Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 93 (всего у книги 95 страниц)
Койанисс сморгнул и снова уставился на коллекцию разномастных склянок, выстроившихся на полке перед зеркалом как войско на параде. Как будто не они этим утром звонко бились о стенки чугунной ванны. Маг с опаской шагнул внутрь, стараясь не смотреть в зеркало, и протянул руку. Нащупал один из флаконов, зажмурился, прислушиваясь к себе. У флакона была сложная форма и крышка в виде стеклянного букета, гладкая поверхность с крохотным сколом, разливающийся вокруг него легчайший запах жимолости, а его стенки холодили ладонь.
Койанисс просто не мог всего этого выдумать. И он не мог выдумать пыли, которую растер в пальцах, поставив флакон обратно на полку. Вся стража красоты Элейны, которую та так старалась удержать, оказалась присыпана пылью, как саваном накрыта.
Маг, отирая руки о плед, быстро спустился вниз. Загнанно огляделся. Календарь на стене, двадцать девятое число на нем.
Койанисс едва не взвыл и снова сорвал проклятую книжицу со стены. Снова швырнул в камин. Попытался зажечь отсыревшие дрова, бился не меньше пяти минут, понял, что бесполезно, но не понял, почему дрова в доме оказались в таком состоянии. Вернее, появилась у него одна догадка, от которой тряслись руки, а на висках выступала испарина, несмотря на холод.
Маг выскочил на крыльцо, добежал до сарая, куда с неделю назад сложил собственноручно порубленные дрова. Отличную, пахучую березу, уютно потрескивающую в вечерние часы.
Пустая дровница, с парой некрупных поленьев на дне. Все.
Койанисс, шатаясь, вышел. Добрел до калитки, толкнул ее, сделал несколько шагов по поляне, вслушиваясь в ночь.
Лошадиный труп, поднявший к ночному небу оскаленную морду, висел на дереве так же, как неделю назад. Это не изменилось, как не изменилась дата календаря.
Ветер. Темнота. Скрипы и шорохи. Шелест травы. Уханье сов.
Койанисс смотрел в черную стену леса и не видел ее.
С ума сходил не он. И даже не Элейна, не Маргери. Днем или ночью, но в этом доме с ума сходило само время. И еще оно лгало, как заваливающий тест вероятностник.
Маг медленно, будто оглушенный своим открытием, вернулся. Календарь на стене. Холодный камин, в котором не лежит ничего лишнего. Запах пепла. Полная и абсолютная невозможность происходящего.
Правда могла быть или внутри дома, или за его порогом, или под солнцем, или под луной. А еще правды могло не быть вовсе.
Оставалось проверить одну очень простую гипотезу. Если Элейна ночами уходила за зеркало в ванной, куда ночами уходила Маргери? В ее спаленке раньше не висело зеркал. Койанисс, чувствуя, что его потряхивает, вошел в комнату дочери. Наткнулся взглядом на тот же альбом, все так же валявшийся на полу. Аккуратно переступил через карандаши, чернеющие в неподвижном белом свете луны. Вспомнил, что в прошлый раз – неделю назад – луна была в той же фазе. И что когда-то уже об этом вспоминал.
Не требовалось выдающегося ума, чтобы понять, где в этой комнатке могло быть спрятано зеркало. Маг подошел к шкафу. Зачем-то прислушался, готовый услышать тихий скрежет с той стороны створок, но ничего не скрежетало, не шуршало, не шептало, не плакало и не дышало с той стороны. Койанисс резко дернул ручку на себя.
Ничего ужасного. Какие-то башмачки, вперемешку валяющиеся снизу, кофточки и платьица на вешалках, коробки в глубине. Маг вытянул руки и пошарил по задней стенке за одеждой. Ничего, только слегка шероховатая поверхность дерева.
Сбоку что-то блеснуло. Койанисс резко обернулся.
Овальное зеркало не больше метра высотой висело на внутренней стороне створки. Из зеркала на него неподвижными ярко-голубыми, не человеческими, но и не звериными глазами смотрела Аннабель. Кукла, отчего-то одетая в красное пальтишко Маргери, то самое, в котором дочь сегодня вышла на прогулку, протянула руки вперед, к самой границе стекла.
Маг отшатнулся.
Аннабель шагнула к раме, не отводя от Койанисса взгляда. А потом вдруг вспыхнула ярко, как фейерверк, отбросив во все стороны теплые оранжевые блики. По ту сторону зеркала трещало пламя. Золотые локоны обугливались и распадались, трескался и чернел фарфор, красное пальто превращалось в обгоревшие тряпки, и только голубые глаза смотрели на мага с того, что уже и лицом было трудно назвать, все так же неподвижно.
Койанисс схватился за створку – она показалась ему горячей, просто раскаленной – и изо всех сил толкнул ее от себя, закрывая шкаф. Веселые оранжевые блики и треск огня исчезли резко, словно их ножом обрезало.
Бесы бы побрали эти галлюцинации. Маг чувствовал, как сердце буквально бьется о ребра. Следовало накачаться сон-травой, немедленно, сейчас же.
Не успел Койанисс подняться с пола или хотя бы перевести дух, как изнутри отчаянно заколотили кулачки:
– Папа, папа, выпусти меня отсюда, папа!
Маргери не могло там сидеть. Там было пусто. Только одежда, ботинки и бесова галлюцинация в бесовом зеркале.
– Папа! Пожалуйста!
Койанисс сидел перед шкафом и даже рукой двинуть не мог, так его трясло.
Изнутри все колотили, но с каждым разом слабее и слабее.
– Папа, выпусти меня, я буду хорошей девочкой! Папа, я не хочу! Папа!
Живая Маргери не могла сидеть в пустом шкафу с зеркалом на створке. Мертвая Маргери не могла умереть еще раз.
– Папа! – такого животного ужаса в детском крике маг не слышал никогда. Все доппельгангеры мира и полный распад личности не пугали его так, как этот крик.
И, живая или мертвая, она была его дочь.
Койанисс дернул ручку шкафа на себя. Дверца не подалась вперед ни на миллиметр, как будто дверцы, на которых даже замка не имелось, заклинило наглухо. Маг рванул еще раз. С тем же результатом.
Нужно было разблокировать проклятый шкаф из Мглы, что бы там изнутри ни держало створки. Койанисс закрыл глаза, сосредотачиваясь, почувствовал тяжелый гул в затылке, привычно досчитал до трех, снова открыл, и оторопел.
Предметы все еще имели цвета. Он не видел себя, скорчившегося на полу у шкафа. Пепел не кружился в воздухе. Маргери почти скулила в шкафу, но приближающаяся метель не выла.
Он не смог попасть во Мглу. То ли потому, что из этого дома нельзя было туда прыгнуть, то ли потому, что он уже находился там.
Маргери исходила криком по ту сторону двери.
В воздухе чувствовалась тяжелая, сладковатая гарь.
Маг выворачивал ручки, дергал створки на себя и пытался выбить их плечом даже после того, как детский крик, захлебнувшись на самой высокой ноте, оборвался, превратился в надсадный кашель, потом в хрип и смолк совсем.
8
Ночью было холодно, но под утро стало просто невыносимо. Запала злости Витольда, подогретой наркотиком, хватило часа на четыре, а потом ярость кончилась, а боль и холод остались. Маэрлинг, сколько мог, ходил кругами, стараясь сильно не отдаляться от заимки – умение ориентироваться в ночной тундре не входило в список того, чему ему учили – но все равно закоченел так, что под конец даже ранение ощущать перестал. Радоваться такой благодати он не спешил, потому что неожиданно обнаружил себя сидящим под какой-то тощей елкой и почти засыпающим. Вот уж точно его закоченевший труп стал бы для обитателей заимки сюрпризом, и нельзя наверняка сказать, чтобы неприятным. И то если бы до него зверье раньше не добралось. Кое-как распрямив деревянные ноги, Витольд встал и, опираясь на тут же подобранную палку, двинулся к дому. Может, ему рады бы там и не были – да, занесло, перегнул, бес бы с Каем и Гюнтером, а Эрвина зря обидел, если подумать – ну не убили бы они его же. В конце концов, там находилась Магда. Магда, уж на что по три орфографические ошибки на строчку донесения лепила, а всегда все понимала.
Подгоняемый этой нехитрой мыслью, Витольд уже почти добрался до входа в заимку, предчувствуя, как вытянется на полу, накроется шинелью и будет спать сутки, не меньше, в относительном тепле, как вдруг сбоку совсем рядом мелькнула тень. Маэрлинг начал оборачиваться, чтобы понять, кого угораздило гулять в такую рань, кроме него, но тут что-то сильно сдавило ему шею, а потом дернуло назад и поволокло по земле.
Маэрлинг попытался это что-то скинуть, и его пальцы нащупали крепкую толстую веревку. Воздух из легких вышибло падение, горло пережало, и он даже захрипеть – не то что закричать – не мог.
«Бесов маг!», – еще успел подумать Витольд, а потом сообразил, что маг не смог бы так лихо проволочь его по земле метров десять. Дальнейшие размышления оказались прерваны самым грубым образом, потому что его вздернули на ноги. И даже выше, так, что пришлось балансировать на носках.
Витольд затравленно огляделся. Так и есть, его приволокли к одному из немногих здешних деревьев, вымахавших метра на четыре. И, наверное, перекинули веревку через один из суков.
– Нормально. Выдержит, ветка крепкая, – сообщила откуда-то из-за спины темнота голосом Гюнтера.
Витольд вертелся как уж, пытаясь ослабить петлю на горле – куда там. Или он перестал соображать вообще, или его беззастенчиво пытались повесить. Вздернуть на суку, как бандита с большой дороги. Свои же.
– Гюнтер, погоди, – Эрвин, хмурый как туча, появился в поле зрения тоже откуда-то сзади. У Витольда уже мелькнула дурацкая мысль о неожиданном спасении, но Нордэнвейдэ быстро разбил все его надежды, устало заметив:
– Магда услышит.
– Кай Магде снотворного дал. Спит, как дитя малое. Утром увидит, решит, что он сам, – возразил драгун.
Витольд мутным от недостатка воздуха взглядом смотрел на Эрвина, но тот плыл и кривился, сливаясь с самыми темными тенями, какие бывали только перед рассветом.
– Ну что, кончаем?
Веревка чуть ослабла, а потом снова дернулась вверх. Витольд, наконец, сумел глотнуть хоть немного воздуха, и отчаянно захрипел.
– Подожди! Стой. Витольд, ты меня слышишь? Понимаешь?
Слышать-то Витольд Эрвина прекрасно слышал, но так, чтобы понимать – не понимал. Ему было глубоко непонятно, как можно за компанию с малознакомым драгуном вздернуть старого друга на сосне просто за слова, пусть и необдуманные, обидные и, да, жестокие. Но все-таки просто за слова.
Но лучше было сделать вид, что происходящее ясно и понятно, поэтому Витольд кивнул, насколько позволяла стянувшая горло петля. Даже руки по швам опустил, все равно без ножа толку не имелось никакого.
– Витольд, – дрожащим голосом продолжил Эрвин. – Я ужасно не хочу этого делать. Я, может, утром сам повешусь. Но мы должны, понимаешь?
Витольд завертел головой, всем своим видом отрицая, что понимает такую чудовищную глупость.
Эрвин чуть не плакал и смотрел куда-то в сторону.
– Витольд, ты же не соображаешь, что творишь. Скажи ты это не здесь, а где-нибудь в столице, меня бы уже казнили. Понимаешь?
Витольд гораздо лучше понимал, что повесят сейчас его. Но причина начала вырисовываться. И да, причина была паскудная. Действительно, его хорошая шутка потянула бы Эрвину на высшую меру.
Маэрлинг кивнул. Поднял руки, показав раскрытые ладони. Указал на веревку. Одними губами произнес «пожалуйста».
– Гюнтер, ослабь, Витольд что-то хочет сказать.
– Чего с наркоманом разговоры разговаривать? Он нас всех за дозу продаст и не заметит. Нам что с Магдой к стенке становиться из-за скверных привычек малолетнего дворянчика?
– Гюнтер!
– Ну ладно, – буркнул драгун. Хватка на горле ослабла. Витольд опустился на колени: его просто не держали ноги.
– Эрвин, я не хотел, – хрипло пробормотал он, поднимая лицо. – Я дурак.
– Ты не дурак, Витольд, ты кокаинист. Если бы ты был просто дурак, я бы мог тебе верить. А ты за себя не отвечаешь. Но последствия твоих слов и поступков от этого-то не исчезают! Так что мне прикажешь делать? Я порфирик, мы все вместе – государственные преступники. А с нами – наркоман, который не думает, что можно и чего нельзя говорить. – Эрвин опустился на корточки напротив Витольда. – Понимаешь?
Витольд понял. Более того – всей шкурой прочувствовал. Да, и Эрвин, и Гюнтер были хорошими людьми, по меркам своего времени – надежными и благородными, отличными товарищами. И да, они запросто могли вздернуть его здесь же на лиственнице, потому что им пришлось защищать себя и Магду. Они его не то чтобы ненавидели – нисколько. Просто он представлял для них опасность, совершенно реальную и конкретную. Угрожал самим фактом своего существования.
– Слышишь, Эрвин, а он давно на кокаине?
– Нет, я его раньше в таком состоянии не видел. Витольд, ты же недавно начал?
– Как родителей похоронил, – буркнул Витольд, покривив душой дня на три. Вообще, в первый раз после подростковой глупости многолетней давности, кокаин он попробовал в день, когда вышел от Зондэр. Но вот об этом ему не хотелось ни рассказывать, ни вспоминать.
– Гюнтер, это меньше месяца. Я учился на врача. Шансы есть.
– Небольшие.
– Гюнтер. Большими и небольшими шансами оперируют маги, а это мой друг! Витольд, поклянись, что больше никогда не примешь наркотики.
– Да он в чем угодно поклянется, с петлей-то на шее…
– Витольд? Где эта дрянь?
– В кисете.
– Высыпи! Высыпи и дай слово, что больше в жизни это в руки не возьмешь. Я тебе поверю.
Маэрлинг плохо слушающимися пальцами развязали кисет и высыпал на землю белый порошок, который в ночи почти светился. Достать еще не стало бы проблемой. Проблема состояла в том, что Эрвин и Гюнтер были отчасти правы. Он, конечно, не то чтобы зависел от кокаина и, конечно, обычно отлично контролировал, что делает и что говорит…
Нордэнвейдэ поднялся и растер кучку сапогом.
– Витольд, обещаешь?
Маэрлинг понял, что его сильно знобит, а земля медленно плывет, и хотел уже ответить, что постарается, но мир как-то вдруг потух.
– Вы его действительно повесили? – удивленно поинтересовался Кай, глядя, как Гюнтер и Эрвин затаскивают бесчувственного Маэрлинга в заимку. – А говорили «бесчеловечно». Ну вы даете.
– Обморок, – пояснил мрачный Гюнтер. – Держался парень, держался, да и хлопнулся. Правда, зелье свое выкинуть успел.
Эрвину вообще не хотелось ни говорить, ни жить. Хотя взять Кая за воротник и разбить всезнающую лисью мордочку, пожалуй, отчасти хотелось.
Кай склонился над Маэрлингом и пощупал у того пульс.
– Нормально, до свадьбы заживет. Даже в этом сомнительном случае – я про свадьбу. Пулю будем вынимать утром, начнись там заражение – он бы раньше как миленький прибежал. Дуракам везет. Положите в угол, пусть отсыпается сокол, отлетался.
Гюнтер пристроил Витольду под голову какую-то одежду, накрыл шинелью и, всем своим видом давая понять, что считает миссию выполненной, ушел ночевать, развалившись так, чтобы перекрыть вход за ширму, где спали Магда и Дэмонра, одна – мирно, вторая – не очень. Кай, которому выпала очередь дежурить, уселся на табурет в углу, сцепив руки в замок и уперев локти в колени.
– Эрвин, идите спать. Если не надумали меня сменить, но мне вроде как еще два часа тут сидеть.
– Кай, мне хочется вас убить.
– Встаньте в очередь. Хотя я таких временных и эмоциональных затрат вряд ли стою. И давайте выйдем за дверь, если уж вам приспичило поговорить. Не хочу, чтобы Гюнтер метнул сапог на звук.
Снаружи уже было светлее, чем внутри. Над хилыми деревцами вставала бледная заря. На ее фоне единственная высокая лиственница с петлей через ветку, которую Гюнтер впопыхах забыл снять, выглядела бесовски мерзко.
– Дерьмо, – сквозь зубы выплюнул Эрвин, ни к кому не обращаясь.
– Дерьмо, – легко согласился Кай. – Но сработало ведь?
– Сработало? Кай, а вы подумали, как мы утром будем разговаривать?
Маг нахохлился от холода и сунул руки в карманы.
– По всей вероятности, утром вы будете разговаривать на морхэн. Хотя для разнообразия можно попрактиковаться в каких-нибудь еще языках.
– Мы ведь друзья были. Вам знакомо понятие «дружба»?
– Нет, мне это понятие незнакомо. Но, думаю, форма «были» здесь вполне уместна, люди такие вещи прощают только в книжках. Зато с вероятностью в восемьдесят семь процентов он больше никогда не притронется к кокаину. Для такой ситуации это просто отличный показатель, между прочим.
– Какие вероятности, какие проценты, какие показатели?!
– Математические. А вам очень нужно мое сочувствие? Сочувствую, вы дурно выбираете друзей. И да, ваша проблема – не порфирия.
– Неужели? А что же тогда моя проблема?
– Серьезный переизбыток совести. Обычно от этого рудимента люди избавляются в подростковом возрасте, а у вас что-то пошло не так. Что странно, вроде бы во всем остальном запоздалого развития не наблюдается…
– А за сто медяков вы мне судьбу не предскажете, раз уж вы так хорошо вперед видите и в душах читаете? – прошипел Эрвин.
– Да я вам ни за сто медняков, ни за сто марок ничего полезного не смогу рассказать, сверх того, что сказал.
Эрвин сглотнул слезы, но глаза все равно очень неприятно щипало.
– Надеюсь, это хотя бы был самый ублюдочный спектакль в моей жизни.
Кай покачал головой:
– Не надейтесь, не самый. Но это был наиболее оптимальный по соотношению ублюдочности и полезности, дальше первое будет расти, а второе – падать.
9
– Ты какой-то бледный сегодня, – заметила Элейна, аккуратно выкладывая на тарелку перед Койаниссом кусок яблочного штруделя. Маг оторвался от созерцания столешницы и поднял глаза на жену.
Ему хотелось спросить ее, настоящая ли она, но таких вещей, конечно, спрашивать было нельзя.
Задавать вопросы о том, где он спал сегодня ночью и вообще спал ли, и, если не спал, то где находились они с Маргери все это время, тоже не стоило.
Впрочем, если шкаф в комнате дочери оказался цел, значит, ему привиделось, потому что створку он все-таки выворотил, и рука угодила во что-то рассыпчато-невесомое, а потом стало очень темно и просто никак.
– Я дурно спал, – солгал – или сказал чистую правду – Койанисс.
Элейна пожала плечами. Дворянская дочь, конечно, не стала бы при ребенке обсуждать проблемы отца с головой.
Маргери бросила на Койанисса быстрый взгляд и склонилась над своей порцией штруделя. Маг глотнул кофе, не чувствуя вкуса. Уставился в расцвеченный солнечными зайчиками потолок, как будто надеялся найти там какие-то ответы.
Проблема состояла в том, что он не то что ответы найти не мог, а половину вопросов забыл. И вообще, вокруг как будто шел спектакль, и он подменил героя, скверно выучив роль, а суфлер куда-то делся.
– Ты разлюбил мои пироги?
– Они великолепны.
– Зубы у тебя что ли болят, сластена? Вот, Маргери, посмотри, достойный пример, между прочим. Смотри, что бывает, если сыпать в чай пять ложек сахара за раз и заедать это шоколадками…
«Они живые. Я их такими помню».
«Они мертвые. Я их такими помню».
Койанисс заставил себя оторваться от игры солнечных зайчиков и переключить внимание на тарелку. Отличный такой штрудель, еще теплый, корицей присыпанный, все как в лучших кофейнях империи. Красота да и только, к тому же еще сдобой и яблоками благоухающая на всю столовую.
Маг с некоторой опаской отрезал кусок – он был уверен, что у него трясутся руки и нож станет громко клацать о тарелку, но, вроде бы, обошлось – и отправил в рот.
– Божественно, как всегда.
– Не богохульствуй, – удовлетворенно улыбнулась Элейна.
Койанисс проглотил еще несколько кусочков, прежде чем почувствовал какой-то посторонний привкус. Легкую горечь, с каждым разом делающуюся сильнее. Как будто Элейна подпалила пирог, чего, конечно, случиться не могло. Маг украдкой перевел взгляд на дочку: та с довольным видом уплетала за обе щеки. Следовательно, с пирогом все было хорошо.
У Койанисса от горечи скулы свело. А еще ему пришла на ум одна очень неприятная догадка, которую усиливал легкий запах гари в воздухе.
Маг поднялся из-за стола и под удивленным взглядом жены направился на кухню. Кулек яблок. Очистки на столе. Яичная скорлупа в мусорной корзине. Остатки теста на деревянной доске. Нарастающий запах горелого.
Койанисс подошел к кухонному столу и провел пальцами по доске для раскатки. Тесто. Мука.
«Какого беса она серая?»
Элейна никогда не экономила на продуктах. Конечно, она бы не взяла муку грубого помола, вряд ли его жена вообще знала, что это серое недоразумение, из которого потом получается то, что и хлебом-то назвать можно только в Рэде и только в голодный год, существует на свете.
Койанисс сунул руку в банку из-под муки и пропустил субстанцию между пальцев. Ну конечно же. Пепел.
– Что ты делаешь?
– Мука…
– Мука как мука, ты же сам три мешка купил на прошлой ярмарке.
Шутка состояла в том, что Койанисс, если постараться, даже мог припомнить эту самую ярмарку. Но с полным впечатлением, что его там не было и он восстанавливает события по чьему-то подробному, но бессвязному рассказу.
– Да, конечно, – маг вернулся в столовую, надеясь не услышать больше никаких вопросов, сел, уставился на остатки кофе в чашке. Элейна замерла в дверном проеме.
– Маргери, когда пойдем смотреть паровозы? – поинтересовался Койанисс и напряженно ждал ответ.
Девочка причмокнула губами, метнула на мать какой-то затравленный взгляд, потом опустила глаза на тарелку:
– Нет. Не хочу паровоз.
Ну конечно. Маргери не хочет смотреть паровоз. Как маг Койанисс мог поверить во многое. В вещи удивительные и невозможные – в призраков, знамения, жизнь после смерти. Но в невероятные – чтобы бредящая путешествиями девочка, месяцами торчащая в лесном домике, где из всех развлечений у нее имелся пони и книги, отказалась любоваться своими любимыми сказочными чудищами, выбрасывающими в небо черные клубы – в них он поверить не мог.
– А что хочешь?
Еще один быстрый взгляд на мать.
– Чтобы ты остался с нами.
Койанисса пробрала дрожь.
– А летом на море? Ты же не видела моря…
– Я… я хочу новое платье.
Ровный, безэмоциональный ответ. В отличие от него, Маргери разучила свою роль неплохо.
– А ты, милая, хочешь на море?
– Нет. Я была там в детстве и сильно обгорела, – или воображение играло с Койаниссом злую шутку, или злую шутку отпустила Элейна. – Второй раз не хочу.
Теперь маг уже почти не сомневался, что Элейна издевается.
Койанисс обошел стол и склонился над Маргери. Та подняла на него честные голубые глаза, ясные, как небесная лазурь, сосредоточенные, живые.
– Я хочу, чтобы ты прилежно учила географию. Ты станешь путешественницей, открывательницей новых земель. Понимаешь?
Маргери кивнула, косички согласно дернулись в такт. И Койанисс снова почувствовал посторонний запах. Наклонился над золотоволосой макушкой, принюхался.
Миндальное мыло – очень много миндального мыла – и другая горечь, не миндальная.
– Почему от ее волос пахнет пеплом? – резче, чем собирался, спросил он у жены.
Элейна пожала плечами:
– Я говорила ей не играть в камине.
Элейна, маг или мир – возможно, все трое разом – явственно сходили с ума.
– Играть в камине?! Что за чушь. Маргери?
Маргери, услышав окрик, словно сжалась и посмотрела на мага испуганно:
– Я больше не буду! Никогда-никогда!
Койанисс испытывал прямо-таки непреодолимое желание швырнуть кофейник о стену, перевернуть стол, расколотить чашку – словом, уничтожить хоть что-то, только бы не сорваться окончательно.
– Вообще не смей больше к камину подходить, – как мог тихо и спокойно сказал он. – И к печи не смей.
Маргери смотрела все так же честно и испуганно:
– Хорошо. Хорошо, папа, не буду. Я уже все сделала и больше не буду.
Койанисс даже уточнять не стал, что «все» она сделала. Ответ лежал на поверхности. Маг в гробовой тишине вышел в гостиную, схватил кочергу и поворошил золу. Секунд через десять кочерга наткнулась на что-то твердое. Койанисс, чихая, полез внутрь. Где-то в глубине души он очень боялся наткнуться на детские кости, но нет – вытащил только останки красотки Аннабель. Обугленную головешку без рук и ног, с дырявой совершенно лысой головой и полопавшимся от жара фарфоровым лицом. Черные трещины лежали как частая паутина, стеклянных голубых глаз – не человеческих и не звериных – у куклы не осталось.
Койанисс, прихватив с собой обожженную тварь, вернулся в столовую и швырнул ее на пол.
– Вы что, издеваетесь? Так недолго пожар устроить! Как я должен это понимать?
Элейна тихо, деревянно рассмеялась. Маргери забилась на стул с ногами и испуганно зыркала то на мать, то на отца.
– Она тебе разонравилась или что?
– Н-нет, – с запинкой выдала Маргери. Она, похоже, собиралась расплакаться.
– Тогда зачем ты ее сожгла?
Детское личико жалко скривилось:
– Но ведь, если кукла сгорела один раз, она должна сгореть.
Не требовалось большого ума, чтобы догадаться, кто вложил в пустоватую в силу возраста головку Маргери такой непрошибаемый фатализм.
– Это, конечно, мама сказала?
Дочь несмело кивнула.
– Иди к себе, Маргери. Нам с мамой нужно серьезно поговорить.
Элейна хохотала все громче:
– А что, постулат о единственности будущего уже пересмотрен? Уж не рэдский ли цетник его пересмотрел? Может, аксиома Тильвара тогда на радостях отменяется, а? Скажи Маргери, что она отменяется, если это так! Скажи Маргери, скажи мне, можешь пойти и Бочке тоже это сказать, морковку ей принеси, когда с дерева снимешь… Мне просто интересно: ту вторую неделю кормишь дохлую пони морковкой, а нас ты как спасать придумал?
Койанисс молчал, как оглушенный. Значит, Элейна не просто подсознательно чего-то боялась – она совершенно четко знала, что что-то произошло. И тоже видела труп Бочки.
– Хотя… дай угадаю? Ты ведь не думаешь нас спасать, да? Ты думаешь, куда бы сбежать на этот раз? Тот, кто удрал один раз, ведь должен удрать второй раз, да?
– Маргери, иди в комнату! – рявкнул Койанисс, глядя на замершую, как кролик перед змеей, девочку. – Марш! Сию же секунду, и дверь за собой закрой!
Дочка, словно разбуженная этим окриком, дернула головой и действительно выскочила из столовой – точь-в-точь перепуганный кролик. А потом хлопнула дверь с другой стороны коридора.
Элейна прищурилась:
– Ах, какое благородство. Только второй раз ты отсюда не удерешь. Как, открывается твоя любимая подружка-Мгла?
Койанисс смотрел на существо, которое могло быть или не быть его женой, и лихорадочно думал. Конечно же, Мгла не открывалась. Нельзя открыть Мглу, уже находясь во Мгле. Значит, его и вправду утянуло куда-то очень глубоко. Так глубоко, что он даже не помнил, откуда все началось. Может, с аксиомы Тильвара и попытки ее обмануть. А может – с пустого товарного вагона из сна, последнего его четкого и осмысленного воспоминания, к сожалению, никак не связанного ни с прошлым, ни с будущим.
А вообще его сознание отлично справилось с тем, чтобы достроить очень реалистичную картинку жизни вокруг. Только Элейна – которой, по идее, предполагалось быть декоративной куклой – не вела себя как кукла, и Маргери тоже. Или они были его семьей, и он сидел в прошлом, такой же мертвый, как они, или обе не были людьми.
«Как ты думаешь, люди часто ночуют в зеркалах?»
– Элейна, успокойся. Я никуда не ухожу.
Жена усмехнулась:
– На этот раз – нет. Отсюда некуда уходить, вот ты и не уходишь.
– Давай не будем пугать Маргери. Давай поговорим.
– Пугать Маргери? Я? Уж не тебе мне рассказывать, что значит «пугать Маргери»! Маргери чуть псы не загрызли, когда она подошла к ограде в лагере. Пока ты где-то зарабатывал лишнюю сотню гильдеров. Смотри, какую забавную штуку я нашла утром в почтовом ящике. Узнаешь?
Койанисс смотрел на похоронки, которыми Элейна махала перед его лицом, и понимал, что узнал бы их хоть во Мгле, хоть в рэдском аду, если он только существовал.
– Брось это.
– А что изменится?
– Изменилось то, что я приехал вовремя! Я приехал на две недели раньше.
– На двенадцать лет позже ты приехал, – фыркнула Элейна. – Но никуда теперь не уедешь.
Койнисс не то чтобы пропустил «двенадцать лет» мимо ушей, скорее он не заострил на этом особенного внимания. Куда больше его интриговало, как он сюда попал и как отсюда выйти, прихватив с собой Маргери. Его жена и дочь являлись чем угодно, но только не бессловесными тенями во Мгле, застывшими в том виде, в каком их застала смерть. Значит, Маргери можно было попробовать вытащить отсюда.
Где-то должен был находиться «якорь». Стабильная точка. Что-то такое, что склепывало бы воедино место, куда он пришел, и место, откуда. Это могло быть место, или предмет, или момент времени – что угодно. Раньше у него, вроде бы, имелся клубок, но сюда он точно попал без клубка.
– Подумываешь, как бы сбежать, да?
– Нет.
– Правильно делаешь. Я бы тоже хотела отсюда сбежать. Но всего этого нет. Нас нет. И тебя тоже нет. Забавно, правда?
Койанисс с лихорадочной скоростью перебирал в голове все, что видел за последние две недели. Он искал что-нибудь такое, что выпадало бы из картинки, которую маг мог бы нарисовать в голове. Что-то, с ним никак не связанное.
Маргери плакала в своей комнате. Он ясно слышал всхлипы, которые очень мешали думать.
– Поищи ответ, – усмехнулась Элейна и вышла. Хлопнула входная дверь. Маг стоял в столовой в полном ступоре, чуть ли не впервые в жизни даже близко не представляя, куда идти и что делать. За неимением хотя бы одного приемлемого варианта, он молча последовал за Элейной. Вышел на крыльцо. И все понял.
– Проклятые розы! Грязные рэдские цветы! Хорошие подданные не выращивают рэдских роз, сгиньте, провалитесь, я сажала шиповник! – Элейна сопровождала свои слова решительными действиями. – Твари, твари! – Садовые ножницы с лязгом буквально кромсали одинокий куст, только белоснежные лепестки по ветру плыли.
Койанисс, глядя, как отлетают налитые светящейся белизной бутоны, удивлялся исключительно тому, почему на ножницах и земле вокруг нет крови. С такой ненавистью можно было убивать только живое существо.
– Хватит! Прекрати!
Элейна медленно обернулась, не опуская здоровенных садовых ножниц, и улыбнулась так, как при жизни не улыбалась никогда. Широко, во все зубы.
Дул сильный ветер. Только он ни складки на ее платье не шевелил.
– Надо же, догадался. Я вот тоже только сегодня поняла. Я сажала шиповник.
– Отойди от куста.
Жена, не переставая улыбаться, двинулась к крыльцу, поудобнее перехватив ножницы. Обратным хватом, как нож.
– Элейна, успокойся.
Лезвие сверкнуло так близко от его лица, что Койанисс рефлекторно отшатнулся. Споткнулся о порог, едва не упал, но кое-как удержал равновесие. А заодно быстро понял, чем будет чревата такая неловкость: Элейна замахнулась еще раз, отчетливо метя в лицо. Койанисс попытался захлопнуть дверь перед ее носом, но тут же получил по кисти лезвием и отдернулся назад.
Элейна снова атаковала, он отскочил, увернулся и рассудил, что можно просто закрыться в столовой и подождать, пока она устанет. О том, чтобы пытаться вырвать ножницы с глубоко пропоротой правой рукой нечего было и думать, тем более, что Элейна могла поранить сама себя, начни он выворачивать у нее из рук оружие. Проще переждать и вколоть ей успокоительное.
С этой мыслью Койанисс отступал к дверям столовой – вернее сказать, просто отскакивал от сильных, но неумелых замахов – а потом из-за двери спальни отчаянно завыла Маргери.
