Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 72 (всего у книги 95 страниц)
Рейнгольд в глазах Дэмонры раньше скорее представлял собою не столько конкретного человека с очень белыми манжетами и близорукими глазами, сколько систему координат, по которой можно без ошибок и лишних поворотов дойти до «правильной» жизни, к тому же опираясь на удобное плечо. Она знала, что ее такой взгляд на вещи не красит, как знала и то, что другим он не будет. Правда, если бы нордэна могла вернуться на одну давнюю лесную дорогу, то промчалась бы мимо, не притормозив, и тем хорошо бы сделала. Но сейчас Дэмонра плакала не над разбитой системой координат, а над человеком, который сначала был мальчиком – наверное, тихим и стеснительным, потом подростком, потом чрезвычайно порядочным и немного нелепым мужчиной, искавшим свое счастье и нашедшим его в таком странном, одному ему понятном виде, а потом погибшим безо всякой вины. И люди, которые его убили, подняли руку не на систему координат, не на отвлеченную идею, а на человека. Это было гораздо хуже чем то, что они отправили ее в тюрьму из-за расхождений в политических или моральных убеждениях – она хотя бы приходилась им врагом и не скрывала этого.
А Рейнгольда, который вышел из игры – который даже не играл в эту игру и никому не мешал – они все равно убили.
До этой минуты Дэмонра никогда не испытывала такой сумасшедшей, остервенелой ненависти и даже не подозревала, что что-то подобное может существовать в мире. Обычно приступы ярости у нее заканчивались тем, что она разбивала кому-то лицо, стреляла или крушила мебель, а теперь нордэна неподвижно стояла и чувствовала себя так, словно попала в самое сердце метели. Мир сделался зыбким, далеким и совершенно серым, как отражение в Моэрэн.
Она кое-как стряхнула оцепенение и сквозь невидимую метель пошла к окну. Заглянула в небо, которого не видела уже почти полгода. В ослепительной синеве горело солнце, золотое и холодное, как монета, а на его фоне плавно кружили птицы.
Все это медленно выцветало до пепельно-серого цвета.
Дэмонра потрясенно смотрела в небо почти минуту, чувствуя, как в ней вымерзает последнее желание прожить нормальную жизнь, сделать кого-то счастливым, стать счастливой самой или хотя бы выйти отсюда. Потом вдруг поняла, что же только что здесь произошло. А произошла, собственно, очень простая и обыденная вещь, которую все нормальные люди, наверное, встречают лет в четырнадцать, чтобы не плакать и не обижаться, раскопав ее на четвертом десятке.
«Твердыня, на которой зиждется мир, зовется Справедливостью», – так было написано во «Времени Вьюги», красным по белому. А справедливость не сработала. «Время Вьюги» солгало. Боги смолчали. Причинно-следственные связи, кое-как склепывающие между собой прошлое и будущее, разлетелись в дребезги, и их острые осколки падали на головы дуракам, смотрящим в небеса с какой-то надеждой.
Дэмонра даже удивилась, не услышав звона бьющегося стекла. Она прижалась к решетке окна, чтобы увидеть дождь.
С небес ей в лицо скалилось совершенно серое солнце. Вокруг него клубились какие-то пятна, могущие с равным успехом быть облаками и тенями от божьих жерновов. Нордэну это совершенно не беспокоило.
В мире, где не существовало справедливости, не имело смысла жить. Это было бы так же нелепо, как читать пустую книгу.
2
В загородном доме Грегора Миттельрейха, сына второй дочери генерала Вортигрена, было что-то пасторальное и трогательно-старомодное. При взгляде на обильную лепнину, украшавшую фасад, статуи нимф по бокам лестницы и розовые кусты, правда уже порядком облетевшие, Эдельвейсу представлялось, что сейчас откуда-нибудь из-за белой колонны выйдет красавица прошлого столетия, непременно с пудрой на волосах и в сопровождении влюбленного пажа. При более пристальном рассмотрении, правда, становилось заметно, что колонны и лепнину не мешало бы побелить, годы и ветра не пощадили каменных прелестниц, а на мордах львов, лежащих по две стороны крыльца на входе, застыло обиженное выражение и тонкие нити паутины. Эдельвейс прошелся по центральной аллее, ведущей в дом – не особенно чисто выметенной – и несколько раз позвонил в колокольчик.
Он благоразумно не стал заранее предупреждать о своем намерении нанести визит, поскольку хотел застать хозяев дома. Не открывали долго, но на отсутствие терпения Эдельвейс не жаловался никогда. Выждав минуту, он позвонил снова, и тут двери, наконец, гостеприимно распахнулись. В проходе показался дворецкий, в котором не нашлось бы уже ничего старинного и заставляющего вспомнить о сентиментальных романах вековой давности.
– Прошу прощения, мессир, мы не были осведомлены о приходе гостя.
Эдельвейс догадывался, что, будь они осведомлены, ему открыли бы сразу, но печально сообщили бы, что хозяин уехал на охоту и до темноты не вернется. Он, ни слова не говоря, протянул дворецкому свою карточку. В некоторых случаях фамилия «Винтергольд» имела почти магическое воздействие на людей. Дворецкий оказался вышколен достаточно хорошо, чтобы не вскинуть брови, но слегка побледнел и быстро пригласил Эдельвейса внутрь. На хозяина карточка, видимо, тоже произвела должное впечатление, потому что уже через пять минут Эдельвейс, в обход всех светских приличий заявившийся без приглашения в незнакомый дом, сидел и пил неплохой кофе в гостиной. Учитывая промозглый конец сентября за окном, такой вариант времяпрепровождения являлся далеко не худшим.
Грегор Миттельрейх долго ждать себя не заставил. Судя по несколько кривовато повязанному шейному платку, он в спешке переодевался. Выше шейного платка оказалось довольно милое молодое лицо с круглыми синими глазами и бледными веснушками на носу. Эдельвейс и не ожидал увидеть перед собой матерого заговорщика, но вид у парня был глуповатый даже для заговорщика начинающего и неоперившегося. Он вообще чем-то напоминал птенца, выпавшего из гнезда и испуганно озирающегося вокруг.
– Добрый день. Чем обязан такой честью?
Бегающий взгляд молодого человека лучше тысячи слов говорил о том, что он прекрасно знает, чем вызван этот визит.
– Мне кажется, вы о чести могли бы и помолчать, – чрезвычайно холодно откликнулся Эдельвейс, и отхлебнул кофе.
Судя по повисшей мелодраматической паузе, тон он выбрал верный. Только генеральский внучок пока не мог определиться, то ли ему вызывать нахала на дуэль, то ли сразу бить в морду, а, может, в парне говорили остатки совести. В любом случае, он молчал, хлопая ртом, как выброшенная на берег рыбешка.
– Мне кажется, вам полагается возмутиться, что вас оскорбляют в вашем собственном доме, – почти доброжелательно подсказал Эдельвейс. – Впрочем, могу оскорбить вас в любом удобном для вас месте, Миттельрейх.
– Да… да что вы, в конце концов, себе позволяете?! – петушок все же решил, что пора начать кукарекать. Даже руки на груди скрестил для пущей солидности.
– Ничего особенного. Я пока только пытаюсь определиться, трус вы, подлец, либо и то, и другое.
– Выметайтесь или…
– Или что? – не особенно отвлекаясь от кофе полюбопытствовал Эдельвейс. – Охрану позовете или деду нажалуетесь? В прошлый раз из щекотливой ситуации вас, надо полагать, выручил именно он?
Здесь Винтергольд совершенно сознательно лгал. Он как раз не сомневался, что порядочный – или, как уточнял его отец, «патологически порядочный» – Вортигрен палец о палец не ударил бы, чтобы вытащить своего внука из-под трибунала. Во-первых, как у каждого приличного мещанина – а генерал вышел из третьего сословия – таких внуков у него имелось не менее дюжины. Во-вторых, все эти внуки сейчас были в звании не выше капитанского. В том, что Вильгельм Вортигрен способствует карьере своих родственников, его не обвинил бы даже самый злостный завистник. Другое дело, что магия его фамилии зачастую работала независимо от него.
Грегор оторопело молчал еще несколько секунд, а потом, видимо, все же взял себя в руки и хрипло сказал:
– Извольте проследовать за мной в кабинет.
Конечно же он боялся, что слуги узнают о его подвигах. Любопытно, знала ли о них жена. Если это была похожая на фарфоровую куклу молодая женщина с пепельными кудряшками и розовыми щечками, изображенная на висевшем тут же в гостиной портрете – то нет, ей определенно этого знать не стоило. Эдельвейс пожал плечами и последовал за «птенцом», как он про себя окрестил Грегора, в ожидании продолжения.
Молодой человек пропустил гостя вперед, запер дверь и хмуро кивнул на кресло:
– Присаживайтесь. Хотя это ненадолго. Считайте, я говорю с вами только из уважения к вашей фамилии, которое я начинаю стремительно терять.
– Совершенно взаимно, – кивнул Эдельвейс, устраиваясь в кресле. Кабинет – маленький и темноватый из-за винного цвета стен – обставили недурно. Помимо обязательных элементов интерьера, таких как массивный письменный стол на львиных ножках и шкафчик с напитками под прозрачным стеклом, здесь имелась подробная карта кесарии на стене. Правда, вместо портрета кесаря напротив стола Грегора висел этюд прелестной головки, принадлежащей, видимо, все той же девушке с розовыми щечками. Коллекция приключенческих романов на кушетке добавляла Эдельвейсу симпатии к владельцу. Винтергольд в его годы картинно раскладывал на видных местах древних философов, неувядающую классику и учебные пособия, а всяческие «Мельницы богов» и «Охотники за головами» обитали под матрацем.
– Мне, впрочем, все равно, – ровно продолжил Эдельвейс. – Не хотите говорить со мной – через два часа будете говорить с жандармами, и у них будет ордер на обыск.
– Они ничего не найдут, потому что я ни в чем не виноват!
– Для человека, который за деньги или по халатности подвел под трибунал другого человека, это несколько спорное заявление, – пожал плечами Эдельвейс. – Но это уже, как нынче модно говорить, дело совести. С ней у вас, видимо, та же история, что и с честью.
– Прекратите меня оскорблять!
– Не представляю даже, как можно оскорбить подлеца.
Лицо Грегора пошло красными пятнами:
– Я вас вызову, понятно? Не посмотрю, что вы там ручки обожгли, когда…
– С левой я стреляю точно так же, как с правой, так что вызывайте, – оборвал его Эдельвейс. Грегор явно был склонен уступать давлению, так что не стоило тратить время, давая ему чирикать попусту. – Я бы посоветовал вашей жене заказывать траурный наряд, но, такое дело, по государственным преступникам траура не носят, а я сделаю все возможное, чтобы правда о ваших подвигах в Рэде всплыла. Интересно, как ей понравится быть вдовой предателя и труса?
– Как… да как вы смеете втягивать в это Амалию? Она не при чем! То есть… то есть даже если бы я что-то сделал – а я не делал! – она все равно была бы не при чем, понятно вам?! – «птенец» уже находился на грани бесслезной истерики. Эдельвейс брезгливо подумал, что разговорить такого – дело пяти минут даже для уличного шпика. И, конечно, шпынять желторотых юнцов некрасиво и неспортивно. Данный конкретный птенчик, как личность, не представлял для Эдельвейса ровно никакого интереса – он сам представлял собою нечто подобное лет пятнадцать назад. Куда больше его волновало, кто же все подстроил так, что о мальчишке вспомнили почти через год после событий и искать любые упоминания о том, что Грегор Миттельрейх вообще находился в Рэде в прошлом январе, пришлось три дня с утра до ночи, нажимая на все возможные пружины. Тут-то и выяснилось, что все, кто, теоретически, мог с ним тогда пересекаться, либо далеко в провинции, либо еще дальше, вплоть до лучшего мира, либо ничего не видели, не слышали и не помнят. Эдельвейс недаром приходился сыном шефу тайной полиции. Он знал, что после любого брошенного камня на воде останутся круги, искал сутками напролет – и только поэтому нашел.
Сидящего перед ним паренька с идеальной сказкой, гласящей, что двенадцатого января он не мог вести взвод в разведку, так как валялся в лазарете с тяжелой ангиной, подвела одна-единственная строчка. По всем медицинским и штабным документам действительно выходило, что бедняга заболел двенадцатого утром. Вот только по бухгалтерским документам лекарство списали в полдень тринадцатого числа. Было бы странно предположить, что в действующей калладской армии лейтенант сутки валялся в лазарете без медикаментов. Особенно учитывая, что речь шла о сильном антибиотике и о внуке генерала, пользующегося особенным расположением кесаря.
После этой зацепки раскопать остальное оказалось нетрудно. Человек, по документам заменивший Миттельрейха, был убит в пьяной драке на Красную ночку, ничего подозрительного. Куда более подозрительно выглядело то, что все оставшиеся восемь человек разведывательного отряда, которым командовал Грегор с разницей в несколько недель распределили по дальним гарнизонам, так что поговорить с ними оказалось бы затруднительно. Сам же Миттельрейх еще в январе взял длительный отпуск по семейным обстоятельствам, женился в начале марта и оставил столичные улицы ради деревенской тишины в имении жены.
– Об Амалии следовало думать до того, как лгать о результатах разведки, – сухо сказал Эдельвейс. – В крайнем случае – до того, как жениться. Теперь у вас одно имя на двоих, и я постараюсь, чтобы его выполоскали в грязи так, как вы того заслуживаете.
Парень полез в шкафчик. Эдельвейс не сильно удивился бы, достань он оттуда пистолет, но нет, так далеко эта дурная комедия не зашла. Грегор извлек на свет бутылку коньяка, а за ней – два бокала. Руки у него дрожали сильно, так что часть коньяка оказалась на столике, но что-то в нужнее емкости все же попало. Первым делом парень залпом опрокинул один, потом уже протянул Эдельвейсу другой и рухнул в кресло. Казалось, он вот-вот разрыдается.
– Все было не так. Пожалуйста, не втягивайте Амалию, она не знала…
– Разумеется, иначе она бы вряд ли пошла за вас замуж. В Каллад быть женой государственного преступника, скажем так, не очень комфортно, – процедил Эдельвейс. Оставалось дожать совсем чуть-чуть и выслушать ошеломительное признание. Большую часть событий Эдельвейс, пожалуй, мог бы рассказать и сам, требовалось только вычислить, кто же прибрал за юным олухом следы.
– Мне обещали, что это ерунда… что никто не узнает никогда…
– Не расстраивайтесь, Миттельрейх, это всем всегда обещают. Вам повезло, что вы родились в семье генерала. Иначе вам бы ничего не обещали и вы благополучно свернули бы шею, упав с лошади, как это обычно бывает в таких случаях. То, что вы живы – случайность. Итак?
Грегор выпил еще полбокала, закрыл лицо руками и начал тихо рассказывать:
– Это случилось двенадцатого января. Мы приказали провести разведку и убедиться, что Звезда пройдет там без проблем. Им нужно было быть в Мистре к полудню, ожидались волнения, местный гарнизон мог не справиться. Пройти через лес выходило короче всего, там не должно оказаться быть партизан – их в тех местах никогда не бывало!
– Но они там оказались? – уточнил Эдельвейс.
Ответ его удивил:
– Не знаю.
– То есть что значит «не знаете»?
– То и значит, – Грегор, наконец, отнял руки от лица и измученно посмотрел на Эдельвейса. – Там были какие-то люди, вооруженные, но кто ж по Рэде без оружия ходит?
– И эта мысль пришла вам в голову фактически во время гражданских волнений? – оторопел Эдельвейс.
– Там были женщины и дети!
– С имперскими винтовками, смею полагать?
– Я… я не успел посмотреть.
– Как так?
– Клайва засекли, он чихнул. Они вскочили и бросились врассыпную, мы попытались взять хоть одного, но…
– Грегор, вы мне явно лжете. Я не верю, что десять обученных мужчин во главе с лейтенантом не сумели поймать ни одного малолетнего рэдца, которые, по вашим же словам, даже партизанами не являлись.
– Я сглупил. Мы втроем шли первыми, широкой цепью. И просто не успели сориентироваться. Поймите, мессир Винтергольд, там же речи не шло о том, что мы должны на кого-то напасть или захватить в плен, не было такого приказа! Мы просто проверяли территорию…
– Но вы напали.
– Клайв сглупил, нас заметили, и я не придумал ничего лучше, как попробовать взять хоть одного…
– Да, всю глубину вашего тактического гения я уже осознал. А Клайв как раз зарезан в драке, так что уже не подтвердит и не опровергнет вашу интересную историю. Но что случилось дальше? Перестрелка?
– Н-нет… Они не стреляли, мы тоже не решились стрелять. Повторяю, мессир Винтергольд, там половина была женщины и дети!
– Так, уже половина? Раньше они были женщинами и детьми все поголовно.
– А что бы вы стали делать на моем месте? – вскинулся парень. Коньяк, наконец, придал ему некоторую храбрость. – Стрелять бы стали?!
Как раз в этой ситуации Эдельвейс мог себя представить относительно просто.
– Конечно, – легко согласился он. – Сперва вышиб бы мозги Клайву, за явную провокацию, потом подранил бы кого-нибудь из наших «не партизан», отволок бы в штаб, а дальше по обстоятельствам – уволился бы или застрелился, в зависимости от того, к каким последствиям привел бы мой вопиющий непрофессионализм.
– У некоторых людей, знаете ли, даже в наш век бывает сердце, – скорее всего, этот аргумент молодой человек считал необыкновенно сильным.
– Допустим. И что же оно вам подсказало, пока выполняло мыслительные функции?
– Что надо возвращаться…
– И доложить по форме?
Грегор вдруг подался вперед и пристально посмотрел Эдельвейсу в глаза. Даже не то чтобы пристально, а открыто и честно-честно, как будто хотел, чтобы тот мысли его прочитал. Такой молящий и осмысленный взгляд Винтергольду чаще приходилось видеть у умных собак, чем у людей.
– Я собирался доложить, мессир Винтергольд. Я мог бы поклясться честью, но вы же мне не поверите. Я собирался доложить.
– Возможно, поверю. Если вы расскажете мне, что именно вам помешало.
Грегор тяжело вздохнул:
– Понимаете, мессир Винтергольд, я обручился тогда с Амалией, мы должны были пожениться через четыре месяца.
– Нет, связь между партизанами в Рэде и Амалией в Каллад мне не представляется очевидной, – отрезал Эдельвейс, хотя связь эту прослеживал прекрасно. Ни одному жениху на свете не захотелось бы загубить свою карьеру в такой ситуации. Провинциальные Амалии, Августы и Элейны имели привычку уходить к тем, у кого погоны ярче блестят – нехитрая истина.
Грегор потер виски, словно у него голова раскалывалась, и почти жалобно сказал:
– А мне вот было все понятно. Я хотел доложить по форме, но Клайв – еще до того, как мы к оставшимся семерым вышли – сказал, что там женщины и дети… Что это не могут быть партизаны. И что его за его чих – к стенке поставят, а у него семья, семеро по лавкам… И Франц еще добавил, что, раз дело такое секретное, то за этими женщинами могут отряд выслать и всех перебить, чтобы информация дальше не ушла… Я думал, что надо сказать в штабе, клянусь, думал!
– И не сказали. Почему?
– Случайность.
– Случайность как и то, что у вас внезапно оказались фальшивые справки? Хватит мне лгать! – рявкнул Эдельвейс.
Грегор как будто сжался:
– Да правда все началось, как случайность. Я только потом понял… Они мне сказали по дороге, что, мол, женщин с детьми перебьют. Я подумал – ну что эти ребятишки сделают Звезде, там самому младшему лет тринадцать, наверное! Это же один из самых сильных наших полков, там вся верхушка нордэнская, не люди, а сплошная сталь. Проку им знать про два десятка человек, которые, скорее всего, охотники…
– За головами?
– Да нет же, они выглядели как обычные крестьяне.
– С имперскими винтовками.
– Да не видел я при них имперских винтовок! Карабин – да, видел, но винтовок – не видел. Я… я больше на их косы смотрел. Там на семь мужчин пятнадцать женщин было. Ну какой это боевой отряд…
– Это отличный отряд террористов. Вы что, не читаете газет и не знаете, кто чаще палит по губернаторам?
Грегор измученно вздохнул и просто сказал:
– Да я не думал в этот момент о газетах и террористах. Я думал, что Клайву придется совсем плохо, мне придется плохо, а еще и этим беженцам несчастным достанется, за то, что они сидели в своем, замечу, лесу, и никого не трогали. Потом к нам присоединились остальные семеро, и мы больше этот случай не обсуждали, тихо-мирно вернулись в штаб. Только, когда я шел отчитываться, Клайв на меня так посмотрел, что у меня сердце заныло.
– И из жалости к товарищу, устроившему, кстати сказать, диверсию, вы смолчали?
– Да нет, не из жалости. Я думал все рассказать, ну, только без чиха, мол, ветка хрустнула, а у кого – хоть бейте, не знаю. Вот только в предбаннике я встретил знакомого капитана.
Эдельвейс насторожился. Он нюхом чуял, что здесь начинается самое интересное:
– Имя у капитана есть?
– Да, Тар. Бернгард Тар, мы с ним были однокашниками в училище. Ну, он меня увидел, заулыбался, стал про жизнь расспрашивать.
– И про разведку, конечно?
– Нет! Нет, я бы тогда понял. Только про жизнь. Ну, и что я такой смурной спросил. Я ему про разведку ничего не сказал, зато рассказал, где живу теперь, что жениться в апреле собираюсь. Медальон с портретом Амалии даже показал, дурак… А он начал расписывать про свою жизнь, как до капитанских погон дослужился, как важно хороший послужной список иметь. Я сидел, уши развесив, а в голове у меня крутилась мысль, какую строчку мне сейчас в личное дело вкатают, когда сознаюсь, что разведку провалил. Деда опозорю. И было бы ради чего, там же не вооруженный отряд партизан, а больше женщины-девочки с косами, понимаете? Ну, и про Амалию подумал. Одно дело – выходить замуж за лейтенанта, в скором времени капитана, и совсем другое – за солдата, да еще в каком-нибудь дальнем пограничье. Ведь меня за такие подвиги могли разжаловать…
– Еще как могли, – безжалостно подтвердил Эдельвейс.
– На докладе я сказал, что разведка прошла чисто и никаких сил противника мы не обнаружили.
– И в сумерках Звезда попала в засаду, были погибшие и раненые. И малолетки с имперскими винтовками в кустах.
– Да. Я, когда узнал, чуть с ума не сошел. У меня подскочила температура, потащили в госпиталь, я как в тумане все помню. А потом – снова Тар пришел, усмехнулся так, как будто мы с ним за одно. Сказал, что в моих интересах подписать бумагу, что меня вчера утром ангина с ног свалила и я никогда не проводил этой проклятой разведки, а провел ее Клайв. И тогда все выйдет так, что я просто болел, и никто меня под трибунал не отправит за заведомую ложь. Я все подписал. Он обещал, что никто и никогда не узнает. Обещал!
– Вас не учили, что верить шпионам вредно для здоровья?
Грегор вздохнул:
– Учили или не учили, только я на Амалии собирался в апреле жениться. И мне двадцать один год.
– После всего Тар еще связывался с вами?
– Нет, никогда. Я сразу взял отпуск по состоянию здоровья, потом – по семейным обстоятельствам. Мне было очень стыдно возвращаться.
– И вы вот так сидели с января месяца и думали, что это случайность?
– Я вообще старался об этом не думать. Послушайте, мессир Винтергольд, вы можете, если хотите, отправить меня под трибунал – да хоть сразу на расстрел – но поверьте мне: если бы я с самого начала знал, что последует за моей ложью, я бы все рассказал.
Как ни странно, вот этому Эдельвейс поверил безоговорочно. Перед ним действительно сидел несчастный мальчишка, попавший как кур в ощип. Другое дело, что за глупость этого мальчика заплатили совершенно другие люди, и цена оказалась высокой.
– Если нужно, я готов во всем сознаться и подписать все, что прикажете. Только, умоляю, не говорите Амалии и деду. Пусть им скажут что-нибудь другое.
Из круглых синих глаз потекли слезы. К счастью, Эдельвейс жил на свете тридцать с лишним лет и за это время видел достаточно, чтобы такими дешевыми эффектами не впечатляться. Слезы, в отличие от крови, стоили недорого.
– Вовремя вы деда вспомнили. Вы живы как раз потому, что ваш дед – Вильгельм Вортигрен. Клайва вот убрали быстро. Думаю, полковник Дэмонра не начала тщательно искать, кто проводил разведку, по той же причине. Она не стала бы топить внука человека, которому многим обязана. Вам никто не обязан ничем, и, тем не менее, вы живы, а женщину, полк которой попал в засаду из-за вашей глупости и трусости, ждет трибунал и, скорее всего, расстрел. Зато Амалия вышла за вас, а послужной список не испорчен. Спите спокойно. Дорогу к выходу я сам найду.
Эдельвейс покидал особняк со смешанным чувством брезгливости и злой радости. Он готов бы голову свою поставил против трех грошей, что парнишка всеми правдами и неправдами прорвется на заседание и расскажет, как все произошло на самом деле. Скорее всего, ни Грегору, ни Дэмонре от таких гражданских подвигов лучше не станет, но он, Эдельвейс, увидит тех, кто будет этому больше всего мешать. Профессиональное чутье подсказывало ему, что капитана Бернгарда Тара искать среди живых уже несколько поздно.
Действительно, человек с таким именем был убит на случайной дуэли в карточном клубе более полугода назад. Все веревочки оборвали очень тщательно и кардинально, чтобы не сказать профессионально. Получив эту информацию, Эдельвейс подумал, что нити заговора тянутся либо слишком далеко, либо слишком близко. От последней мысли ему сделалось не по себе.
3
Не то чтобы Ингрейна имела что-то против кабинета своей предшественницы – скорее он ей даже нравился, особенно вид вековых елей из окна на закате, однако в последние дни нордэне стало особенно тошно там находиться. На утро после разговора в доходном доме она, запершись на замок и проклиная себя за глупость, облазила все закоулки в поисках подброшенных улик и слуховых отверстий в стенах, но не нашла ничего, кроме паутины и припрятанной в вентиляции полупустой бутылки даггермара. Соблазн напиться был велик, как никогда в жизни, но Ингрейна сдержалась. Ей хватало того, что за прошедшую со встречи с Вейзером неделю она уже дважды дышала эфиром, чтобы хоть как-то успокоить нервы. Ничем хорошим это, конечно, закончиться не могло. Ингрейна почти физически чувствовала, как на ее шее затягивается петля. Иногда нордэну даже посещала мысль, что все происходящее ей снится, потому что такое не могло случиться на самом деле, в самом сердце столицы, среди белого дня и доброй сотни людей, обязанных защищать существующий порядок.
Четверг прошел без происшествий, как и неделя до этого. В штабе сделалось очень, очень тихо, даже Маэрлинг перестал учить рядовой состав всяким гадостям. Ингихильд, сидевшей за бумагами с половины девятого утра, казалось, что стены вокруг нее смыкаются и воздуха в кабинете почти не остается, поэтому она вылетела в коридор, едва стрелки на часах подползли к восьми вечера. Коридоры уже почти опустели. Она почти механически добралась до курительной, толкнула дверь и рухнула в продавленное кресло у окна, пахнущее табачной горечью. В середине дня здесь еще крутились офицеры, но вечером, конечно, не было ни души, так что она могла покурить в свое удовольствие, не рискуя нарваться на любопытные взгляды. Нордэна толкнула оконную створку, чтобы впустить в пропитанное запахом табака помещение хоть немного воздуха, и тут ее взгляд остановился на блестящем предмете, лежащем на дальнем от нее конце подоконника. Предмет при ближайшем рассмотрении оказался дорогим портсигаром, по-видимому, серебряным, прекрасной работы, с роскошной монограммой «М» и инициалами «В.В.Г.Ф» на внутренней стороне. Не требовалось большой смекалки, чтобы угадать владельца этой вещицы: много денег, нуль аккуратности и очень сложное имя.
Не успела Ингрейна подумать об избалованном дурне, который, надо думать, в месяц пропивал годовой бюджет среднего села, и потому терял свои манатки в самых неожиданных местах, как дверь приотворилась и внутрь проскользнул Маэрлинг. Когда он увидел ее, на породистом лице промелькнуло замешательство, быстро сменившееся желанием уйти. Не иначе, опять натворил что-то такое, за что потом следовало долго высаживать розы и морковку.
В конце концов, извинения за свою выходку в первый день он ей все-таки принес. Не иначе, папаша применил какие-то меры более внушительные, чем лишение наследства. В другой ситуации Ингрейне, возможно, и захотелось бы узнать, что это именно сделал всесильный граф. Но теперь вся былая неприязнь к Маэрлингу, его синеглазой музе и прочим обитателям здешнего лощеного серпентария сделалась слишком мелкой по сравнению с одним-единственным разговором с Вейзером.
Ингихильд кивнула и аккуратно бросила портсигар лейтенанту.
– Вы, надо полагать, забыли, – тихо сказала она и сама удивилась, насколько чужим звучит ее собственный голос. Как если бы кукла заговорила.
Растерянность с лица Витольда никуда не исчезла, но портсигар свой он ловко поймал и даже пробормотал нечто напоминающее «спасибо».
Ингрейна, не глядя на него, снова кивнула и достала спичечный коробок. В отличие от абсолютного большинства нордэнов, она не доверяла новомодным зажигалкам. Спички же, как на зло, оставалось всего две. Со всеми потрясениями последних дней Ингихильд стала как-то забывать о том, что кухонный шкаф сам себя не наполнит, а спички не растут на деревьях в удобном для употребления виде.
Первую она сломала почти сразу, неудачно попав по коробку. Вторую пыталась зажечь трижды, но руки у нее тряслись как у завзятого пьяницы, так что и последняя спичка оказалась на полу в непригодном состоянии. Ингихильд саданула по подлокотнику кулаком и вдруг сообразила, что дверь так и не закрылась. Она резко обернулась.
На пороге за какими-то бесами все еще стоял Маэрлинг, весь из себя красивый и омытый вечерним солнцем, и смотрел на нее широко распахнутыми глазами.
«Проваливай отсюда со всеми своими пятью буквами!»
– Привидение увидели? – зло спросила Ингрейна. Заявись к ней красавец на пару месяцев пораньше, может, вышел бы какой-то толк, а сейчас Маэрлинг был ей нужен еще меньше, чем исповедник. Как и всякий человек, не лишенный чувства собственного достоинства, она предпочитала страдать – а в данном случае подыхать – в одиночку.
Витольд нахмурился, а потом, как ни странно, вошел и прикрыл за собой дверь.
– Нет, привидения не увидел. Вам принести воды? – вполне миролюбиво поинтересовался он.
– Не сомневаюсь, вам напели, что я завзятая кокаинистка. Расслабьтесь, вообще я эфиром дышу и, как вы понимаете, в штабе это делать затруднительно.
Маэрлинг, видимо, какое-то время решал, реагировать ему на агрессивный тон или не стоит, потом пожал плечами:
– Да мне, в общем-то, все равно, где и что вы принимаете. Вам точно не принести воды?
Ингихильд поняла, что крыть ей нечем. Чужая вежливость в таких ситуациях действовала на нее прямо-таки обезоруживающе. От пятнадцати лет и до сегодняшнего светлого дня – ни на йоту не поумнела.
– Нет. Но я не откажусь от спичек или зажигалки, если у вас найдется.
Маэрлинг с некоторой опаской пересек пять метров, разделяющие их, и протянул Ингихильд зажигалку. Разумеется, тоже золотую, с монограммой и инициалами, куда там. Нордэна несколько раз безрезультатно крутанула колесико. Мало того, что у нее тряслись руки, так под чужим взглядом они и вовсе вели себя как не ее. Витольд без лишних слов поджег ей сигарету сам, а потом задумчиво посмотрел на Ингрейну.
