Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 80 (всего у книги 95 страниц)
– Подъемник? – удивилась Белинда, и тут Матильда, наконец, поняла.
Им спускали еду с наземных ярусов на маленьком кухонном лифте. Но его шахта вряд ли была шире печной трубы. Они бы просто не поместились, да и вода все равно залила бы все кругом.
– Ты же не заставишь нас лезть в эту кишку? – простонала Белинда, видимо, тоже сообразившая, что задумал Кай. Тот выглядел мокрым, как недотопленный щенок, и злым как бес.
– Если эти… догадались взорвать кухонный лифт, я поверю, что люди не просто так платят налоги. Но осколков там нет, – Кай предъявил исцарапанные руки. – Я весь пол облазил, ничего там не падало. Значит, бесов ящик сверху.
– Мы утонем, Кай.
– Отлично, – огрызнулся он. – Тогда мы утонем поближе к поверхности. Полезли. Белинда, ты первая. Ныряй, там один вход в шахту, не заблудишься. Матильда, задержи дыхание! Слышишь меня, перестань дышать, я сказал. Если вода попадет в легкие, мы тебя до верху не дотащим!
Матильда покорно перестала дышать и закрыла глаза. Кай схватил ее и поволок куда-то под воду, заставил пригнуть голову, пихнул в какой-то туннель, она уткнулась в юбку Белинды и по ней кое-как проползла наверх. Только так ей удалось встать на ноги.
Кай, Белинда и Матильда в обнимку стояли в крошечном коридорчике, уходящем вверх, а вода все поднималась. То, что шахта уходила вверх, Матильда поняла только потому, что ощупала руками стены. Тьма стояла кромешная. Она даже Кая и Белинду не видела, а скорее различала их дыхание.
И, казалось ей или нет, а дышал тут, кроме нее, только один человек.
– Кай, мне страшно, – причитала Белинда. – Кай, я так не хочу, я не хочу, здесь темно…
– Кай, как же мы, если там ящик…
– Замолчите обе, – сухо распорядился Кай. – Воздух надо беречь.
Матильда знала, что между подземным бункером и наземной частью здания всего каких-то двадцать метров, но подъем тянулся и тянулся, как зимняя ночь. Она уже не чувствовала ни рук, ни ног, и, наверное, не пошла ко дну только потому, что Кай, вцепившейся в стенку, как-то умудрялся еще и ее держать. У Матильды совершенно пропало представление о пространстве, времени и вообще о цели того, что они здесь делают. Ей казалось, что их просто зажало в полярных льдах, как путешественников из научных журналов, и они уже никогда не выберутся, а будут вечно барахтаться в холодной черноте.
Вода поднималась и поднимала их, они отталкивались от стен, рвались наверх, куда-то в пустую и холодную темноту, а потом Матильда наткнулась руками на что-то твердое над головой.
Кай, приказавший молчать, грязно выругался. Вода поднималась.
– Запрокиньте головы, девочки. Нужно вытолкнуть эту дрянь, иначе нас тут прихлопнет давлением.
Кай пропал. Матильда сперва заорала, а потом поняла, что он просто нырнул. И еще поняла, что наглоталась воды. Отчаянно закашлялась. Запрокинула голову и почти прижалась губами к дну лифта.
Белинда возилась рядом, пытаясь просунуть пальцы между задней поверхностью ящика и стеной шахты. Матильда тоже попыталась, но только ногти обломала. Там почти совсем не осталось места.
А еще у них уже почти совсем не осталось воздуха.
Надо же было целую вечность плыть через полярные льды, чтобы задохнуться на самом верху. Даже северного сияния не увидеть.
Совсем близко металл громко проскрежетал о камень. Матильда снова попыталась сдвинуть ящик. Она изо всех сил толкала его вперед, упершись ногами в противоположную стенку.
Оставалось только молиться, что Кай не перепутал, с какой стороны дверцы, и они вообще толкали ящик в нужную сторону. Кругом уже была сплошная вода. Матильда задыхалась, ее волокло вниз, пальцы не слушались. Она подумала, что Кай единственный раз в жизни не сдержал свое слово и все же их не спас, а потом ящик подался вперед и вылетел. В образовавшийся проем хлынула вода, туда же швырнуло и Матильду, но неудачно, она налетела на какое-то препятствие, потом все же вывалилась на кафельный пол и отчаянно пыталась вдохнуть воздух. Рядом упали Белинда с Каем.
А дальше происходил форменный ужас.
Белинда, оказавшаяся при падении под Каем, стала поворачивать голову и, показалось Матильде, делала это как-то не совсем правильно. То ли слишком быстро, то ли у людей вообще голова не должна была под таким углом поворачиваться. Кай же, вместо того, чтобы скатиться с Белинды, дважды со всего маху ударил ее в голову стилетом.
Первый раз лезвие, неприятно скрежетнув, соскользнуло и клюнуло в кафель. Матильда в каком-то отупении смотрела на плеснувшуюся кровь. Кай резко отвел руку влево и с размаху ударил еще раз, теперь уже сбоку. Белинда как раз поворачивалась – очень бодро для человека, которому только что чуть не пробили череп – и стилет чавкнул. Матильда зажмурилась и сжалась в комок. Вода все хлестала, и кафельные плиты под руками были скользкими, как лед.
Секунды тянулись очень-очень долго, а потом Матильда услышала хриплый голос Кая:
– Все.
Матильда помотала головой, не разжимая век.
– Ладно тебе, если я мертв, ты тоже уже мертва. Открывай глаза, нам более чем пора проваливать.
Матильда все же приоткрыла один глаз, и первым, что она увидела, были густые темные сгустки, плывущие на фоне старого белого кафеля. Волосы Белинды, окрашенные кровью, колебались в потоке воды как какие-то диковинные водоросли. Кай деловито обтирал стилет о рукав. На Матильду не смотрел.
– К-куда? – опешила Матильда.
Слепому было ясно, что они в ловушке. Даже если возню в кухне никто не услышал, в верхних помещениях бункера все равно оставалась и охрана, и служащие. А тут еще вода хлестала. Да сюда целый взвод явился бы через минуту.
– Нам нужен другой доппельгангер, – хмуро сообщил Кай. – И еще мне нужно зеркало.
– Что?
– Зеркало! И доппельгангер не из наших, – хмуро повторил Кай, отвернувшись. – Эта… это… оно знало дорогу. Нам нужен доппельгангер, который не лазил со мной в вентиляцию. Никто другой нас отсюда не вытащит.
– Но они же…они же твари, – пробормотала Матильда, кивнув на тело Белинды.
Кай хохотнул:
– А эти чем лучше?
Матильда с опозданием сообразила, что под «этими» Кай имеет в виду сотрудников бункера, а, может, и их самих.
– Просто одни твари станут в нас стрелять, а другие помогут вылезти за подсказку и возможность вылезти тоже. Вся разница.
Девушке, наконец, удалось подняться. Она коснулась его плеча.
– Кай, так разве можно?
– Нет! А вот так можно?! – процедил маг куда-то в пространство, отодвинувшись.
Наверное, так было нельзя.
– Кай.
– Жизнь в тысячу раз сильнее правды, Матильда. – Кай поднялся с пола, но лицом к Матильде так и не повернулся. Она видела его в полоборота, черные волосы облепили совершенно белое лицо, и он вообще мало походил на живого человека. Только мертвеца не могло так колотить. – Если это не так, значит, я ошибаюсь и нам обоим крупно не повезло. Но ты или принимаешь это как непреложную истину, как математику, или перед выходом отсюда я сворачиваю тебе шею, чтобы тебя не мучили, если поймают.
Матильда нервно сглотнула. Обернулась на вывороченные дверцы подъемника, из которых уже неторопливо лилась темная струя. На низкий серый потолок. На стены без окон, завешанные поварешками, кастрюлями и какими-то вовсе непонятными предметами. Пройти все круги ледяного ада и умереть среди облупленных кастрюлек – это выходило как-то неправильно.
– Хорошо, Кай, пусть жизнь будет в тысячу раз сильнее правды, если нам это чем-то поможет.
За дверью послышались шаги. Медленные, четкие, спокойные. Они затихли совсем близко, как будто человек стоял за дверью и думал, входить ему или нет.
– Заходите, я не стану стрелять, – хрипло сообщил Кай.
– А вы и не сможете. Даже если у вас есть пистолет, в нем сейчас полно воды, – ответил приятный женский голос без единой эмоции. Матильда, во всяком случае, поняла, как мог бы говорить внезапно оживший труп из страшной сказки. Голос человеческий, а вот интонация – совершенно нечеловеческая, вернее, ее вовсе не было. Слова падали ровно и безучастно, как тиканье часов.
– Тогда почему такое всемогущее существо трусит под дверью?
– Существовать хочу.
– А я хочу жить. Заходите, спиной вперед. Договоримся.
– Зачем мне маленький сумасшедший маг?
– Затем, зачем мне – большой сумасшедший доппельгенгер. Я знаю, где здесь раньше проходила вентиляция. А вы сможете пробить стену до того, как нас решат не только утопить, но и взорвать для верности. Мы говорим еще только потому, что они совещаются перед тем, как испортить исторический центр города. Но там сидят не сраные эстеты, а тупые солдафоны, поэтому ждать нам недолго. Договоримся?
Дверь начала приоткрываться.
10
День Эдельвейса начался отметкой «погано» – еще когда в девять утра стали поступать первые сообщения о странных группках людей на Литейном, крайне дезорганизованные и бестолковые, но когда агенты не смогли перевести поход к кесарскому дворцу в нелюдской погром или на крайний случай в грабеж лавок обычными средствами, все стало не просто «погано», а «крайне погано». Эдельвейс все утро матерился как сапожник, раздавая распоряжения тем немногим агентам, которые еще хоть что-то соображали. Это было не более целесообразно, чем тушить лесной пожар с одним ведром воды, к тому же дырявым, но за ничегонеделанье в такой ситуации он бы выдавал даже не увольнения, а пули в лоб, так что бегал как миленький и пытался работать.
Часть толпы все же к дворцу не потащилась – спасибо платному агенту Мелиссе по кличке «Пышка», голосистой бабе, доносящей частично ради денег, но более – по зову сердца. Человек сто пятьдесят орать к мучному складу – к сожалению, пустому – она увела. Увы, в сложившейся ситуации это была капля в море.
Толпа перла к дворцу целенаправленно – это стало понятно около половины одиннадцатого утра. Причины массового самоубийства тоже сделались понятны – люди хотели есть – но не было понятно, почему всех эта мысль посетила именно сегодня. И еще непонятно, какого беса эшелон с хлебом, чудом выпрошенный из Виарэ для столицы и ожидавшийся сегодня утром, потерялся где-то на запасных путях под Кальдой, и что вообще происходило с юго-западным отделением калладской железной дороги. Но, так или иначе, хлеб, который у регента комендант столицы выбивал прямо-таки с истерикой, каплями от сердца и угрозой застрелиться и уволиться разом прямо за дверьми, не прибыл.
Эдельвейс мог бы понять этих людей, если бы не одно маленькое «но» – голода в столице еще не началось. Через неделю-две – да, мог начаться, но и там толпы бросались на стены не в первые дни. Сейчас же хлеб у булочников еще оставался в достаточном количестве. А жандармы ревностно следили, чтобы его не припрятывали до лучших времен и выкладывали на прилавки. Торговцы кривили морды и звали их всякими словами, однако исправно выкладывали. Цены держали на довоенном уровне, если стояние на границе Рэды следовало называть войной.
Но все почему-то сорвались с цепи именно в этот день, в солнечную и ясную пятницу, двадцать второго сентября.
По большому счету, это даже не было делом Эдельвейса: он и его небольшой отдел занимались исключительно делами неграждан, а конкретнее – порфириками. Вот уж вряд ли это организовали они, и вообще в столице отродясь столько порфириков не нашлось бы, чтобы закатить нечто подобное. По уровню организации происходящее тянуло на чью-то неплохо проплаченную акцию, которую провернули профессионалы.
Отец явно нервничал. Насколько понял Эдельвейс, дело было в том, что Вету не могли прочитать вероятности, а главный Вету где-то загулял и не возвращался в штаб, за ним послали, но его не оказалось по адресу, в общем – бардак и кошмар агента охранки. Его заместитель, Майлз, очень толково отправлял людей на поиски блудного мага и уверял Винтергольда, что волноваться не стоит и все образуется.
В половину двенадцатого – когда сомнений, куда толпа прет, уже не осталось, зато стало меньше пятеркой городовых, насмерть забитыми ей по дороге – к зданию Третьего отделения примчалась коляска, запряженная великолепными белыми рысаками. Оттуда, сияя на солнце орденами и наградами, выступил генерал Вейзер. Генерал клялся и божился, что располагает чрезвычайно важной информацией и что, если его немедленно не примут, жизнь наследников окажется в опасности, поскольку во дворце – о ужас! – заговор.
Орать о заговоре во дворце перед всей охранкой мог только законченный придурок – это понимал каждый, у кого имелись хотя бы минимальные мозги.
К тому же, насколько Эдельвейс знал, половина Вету уже была поднята по тревоге и отправлена во дворец. Если детям кесаря и вправду что-то угрожало – хотя лично Эдельвейс не представлял, как лавочник может насмерть забить кесаревичей скалкой на удельной дистанции в несколько километров – то они уже оказались под защитой. Вторая группа Вету должна была утихомирить толпу. Об этом отец с большим раздражением распорядился еще утром, когда не обнаружил кого-то на месте.
Эдельвейс Вету в лица не знал и в жизни не видел. Людей, которые вообще их видели, можно было пересчитать по пальцам. Маги квартировались в другом месте, но где именно – доступа к информации такого уровня у него не имелось, а отец в редких приватных беседах работы не касался.
Вейзер, упорно орущий про заговор, который проморгали все, кроме него, прорвался-таки в кабинет Винтергольда-старшего. Слушать этот бред у Эдельвейса не было ни времени, ни желания, ни, конечно же, разрешения, так что он сидел в своей каморке, которую кабинетом можно было назвать с некоторой натяжкой, и пил третий за утро кофе. Рука болела, в голове шумело.
К его несказанному удивлению, через четверть часа в его голубятню – угловую комнату на последнем этаже пятиэтажного здания, которую голуби и впрямь нежно любили, в качестве доказательства загадив весь подоконник – изволил заглянуть отец собственной персоной. Эдельвейс встал и отвесил короткий поклон.
– Кофеем угощаешься? – безмятежно поинтересовался старший Винтергольд, щуря глаза, как кот.
– Да.
– И как, позволь узнать, поживают вампиры?
– Как и ведьмы с бесами – не существуют.
– И они никакого отношения к шабашу у дворца не имеют?
– Ни малейшего.
– А почему? Почему, я хочу знать, толпа прет к дворцу, а не поливает друг друга спиртом или, на худой конец, грабит награбленное?
– Потому что не моя задача обнародовать список. Я готовил инструкции агентам на случай его публикации – все.
– Неужели?
– Эшелон на запасных путях. Это не иголка, его найдут сегодня, он будет в столице завтра. Нельзя делать такие вещи сгоряча.
– Ты сам этот эшелон видел? А зерно в нем? А уверен в его существовании?
– При всем уважении, я и Аэрдис не видел. А он есть. И, наверное, он сегодня пошутил с нами такую некрасивую шутку. Но толпа у дворца остановится.
– Естественно, на ее усмирение отправили нордэнский полк. Что характерно, меня не спросив. Поскольку жандармерия вроде как не справилась.
Эдельвейсу на это только и осталось, что рот раскрыть. Озверевшее простонародье и предельно презирающие его нордэны – это выходила плохая смесь.
– Вкусный кофе? – участливо поинтересовался отец.
– Нормальный.
– Так почему ты сидишь тут и ничего не делаешь?
– Потому что я уже сделал все, что мог.
– И что ты мог? – очень заинтересованно осведомился отец.
«А что я мог?» – задумался Эдельвейс. Мыслительный процесс был прерван самым грубым образом, то есть хорошим ударом по морде. Эдельвейс налетел поясницей на угол стола, но удержался от комментариев, хотя приятного было мало. Заболели разом челюсть, спина и только-только успокоившаяся рука.
– Надеюсь, это понятно.
– Нет, непонятно. Очень воспитательно, конечно, но непонятно. Я ничего не мог сделать.
– Ничего не могла сделать твоя матушка, когда мимо проезжал очередной душка-военный на белом коне! А ты, как мне хочется верить, все-таки мой сын и можешь сделать хоть что-то.
Эдельвейс взглянул на отца исподлобья.
– Вы хотите, чтобы я запустил операцию «Белая кровь» прямо сейчас? Несмотря на то, что я не имею права отдавать такие приказы, и на то, что это уже бессмысленно?
– Нет, я хочу, чтобы ты запустил операцию «Белая кровь» тогда, когда это будет нужно. Не дожидаясь благословлений свыше от начальства и белокрылых Заступников, а заодно не оглядываясь на непонятные эшелоны на непонятных путях. Ровно в тот момент, когда без этого будет уже не обойтись. Вот чего я хочу. Понятно?
– Куда уж понятнее. Хотя на словах это тоже можно было сказать.
– Не криви морду. Это чтобы лучше запомнил. Держи, – Винтергольд извлек из нагрудного кармана плоскую флягу и протянул сыну. – Дома прочитаешь.
Эдельвейс поднял брови, но никак не прокомментировал. Отец был не из тех людей, кто оговаривается, да и он сам на слух не жаловался.
– А сейчас возвращайся и жди меня. Всех остальных – спускай с лестницы. У тебя разболелась рука, голова и вообще что угодно. Ты ж маменькин сынок, она это умела.
Судя по количеству упоминаний бывшей жены на единицу речи, Винтергольд оказался взвинчен до последней крайности. Эдельвейсу даже огрызаться не хотелось. Вряд ли он мог сказать о браке зрелого жандармского тогда еще полковника и юной прелестной бесприданницы что-то такое, о чем народ не говорил, не пел и не писал последние несколько сотен лет. Тем более, что двадцать два года назад над историей внезапно обретшего раскидистые рога жандармского начальника вдоволь позубоскалили вся столица и провинция.
– Хорошо.
В дверях Винтергольд обернулся:
– Жизнь собачья, – зачем-то сказал он.
Эдельвейс промолчал. Он был зол, а, когда злился, старался говорить как можно меньше. В двадцать лет еще можно высказать всемогущему батюшке все, что думаешь о жизни, лишиться наследства, наворотить романтичных глупостей и повеситься где-нибудь в нумерах, но в тридцать это уже как-то не очень серьезно звучало бы.
– Ты еще можешь взять билеты до Виарэ… – начал отец старую песню.
– … потому что я маменькин сынок, да? И по этой же причине я торчу на этой голубятне, а не прожигаю жизнь где-нибудь в ресторане, как какой-нибудь Маэрлинг.
– Ты меня не понял.
– Да вас вообще мало кто понимает.
– Ты здесь торчишь, потому что Амалия – надеюсь, ее последний душка еще не сдал ее куда-нибудь в варьете – так и не сумела испортить породу.
– Нет, – Эдельвейс проскользнул мимо отца, едва не задев его плечом. – Потому что я вообще не собака. При любой собачьей жизни я не хочу быть собакой, ни породистой, ни цепной, ни какой угодно еще.
Во второй половине дня Эдельвейс получил две новости. Вернее, одну новость он получил, а вторая к нему пришла. Первая заключалась в том, что карета с двумя генералами – тщательно проверенная карета самого Винтергольда – взлетела на воздух, едва отъехав от Третьего отделения, и что выживших нет. К ней прилагалось сочувствие полковника Майлза и его заверения, что сыну великого человека всегда будут рады в их стенах. Заверения Эдельвейс отправил в камин сразу, чувствуя, что его трясет. Отец, конечно, разменял шестой десяток и, конечно, с его профессией он вообще долго прожил, но история с бомбой в голове все равно не укладывалась. Хотя, казалось бы, что могло быть более ожидаемым концом для шефа жандармов, чем бомба в карете? Разве что бомба в коробке конфет на именинах.
С четырех пополудни до девяти вечера Эдельвейс молча сидел в гостиной, не испытывая ровно никакого желания думать и действовать. Он не плакал, не хотел напиться, даже, по большому счету, не чувствовал грусти, или горечи утраты, или что там полагалось ощутить сыну, внезапно получившему большое наследство и еще большие проблемы в наследство. Он в прострации смотрел на потухший камин, в котором еще днем в пепел сжег тридцать фотографических карточек.
Во фляге не оказалось ничего, кроме инструкции, вырезанной на коже с внутренней стороны. Вернее, даже не инструкции, а секции, шкафа, полки и порядкового номера книги из их домашней библиотеки. Книга – толстенный том бессмертной классики с роскошными репродукциями гравюр – не содержала в себе ровно ничего интересного. Эдельвейс не сразу обратил внимание, что страницы с иллюстрациями слишком толстые даже для издания конца прошлого века. Вооружившись ножом для разрезания бумаги, он довольно быстро извлек на свет тридцать карточек. Человеку, который их собрал, оставалось только пожелать сдохнуть в муках, потому что с фотографий смотрели дети, старшему из которых на вид было лет четырнадцать. «Объект 72. Кай. Родители – неизвестно. АП – „Метелица“. МК – 1. ФВ – средняя. ПВ – сильно выше средней. ПС – удовлетворительное. Особо опасен. При устранении использовать схему В-12.» «Объект 79. Матильда Фрер. Родители – неграждане, ид. номер 11243/15, 11856/15. АП – „Снежинка“. МК – 2. ФВ – средняя. ПВ – ниже средней. ПС – удовлетворительное. Опасна. При устранении использовать схему Б-5.» «Объект» Агнесс Триссэ, Белинда Виро, Альберт Грэссэ. Их там было три десятка, опасных и особо опасных детишек, с милыми кличками зимне-вьюжной тематики, «Снежков», «Поземок» и «Снегирей», с «удовлетворительным» психическим состоянием и оптимальной схемой устранения. При мысли, что это и есть полулегендарное Вету, Эдельвейсу стало тошно. Он многого ожидал от самых сильных калладских магов, но почему-то думал, что все они взрослые люди, наверное, даже лет за тридцать, то есть старые для магов. Но эти оказались молодыми даже для магов. И даже на этих, очевидно, не вчера сделанных фотографиях их лица уже были подернуты мутью, а черты аккуратно подведены карандашом. Мальчика по имени Кай вообще скорее нарисовали, чем сняли на фотоаппарат.
В любом случае, Эдельвейс перенес нужные данные в записную книжку, предварительно зашифровав, а затем сжег все в пепел. Потом пришли новости об отце. Он сидел и смотрел в потухший камин. А вечером вошел дворецкий, у которого отродясь не было семьи, и вежливо сообщил, что положил дочку спать на первом этаже в комнате для слуг, а сын сегодня очень просил лично подать молодому господину чай, если мессир Винтергольд не возражает.
Эдельвейс еще не настолько сошел с ума, чтобы на ночь глядя бегать по собственному дому с пистолетом наперевес. И вряд ли дворецкий, безупречно служивший его отцу четверть века, тронулся умом без каких-то очень веских причин. По-видимому, некая веская причина очень хотела попасть на чай. С тем же успехом причина, например, могла бы снарядить дворецкого двустволкой и каким-то менее мирным желанием, чем уложить несуществующую дочку спать и приобщить сына к ремеслу. Поэтому Эдельвейс даже возражать не стал. И не особенно удивился, когда «сын» дворецкого оказался похож не на дворецкого, а на фотографию мальчика с агентурной кличкой «Метелица».
Парень спокойно вошел и поставил на столик поднос с заварником и двумя полными чашками. Правда, без приглашения не сел, чем отчасти сгладил прескверное впечатление. Эдельвейс подождал секунды три, потом кивнул на кресло. Вету молча опустился туда и застыл, сложив руки на коленях, как примерный ученик. Как будто решил дать себя рассмотреть, прежде чем начать говорить.
Эдельвейсу бросилось в глаза, что на парне совершенно обыкновенный студенческий мундир, щедро покрытый бурыми пятнами с правой стороны. В остальном маг выглядел настолько обычно, что даже взгляду не за что зацепиться. Разве что глаза оказались темноваты для этнического калладца, хотя черты лица были вполне калладские и вместе с тем абсолютно никакие.
– Ваш дворецкий не пострадает, – спокойно сообщил Вету, видимо, решив, что осмотр окончен. – Если мы с вами договоримся, вообще никто не пострадает.
– Неужели, – фыркнул Эдельвейс. – А кто пострадает, если не договоримся?
– Врать не буду, сначала пострадает вы, – и не подумал смутиться гость.
– Вы мне угрожаете?
– Ни в коем случае.
– С кем вообще честь имею?
– Меня зовут Кай, до сегодняшнего утра я состоял в подразделении Вету. И я не думаю, что говорить со мной – честь для вас, – гость держался настолько спокойно, что Эдельвейсу явственно захотелось как следует съездить ему по лицу.
– И вы чудесным образом уволились в тот же день, когда на моего отца совершено первое успешное за тридцать лет покушение?
Парень неприятно улыбнулся, склонив голову на бок:
– За последние тридцать лет я никак отвечать не могу. И почему чудесным образом? Нас уволили обычным порядком.
– Да неужели?
– Да. В лучший мир. Просто я и моя сестра до него не доплыли. Не думаю, что ваш отец в этом участвовал, у него не имелось идиотской привычки разбрасываться ценными кадрами. Из этого я делаю предварительный вывод, что его уволили тем же образом, что и нас.
– Ну, допустим, я вам вдруг поверил. И кто же этот злодей?
– Понятия не имею.
– В самом деле?
– В самом деле. Я понимаю, в романах Вету в таких ситуациях обязательно должны рассказать, кто виноват и что делать. Но я вам ничего рассказывать не буду, потому что, во-первых, не знаю, во-вторых, когда узнаю, разберусь без вас, у меня на них планы. Я не за святой местью пришел. И даже не в качестве поставщика информации.
– А в качестве кого? Официанта?
– Почти. Я пришел наняться на работу.
– Что? Вы издеваетесь?
– Нет, не издеваюсь. Мне нужна работа.
– И вы хотите работать на меня?
– Я не хочу работать ни на кого. Но готов поработать на вас. Года, скажем, три. За пятьдесят марок в месяц и дозу «Поцелуя Судьбы» раз в неделю. Со временем ассортимент и дозировку мы пересмотрим, но пока так.
Эдельвейс с интересом разглядывал собеседника, пытаясь понять, имеет он дело с нечеловеческой наглостью или нечеловеческой логикой. На пятьдесят марок в месяц можно было содержать пять шикарных дам полусвета. Если бы Эдельвейс не знал, что перед ним сидит очень хороший маг, он бы непременно поинтересовался у столь дорого ценящего себя молодого человека, что уж совсем эдакого тот умеет за такие деньги.
– А если я не хочу вас нанимать?
– За названную плату или вообще?
– Вообще.
Кай вздохнул:
– Тогда плохо будет сначала вам, а потом – мне. И из уважения к вашему отцу я все же попытаюсь с вами договориться добром.
– Мне не нужны услуги наемного убийцы – это раз.
– Люди на государственной службе априорно не могут быть наемными убийцами – это два, – скучным тоном ввернул маг.
– А если я скажу, что читал ваше досье?
– Я скажу, что тоже его читал. Про заказные убийства там нет ни слова.
Эдельвейс начал чувствовать к залетному Вету некоторое уважение. На его месте он, наверное, огрызался бы ровно так же. Но это вовсе не значило, что мутный парень, нагло заявившийся в его дом, да еще, судя по всему, еще и девку какую-то с собой притащивший, вызывал у него хоть какую-то симпатию.
– Если вы ботаник и выращивали цветочки, то садовник мне нужен на полгода и он у меня есть.
– Вам доставляет удовольствие меня унижать? Вы же видите, что у вас этого не получится.
Вот уж это Эдельвейс действительно видел, а точнее – чувствовал профессиональным нюхом. Сидевший перед ним человек то ли не имел самолюбия вообще, то ли имел его столько, что чужие слова его не задевали.
– Ну хорошо. Даже если бы у меня был этот ваш «Поцелуй Судьбы»…
– Первые пару месяцев можно посидеть на заменителе с аналогичными свойствами, но нежелательно.
– Что вы будете делать за пятьдесят марок в месяц?
– Я буду вас защищать.
– Надо же, а если я откажусь?
– Тогда я вас защищать не буду, – пожал плечами маг. – Вы думаете, они закончили сезон красочных увольнений? Нас топили, вашего отца взрывали, что вам дальше подсказывает фантазия? Я ставлю на яд или отравление газом, хотя не исключаю и каких-нибудь более зрелищных вариантов. Не хотите напиться и заживо сгореть в собственном доме? А еще вы, кстати, можете покончить с собой от горя или потому, что шпионили на Аэрдис за компанию с батюшкой… Интересно, жандармы в таких случаях вешаются или стреляются?
– Тридцать марок, – необыкновенно ровно и по-деловому сообщил Эдельвейс. Не то чтобы двадцать марок делали погоду, но с потенциального охранника стоило заранее сбить всю лишнюю спесь.
– Я не торгуюсь, – фыркнул Вету с опозданием в несколько секунд.
– Не моя девка дрыхнет в комнате для слуг.
– Она не девка – это раз, – вернулся к прежнему «взрослому» и всезнающему тону парень. – Ее зовут Матильда – это два. Она работать не будет – это три…
– А тридцать марок – это четыре, – спокойно продолжил Эдельвейс.
Мага аж передернуло:
– Тридцать марок – и вы выправляете нам документы.
– По завершении контракта.
– Матильде – сейчас. Я могу не дожить до завершения контракта, как, кстати, и вы.
– Вот вам и стимул, чтобы мы оба до него дожили.
Парень посмотрел на Эдельвейса почти жалобно. Непробиваемое спокойствие с его лица сошло, остался негражданин без документов, покупающий свое будущее задорого.
– Хрен с вами, согласен. Но с вас кормежка!
– Двухразовая, – уже из чисто спортивного интереса буркнул Эдельвейс.
Вету окончательно оторопел.
– Вы точно жандарм, а не министр финансов? – Эдельвейс готов был поклясться, что слышит детскую обиду.
– А вы точно маг, а не элитная содержанка?
– Вообще я элитный маг, но, знаете, я, пожалуй, соглашусь на ваши условия, пока не выяснилось, что неустойки взимаются натурой!
Вету нахохлился и стал похож на побитого жизнью вороненка. Взимать с этих в лучшем случае пятидесяти килограммов костей натурой точно было нечего.
– Идите и попросите вашего благоприобретенного батюшку заказать кухарке ужин на три персоны. Так и быть, накормим элитных магов в счет будущих подвигов.
– Тогда я авансом посоветую вам уволиться, но не раньше, чем вы проверите, какой умный человек погнал нордэнскую пехоту под калладские поварешки. Это очень важно.
– Потому, что у него все получилось?
– Нет, потому что у него не получилось. Толпа разошлась без применения силы. Ради чего бы ни провернули все, что происходило сегодня днем, в последний момент их план провалился. Кесарские войска по толпе не стреляли даже после того, как кто-то пальнул в полковницу. Правда, нелишне было бы выяснить, где теперь наследники. Это отличный повод перевезти их подальше от столицы, а там, понимаете, сквозняки, сырость и всякое с детьми случается. Особенно если регент верит в свою звезду, а полудурки, которые все это заварили, в свои звезды верят, поэтому мы в самом скором времени увидим такие небеса в алмазах, что белокрылые нам братьями покажутся.
