но помнила ее почему-то очень смутно. Ее память сохранила только длинные-длинные, как у сказочной колдуньи, почти белые волосы и самые прекрасные на свете руки, раскатывающие тесто. Красивая и добрая. Ничего общего с ней самой.
– Будь сильной. Иди.
Ингрейне сделалось безумно жаль, но это было единственное напутствие, которое она могла дать.
Нордэна проводила удаляющуюся фигурку взглядом. Девочка пропала из видимости почти сразу, словно вьюга радовалась возможности сожрать последний кусочек тепла в ледяном мире. Пока они говорили, белая круговерть подошла почти вплотную, до границы метели оставалось шагов десять, но гула больше не доносилось. Пелена просто как будто отрезала весь остальной мир и вроде бы остановилась.
Ингрейна бросила в огонь пару веток и смотрела в пляшущее пламя, не думая особенно ни о чем. Она, наверное, просто умирала, ей, наверное, вкололи много морфия, вот она и увидела какие-то вещи, которые видела в детстве, но как-то не так.
К костру медленно подкатилось большое, ярко-красное, спелое яблоко. Такое круглое и красивое – просто загляденье. На Архипелаге подобной красоты не росло. Этот гость, без сомнения, явился из Рэды или еще откуда-то с юга. Ингрейна с удивлением уставилась на заморский сувенир, очень странно выглядящий на белом снегу.
Галлюцинация становилась чем дальше, тем неправдоподобнее. Нордэна потянулась за яблоком, но оно весьма ловко увернулось и откатилось на пару шагов назад, к границе метели. Почти одновременно оттуда выступил парень лет шестнадцати на вид в серой форме, чем-то похожей на военную, но без единого знака различия. Все бы хорошо, но ветер, рвавший волосы Ингрейны, даже складок его одежды не шевелил. И следов за ним тоже не оставалось.
– Неприлично трогать чужие маяки, госпожа полковник, уверен, этому вас учили, – без улыбки сообщил он. Ингрейна обратила внимание, что черты лица у него то нормальные, то будто какие-то стертые, если сморгнуть или посмотреть с другого ракурса. И глаза разного цвета, один темный, другой очень светлый. – Я вас обыскался, ну здесь и месиво.
– Ты – смерть? – равнодушно спросила Ингрейна. Ждать здесь кого-то еще было бы странно.
– Может, и смерть, да не ваша, – парень подхватил яблоко и сел у костра, напротив Ингрейны. Теперь она очень хорошо видела, что один глаз у него человеческий, карий, а второй какой-то не людской, очень равномерного серого цвета с крохотной точкой зрачка. – Вы – люди – очень интересные существа.
– Не сказала бы.
– А я сказал. Кому-то в жизни ни в чем не отказывают, и они вырастают ублюдками, готовыми самолично придушить собственного брата и его малолетних детей ради вещей, которые у них есть и так. Или научить их живьем закапывать щенков, например. А кого-то всю жизнь третируют как скотину, а он все равно ведет себя так, будто в мире есть справедливость и за поступки придется отвечать. Хотя прекрасно видит, что ничего подобного в мире нет и быть не может. Удивительно.
– Меня не очень удивит, если в мире есть справедливость и за поступки придется отвечать. Во всяком случае, меньше, чем полагается, за зло еще никому платить не приходилось.
– Ваш нордэнский катехизис?
– Да.
– Все еще в него верите?
– Я по нему жила, какая уже разница.
– Вот уж вас, мне кажется, это должно бы здорово удивить. Про справедливость и расплату.
Ингрейна пожала плечами и подкинула в костер еще одну ветку.
– Ты пришел меня отсюда забрать, смерть, да не моя? Колоколов, значит, не будет?
Парень поежился:
– Отсюда – это откуда? Вы сейчас лежите в палате реабилитации и морфина в крови у вас столько, что это скорее кровь в морфине. А до этого семь часов лежали на операционном столе, и над вами колдовал – другого слова не подберу – хирург. Возможно, чудо получится, а, может, и нет. Я тут ничем не помогу.
– А ты мне помогать пришел?
Парень склонил голову на бок, так что страшноватый светлый глаз почти полностью оказался под длинной челкой.
– Если честно, я пришел на вас посмотреть.
– И что, понравилось, что увидел?
– Я увидел человека, у которого есть очень много слов для ненависти, но он как-то все же нашел другие слова. Не могу сказать, что мне это нравится, но это достойно уважения. Наверное, я бы на вашем месте послал всех к бесам. Вся ваша предыдущая биография говорит о том, что вы особенно не миндальничали. А тут подняли часы и стали ждать пули, вместо того, чтобы дать залп.
– Не находишь, что это было мое законное право?
– Нахожу. Вы знаете, кто вас подставил?
Услышав последний вопрос, Ингрейна, наконец, сообразила, что говорит с вероятностником. Возможно, даже с Вету – бес их знает, как они выглядели. Во всяком случае, с кем-то из государственных служащих, пришедших дознаться до причины произошедшего. Забавно, она-то, дура, полагала, что за порогом смерти за земные поступки спрашивают только боги. А вот нет, и Седьмое отделение подтянулось. Хорошо, что обывателям этого не рассказывали: вот уж вышел бы скандал.
– Меня никто не подставлял, я пошла туда по доброй воле и в ясном уме, если мое обычное состояние ума можно так назвать. А про то, что будет бунт, заранее знал генерал Вейзер. Откуда – спросите его сами.
– Боюсь вас расстроить, но некромантия существует только в студенческих песенках. Никто не может говорить с мертвыми. А генерал Вейзер мертв.
– Поделом ублюдку. Вряд ли я с ним разминусь надолго, но это очко в мою пользу. Надеюсь, ему было больно.
Парень хмыкнул:
– Да сбудутся все ваши надежды. Кроме Вейзера кто-то знал?
– Еще один мужчина, но я не видела лица, и он почти не говорил.
– Фигуру? Вы бы смогли его опознать на фотографии?
– Нет.
– А по голосу? По манере говорить?
– Я, по-вашему, филером на полставки прирабатывала? Врагов государства внутри государства должно ловить Третье Отделение. Я вроде как должна колошматить их за его пределами.
– Вы всегда такая честная?
– Да.
Парень поднялся и подкинул яблоко. Оно бодро покатилось по снегу к белой завесе. Следа на снегу от него тоже не оставалось.
– Я бы хотел вам помочь, но не могу.
– Не расстраивайтесь, это распространенный случай, – в сердцах бросила Ингихильд.
– Если бы я располагал такой возможностью, я бы в вас влюбился за один ваш неподражаемый сарказм, – безо всякого вызова ответил он.
– Вроде как меня сейчас резали и штопали, так что это я никакими возможностями не располагаю, а вы делайте что хотите.
Маг усмехнулся:
– У меня такие же шансы помочь вам выкарабкаться, как у вас, например, сделать кому-то сложную полостную операцию, а у балерины – провести фортификационные работы. Есть такая вещь, как специализация и от этого никуда не денешься. Универсалов очень мало, и они не подходят для сложных случаев.
– Да я вас вроде ни о чем и не прошу.
– Я заметил, что просьбы – не ваш конек. Но ладно, уговорили. Жизнь я вам спасти не могу – это просто не мой профиль. Вообще. Но загадывайте любое другое желание. Ограничения два: я не воскрешаю мертвых и не убиваю живых без приказа, подписанного прямым начальством. Ну, и никого не лечу, если только речь не идет о снятии похмельного синдрома – это каждый калладец умеет. А так – что хотите. Считайте, вы ехали по Сеали и вам попался джинн в бутылке.
Ингрейна с подозрением поглядела на вероятностника. С одной стороны, приятного впечатления он, прямо сказать, не производил. С другой – говорил разумные вещи. А с третьей – ему даже не требовалось что-то делать, чтобы ее убить, достаточно просто уйти в метель вслед за яблоком. Вряд ли его интересовали ее надежды, мечты и планы на будущее, которого уже почти что не существовало.
– Я хочу иметь детей.
Маг поднял бровь.
– Это все?
– Это больше, чем все.
– Хорошо. Если вы выживете, у вас будут дети, – просто пообещал парень. Таким тоном можно было пообещать заварить чай или пригласить на партию в вист. Но у Ингрейны радостно встрепенулось сердце.
– Мальчик и девочка? – с надеждой спросила она. Ее сейчас даже не беспокоило, что все это ей снится под морфием и, возможно, разноглазый маг – такой же бред ее сознания, как и встреча с прошлым двадцатилетней давности.
– Семь мальчиков и десять девочек, – ни мгновения не колеблясь, ответил маг.
– Как… А, у нас, наверное, не будет общей крови?
Он уже быстро шел к белой стене, за которую закатилось яблоко.
– Вот уж как раз кровь у вас будет общая. И, если вы не справитесь, она еще и прольется в один день. Живите сто лет, Ингрейна Ингихильд.
2
К палате, где полковник отдыхала после операции, Витольд прорывался чуть ли не с кулаками. Он, конечно, не приходился ей родственником, ну так у нее вообще не имелось родственников, не умирать же ей из-за этого было в гордом одиночестве, но нет, идиотка-дежурная просто не могла понять этой простейшей вещи и взяток тоже не брала. В итоге Витольд обругал конченную дуру самыми грубыми словами – до чего в отношении женщин почти никогда не опускался – и бросился разыскивать Ингрейну по больнице на свой страх и риск. Магда велела ему ждать в холле, но он и так ждал там часов восемь, от такого можно легко умом тронуться.
Фортуна, так некрасиво усмехнувшаяся днем, отчего-то решила сменить гнев на милость, и Витольд почти сразу налетел на хирурга, которому они с капитаном Глиром сдали Ингрейну с рук на руки, как только домчались. Хирург, серый от усталости, медленно шел по коридору. За ним держалась девушка в заляпанном кровью переднике.
На лице мужчины, заметившего Маэрлинга, ни малейшего энтузиазма не отразилось. Он, похоже, был готов свернуть на первом же повороте, лишь бы не отвечать на вопросы. В другой ситуации Витольд бы его понял, но сейчас он не хотел понимать решительно ничего, а потому прибавил шагу, старательно улыбаясь молоденькой сестричке. Сейчас потенциальным союзником могла стать она.
– Барышня, вы будете самой богатой невестой столицы! – с ходу заявил Витольд, когда до пары осталось еще шагов десять. – Сударь, я сделаю любое пожертвование – слышите?! – любое, сколько скажете, но спасите ее!
Симпатичное личико сестры скорбно вытянулось. Она одернула окровавленный передник и опустила глаза. Хирург оказался честнее:
– Можете озолотить кого вам угодно, господин лейтенант, но с такими ранениями не выживают. Я уже говорил госпоже Карвэн, что шансы ничтожно малы, и не хотел бы этого повторять.
– Но она полковник! Если вызвать еще вероятностников… Можно же что-то сделать…
Врач хмуро вытер очки о полы халата.
– Мне ассистировали два вероятностника, поэтому она еще дышит. Она за этой дверью. Что вы от меня хотите услышать? Мы сделали все, что в человеческих силах, поэтому она будет умирать еще дня три. Не знаю, насколько вам от этого легче…
– Должен быть какой-то способ!
– Витольд, не кричи, – из-за угла вышла взъерошенная, мрачная и разве чуть более бледная, чем обычно, Магда Карвэн. – Господин Гауф дело говорит. После ранений в живот – тем более из винтовки – не выживают.
Витольд это прекрасно понимал. Но от этого ему не меньше хотелось разбить морды всем в пределах видимости, может, сделав исключение только для молоденькой сестрички и Магды. Его тошнило от их правоты и еще больше от того, что он эту правоту признавал. Тошнило от вони лекарств и трудно определимого словами запаха больницы. Тошнило от того, что за окном ярко светило утреннее солнце, бросая на выдраенный пол коридора ослепительные квадраты, в которых тот сверкал как натертый к празднику паркет бальной залы. Тошнило от вида белой двери, за которой лежала и умирала Ингрейна, и ей все – включая его – могли и должны были помочь, но так и не помогли. Маэрлинг только сегодня узнал, что ей, оказывается, исполнилось только тридцать два года, что она на три недели младше Зондэр и что родственников у нее нет даже на Архипелаге. Тошнило от собачьей жизни, где люди выходят против толпы и останавливают ее на чистой воле, которая каким-то чудом сдерживает превосходящую силу, а потом из окна вроде как обыкновенного городского дома кто-то стреляет из армейской винтовки, и удирает, и его не удается поймать, и ни одного сраного мага в пределах досягаемости…
А если бы Наклз ему помог, Ингрейна знала бы о выстреле, или стрелок бы промазал, или крыша бы рухнула ублюдку на голову. Достаточно было просто посмотреть, но нет – маг не счел нужным пошевелить своей драгоценной задницей, или своими мозгами, или чем там эти ударенные на голову вероятностники шевелят, когда работают. А результат на лицо – награда посмертно.
Ингрейну резали и зашивали восемь часов к ряду только для того, чтобы она промучилась на несколько дней дольше. Воистину, вся польза медицины налицо.
– Мразь, – выругался Маэрлинг. Его слова относились не конкретно к кому-то, а к реальности вокруг. Он сказал бы грубее, но сестричка все-таки была совсем молодая и, наверное, ей не следовало знать, что жизнь мало отличается от поганого бардака.
– Тише, – Магда кивнула на дверь. – Разбудишь.
– Ей вкололи морфин, ее сейчас из пушки не разбудишь, – робко подсказала девушка, не поднимая глаз. – К тому же, нет гарантии, что она вообще придет в сознание…
– Надежды нет? – ровно уточнила Магда у хирурга.
– Если только на северных богов, – развел руками тот. – Все чудеса врачебного искусства помогут только тем, что она промучается на день или два дольше. Что могли, мы подчистили, но ее долго везли.
«Мы везли ее двадцать минут», – беспомощно подумал Маэрлинг. Это не было долго, это было два перекура, или одна прогулка от его квартиры до штаба, или три романса. Это не было долго, а они все равно опоздали, хотя гнали как могли.
– Витольд, перестань хмуриться. Никто на твоем месте не справился бы лучше.
– И поэтому Ингрейна умрет?
– Она умрет не на площади, а в чистой постели. Может быть, даже придет в себя, и ты сможешь ей сказать, что она сделала невозможное. И я скажу…
– Она сделала невозможное, потому что кто-то другой не удосужился задницей пошевелить! Вот цена ее подвига и, кстати, вообще всех подвигов! Единственная их первопричина…
– Не скрою, я весьма удивлен услышать такое предельно глубокое и серьезное утверждение от вас.
Витольд резко обернулся на голос. В больничном коридоре, как всегда надменный, подтянутый и неуловимо-неприятный, стоял Эдельвейс Винтергольд. Собственной блистательной персоной. Правая рука все еще была в повязке, но висела на белой ленте с особым шиком. На фоне темно-синего мундира это смотрелось потрясающе эффектно. Левой рукой Винтергольд опирался на роскошную трость. Оружия на виду он не держал. Из-за золотого погона слева выглядывал паренек лет шестнадцати. Бледное лицо, чем-то отдаленно похожее на лисью мордочку, почти сливалось со светло-серыми стенами, только глаза были темные и непроницаемые, как глубокая вода. Неприятный такой тип, которого Маэрлинг сходу классифицировал как тех, при ком нужно внимательно смотреть за кошельками и перстнями.
– Госпожа майор, мое почтение, – с ледяной вежливостью кивнул Винтергольд Магде, хранившей спокойное молчание. – Господин доктор, барышня, если ваши профессиональные услуги не требуются непосредственно здесь и сейчас, я бы попросил вас…
– Вы покуда в больнице, – сухо перебил его хирург. – Вы забыва…
– Несомненно. Вы покуда тоже в больнице, но все может измениться. Давайте окажем друг другу любезность…
Что-то в тоне Эдельвейса было такое, что мужчина и девушка действительно развернулись и быстро скрылись за углом, только шаги прозвучали и стихли. Витольд все думал, как так вышло, что они с этим холеным хамом так ни разу и не стрелялись – дамы им что ли нравились разные. Лицо сына всесильного Винтергольда необыкновенно просило пули.
– Какого беса? – взвился Маэрлинг, глядя в безмятежные глаза жандармского сынка. Лучше бы этому красавчику явить храбрость день назад. А еще лучше – ловил бы шпионов и провокаторов вовремя, глядишь, и Ингрейна бы цела осталась.
– Вы настаиваете, чтобы вас арестовали при тьме свидетелей? – пожал плечами тот. – Я не обязан потакать вашей любви к скандалам.
– Арестовали? – опешил Витольд. – Вы ума лишились?
– С левой я тоже прекрасно стреляю, давайте будем вежливы.
– Может, вы еще расскажете, за что меня арестовать собрались?
Эдельвейс смотрел на него вроде бы спокойно, но что-то в его взгляде было нехорошее. Так смотрят на врагов, а не на мешающий предмет мебели, каковым Витольду полагалось быть для третьего Отделения.
– За что вас можно арестовать, вам расскажет городовой. Ваши дебоши и нарушения общественного порядка меня не волнуют. Вас арестуют «почему».
– И почему же?
Эдельвейс, наконец, перестал напоминать мраморную статую и негромко осведомился:
– Воды?
Спросил это он, как ни странно, у парнишки, выскользнувшего из-за его плеча и теперь неотрывно смотрящего в белую дверь.
– Не стоит, – не оборачиваясь на говорившего и почти не разжимая губ, ответил тот.
Эдельвейс кивнул и подошел к Маэрлингу так близко, что, при желании, виконт мог бы схватить его за руку или дернуть за холеный фамильный нос.
– Вам известно, что прошлым утром, во время волнений, толпа устроила беспорядки и в Серебряном Кружеве?
У Витольда по позвоночнику отчего-то пошли мурашки. Отец и Милинда вроде бы не собирались возвращаться в особняк вчера. Они собирались отбыть в Виарэ вечерним поездом, Милинда как будто еще позавчера сделала последние покупки, обновила гардероб Кристабел и приказала выслать падчерице несколько огромных коробок, и они с отцом вдвоем отправились в «Северную Корону», откуда рукой подать до вокзала. Зачем бы им возвращаться?
– Нет. Я там не был. Мы стояли у дворцовой площади, потом везли полковника в больницу, операция длилась часов восемь, я ждал здесь и никуда не выходил. Надеюсь, там тоже ничего серьезного?
Маэрлинг обернулся к Магде, даже не столько в поисках поддержки, а потому, что ему стало не по себе и хотелось просто посмотреть на человека, который всегда и во всем уверен. Магде сегодня, что ни говори, потребовалось не меньше мужества, чем Ингрейне, чтобы заставить людей разойтись. И, что ни говори, а хвала небесам за то, что там не оказалось Зондэр. В ее исполнении «братцы» и «сестрички», наверное, не сработали бы. Для такого представления требовалось не меньше, чем Магда Карвэн – метр восемьдесят чисто народной красы, с более чем пышными формами, румянцем во всю щеку и каштановой косой до пояса. Пистолет, шашка и погоны на фоне таких красот как-то терялись, и, возможно, это-то и спасло все дело. Увидев говорящую простыми словами женщину, более подходящую под описание «рэдская баба», чем «калладский офицер» и уже тем более «нордэна», рабочие стушевались, а дальше заставить их разойтись было делом техники. Витольд только молился, чтобы стрелок, попавший в Ингрейну, не стал палить по толпе, но ему, видимо, помешал открытый по дому огонь. Им, конечно, пришлось бы извиняться за выбитые окна и попорченный фасад, а также пару зевак, получивших рикошет, но в целом все обошлось гораздо лучше, чем могло бы.
Наверное, Ингрейна могла попросить Магду сразу выйти вместо себя. Это выглядело бы разумно, если бы не стрелок. Получи первую пулю майор Карвэн, дальше большую кровь не предотвратил бы ни кесарь, ни сам Создатель. Наверное, полковник понимала, на что шла, и все-таки пошла.
– Госпожа Магда?
Магда начисто игнорировала и Витольда, и его блистательного собеседника. Она смотрела только на подростка, и вид у нее был озадаченно-встревоженный, как будто она не вполне понимала, что именно такое перед ней стоит.
– И вам неизвестно, что толпа напала на дом ваших родителей? – мягко уточнил Эдельвейс.
– Что? – опешил Витольд. Путь от дворца до Серебряного Кружева занимал не менее двадцати минут на пролетке, толпа бы без большой нужды туда не пошла. А громить витрины можно и поближе.
– Весьма профессионально, замечу, напала. Куда более профессионально, чем все остальные мародеры, которые просто пошвыряли камни в окна и разбежались при первых выстрелах.
– Я не понимаю, о чем вы говорите.
– Сильно сомневаюсь. Витольд, что такого граф Маэрлинг прятал в подвале особняка?
– Спросите у него самого. Если он сочтет нужным, он вам ответит.
– Судя по состоянию трупа, его перед смертью спрашивали часа эдак два, причем вполне опытные люди.
Коридор поплыл куда-то в сторону. Витольд вцепился в стену и задержал дыхание. До этой секунды он не знал, что слова могут падать на плечи совершенно ощутимым физическим весом и прибивать к земле.
– Что?
– Витольд! – тембр голоса Эдельвейса изменился и стал почти человеческим. Ледяная вежливость и эдакая начальственная мягкость ушли, звякнул хорошо замаскированный страх. – Витольд. Я не думаю, что вы лично замешаны в чем-то плохом. Но в чем-то ваша семья замешана была. С вашим признанием или без него, но я раскопаю это. Вся разница будет заключаться в том, по какую сторону тюремных стен вы встретите мое открытие. У меня мало времени. Сегодня… то есть уже вчера убили моего отца, Витольд. Взорвали в карете. У нас теперь у всех очень мало времени. Ради вашего будущего. Ради ваших отца и мачехи, ради вашей пока еще живой и здоровой сестры, Витольд, скажите мне, что они такой ценой защищали?
– Я не…
– Витольд! Вашего отца освежевали, как свинью, чтобы скрыть следы пыток. Милинду повесили на люстре, думаю, нет нужды говорить, что с ней вытворили до этого. Она была красивая женщина, но опознали ее по остаткам платья.
Витольд почувствовал, что не может дышать. Пол и стенка куда-то поплыли, на месте оставалось только белое лицо со сведенными бровями.
– Витольд. Что они прятали?
– Я не знаю… Не знаю, не знаю, и не знал никогда!
– Тогда о чем вы догадывались?
Маэрлинг глотнул воздуха, как ледяной воды, и вытолкнул:
– Милинда была больна порфирией. Но это единственный секрет отца, о котором я… догадывался. Я не спрашивал. Это… это было не мое дело. Милинда… она хороший человек. Трудно любить мачеху, которая на три года старше тебя, но она очень хороший человек! Вы поймали тех, кто… вы их поймали?!
– Пока нет. Там очень своевременно приключилась вспышка народного гнева. Не поймали. Но поймаем, и я лично с каждого шкуру спущу. Очень медленно и аккуратно, – по тому, каким тоном это было сказано, Витольд понял, что Эдельвейс не врет. И этот холеный жандармский сыночек в белых перчатках действительно будет резать убийц на куски без всякой жалости и прочей белиберды.
Тот что-то лихорадочно обдумывал. Даже манжет начал теребить здоровой рукой.
Витольд видел картинку, но совершенно не ощущал себя частью окружающей жизни. Его как будто вышвырнуло за плотное стекло, пропускающее цвета и даже звуки, но отделяющее прочий мир непроницаемой завесой.
– Витольд, какого цвета были глаза у вашей мачехи?
– Синие. Но…
– Говорите, Витольд.
– Она слепла, хотя не говорила об этом. Просто иногда замечал, что она хуже видит… Перестала вышивать, иногда брала перчатки похожих, но разных цветов – отец ей подсказывал, я тогда не обращал особенного внимания… Мне кажется, она что-то такое капала…
– Белладонну? Белладонна не дает синего цвета. Она расширяет зрачок, и все.
– Капала или даже вставляла в глаза, я не знаю. Однажды я наступил на очень тонкое стекло, на нем был синий круг. Я тогда не понял, что это такое.
Эдельвейс кивнул, словно это признание ему о чем-то сказало.
– Последние два вопроса. Первое. С кем из медиков ваш отец был близко знаком?
– У нас есть семейный врач, Освальд Виргейм, он заходил к нам раз в две-три недели раньше. Правда, последние несколько лет отец к нему не обращался. Но больше никого я назвать не могу.
– Хорошо, а нордэны у него в знакомых были? Я имею в виду тех, кто бывал на Архипелаге или имел возможность там оказаться?
– Мой отец недолюбливал нордэнов. Лет двадцать назад – я помню очень смутно – он был в неплохих отношениях с генералом Рагнгерд. Они познакомились через ее мужа, министра Вальдрезе, но после нее ни с кем из северян он особенно не общался.
– А с ее дочерью? Дэмонрой Ингрейной.
Витольд напряг память.
– Он ее уважал. Может, в память о матери, не знаю. Она у нас почти не бывала.
– Потому что не совсем вашего круга?
Витольд задумался. И понял, что вывод, к которому эти размышления привели, его настораживает.
Дэмонра была бы единственной наследницей не последних в столице титула и состояния, если бы хоть палец о палец ударила, чтобы доказать, что отец ей все это завещал. Она бы сделала это легко, но отчего-то даже не попыталась. Официально Дэмонра не имела титула, принадлежа к первому классу как нордэна, а не как дворянка, но через отца совершенно законным образом состояла в кровном родстве с половиной аристократических семей Каллад. И, как болтали, долгое время являлась любовницей кесарева племянника.
