Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 68 (всего у книги 95 страниц)
Парк святой Рагнеды, как всегда, был великолепен, то есть блистателен и пустынен. В дальней от реки оконечности к четырем пополудни уже сделалось практически безлюдно. Тишину нарушал только резкий грай ворон да легкий шелест листвы под ветром. Но даже здесь царил истинно калладский порядок: пожухшие листья лежали по бокам дорожек ровными кучками, скамейки стояли симметрично через равные интервалы, над ними холодным золотом сияли клены, высаженные как по линейке, а еще выше, в ослепительно-синем небе, полыхало солнце, которое не грело.
«Какая осень на дворе», – рассеянно подумал Эрвин. В рэдских полях она выглядела по-другому – менее торжественно и более грустно. Наверное, природа в какой-то мере отражала характеры людей, или с точностью наоборот. Калладцы перед неизбежным собирались и даже принаряжались, следуя идее, что умирать нужно красиво, а рэдцы пили и пели печальные песни. Когда беда проходила мимо, рэдцы радовались и пели веселые песни, а калладцы удивлялись и расклеивались. Поэтому нигде не было весны красивее, чем в Рэде, и осени роскошнее, чем в Каллад.
Эрвин свернул на самую дальнюю аллею, поднялся по пологим ступенькам, следуя к любимой скамейке, и удивленно остановился. Скамейка оказалась занята: там, свернувшись клубочком, лежала женщина. Судя по стоптанным почти до дыр башмакам на высоком каблуке, чулкам со спущенными петлями и стоящей рядом бутылке водки это была никак не дама, уставшая от прогулки и решившая вздремнуть. Спящая куталась в шерстяную зеленую шаль. Эрвин узнал сначала шаль, и потом – женщину.
Кажется, проститутку звали Марита.
Он удивился, увидев ее днем в безлюдном парке. Вряд ли здесь бродило много клиентов. В лучшем случае – заглядывали гимназисты, пишущие дрянные стишки в тонких тетрадках, а такие, если верить Маэрлингу, предпочитали содержанок, благосклонность которых оплачивали вскладчину. Марите сейчас следовало находиться в «Зеленой лампе» и готовиться к вечерней смене.
Эрвин с некоторой опаской приблизился, стараясь не шуметь. Это действительно оказалась его нежданная спасительница, и она спала, уткнувшись носом в сгиб локтя. Так и не прогулянное в Каллад чистоплюйство требовало вывернуть карманы на предмет мелочи, бросить ее у скамейки и немедленно уходить. Эрвин не то чтобы любил или не любил продажных женщин – он просто пересекался с ними так редко, что даже мнения никакого не сумел составить по этому модному вопросу. С одной стороны, родители сумели привить ему вполне понятную брезгливость, которую обучение на врача нисколько не смягчило. С другой стороны, проститутки торговали собой в мире, где куда более продажные твари торговали, например, гражданствами. Они, несомненно, относились к той части мира, о которой Эрвин предпочел бы ничего не знать. Но именно у этой женщины пока еще было имя и – из каких бы соображений она это ни сделала – она рискнула собой, защищая его жизнь.
Рука Эрвина, уже нашарившая в кармане мелочь, застыла в воздухе. Ни один человек на свете не заслуживал того, чтобы спать в парке как собака.
Нордэнвейдэ сунул монеты назад и, не снимая перчаток, легонько коснулся плеча женщины. Если бы она начала пьяно посапывать или бормотать, он бы, наверное, ушел. Но Марита открыла глаза почти мгновенно и стала лихорадочно озираться, как вспугнутая птица. Потом, видимо, разглядела мужской силуэт и отсутствие жандармской каски и хрипло спросила:
– Удовольствие справить?
Эрвина затошнило.
– Нет, – быстро ответил он, отшагивая.
Марита несколько раз моргнула, прогоняя сонную или алкогольную одурь, а потом ее лицо вдруг сделалось испуганным, как у человека, увидевшего покойника.
– Эрвин?
Было удивительно, что она помнила его по имени. Сколько в ее жизни нашлось таких вот Эрвинов, Герхардов и Георгов – даже думать не хотелось.
– Да.
Марита быстро села, одернув юбку так, чтобы скрыть чулки, и еще несколько секунд внимательно рассматривала его, щурясь от солнца.
– Я что, умираю в больнице и мне это снится?
Судя по тому, как подурнело ее лицо меньше чем за год, да такого финала оставалось не так уж и далеко.
– Вы не в больнице. И, смею надеяться, вы не умираете.
– Да, я надеюсь еще чуть-чуть пожить, – усмехнулась она, но тут же поджала губы. Видимо, зубы у нее находились не в лучшем состоянии. Эрвина, впрочем, это волновало очень мало. Он лихорадочно думал, что делать, и не находил ответа. – Ты очень похорошел с нашей последней встречи. Значит, поход за яблоками удался. Мне пересказывали газеты…
– Почему вы не в… не в заведении? – вопрос глупее сложно было выдумать, но все лучше, чем говорить Марите, что та с их последней встречи постарела на добрые десять лет.
– А тебе правда интересно или ты из вежливости спрашиваешь? – хмыкнула она в ответ.
– Какая уж тут вежливость, – пробормотал Эрвин, обводя рукой пустынный парк.
С граем взметнулась в небо воронья стая. Марита проследила за ее полетом и опустила голову.
– Да чего там… Выгнали меня.
– Выгнали? – удивился Эрвин. Нравы публичных домов он представлял очень смутно. Вот с завода – это он знал – могли уволить за пьянство.
Марита стукнула кулаком, затянутым в серую шерстяную перчатку без пальцев, по скамейке.
– Да Создатель святый! Наградил залетный купчик… Ты вообще в курсе, что такое сифилис? Или думаешь, что от этого надо мыть руки перед едой?!
– Думаю, надо не жрать, что попало, – также грубо ответил Эрвин. Марита, за мгновение до этого бывшая на грани истерики, осеклась. Потом вымученно улыбнулась:
– Жрем, что дают. Как собаки. В общем, на дверь мне указали. Месяц как. Хорошо, что не зимой. Уже б околела где-нибудь. За шаль спасибо, кстати, пригодилась… Да ты в голову не бери. Сам-то как?
«Интересно, если я стою в парке, говорю с опустившейся проституткой и ощущаю с ней почти мистическое родство душ – как я сам?» – подумал Эрвин. Ответа он знать не хотел.
– Ничего, живой, – коротко ответил Нордэнвейдэ. Потом, подумав, все же присел на край скамейки. Марита поспешно отодвинулась, как школьница на уроке закона божьего, и смиренно сложила руки на коленях.
– Часто тут гуляешь? Я тебя раньше не видела.
– Я теперь живу не здесь. Так, заехал к бывшим сослуживцам.
– Значит, скоро уезжаешь?
Вопрос она задала очень спокойно и как бы невзначай. Марита без лишнего шума и истерик выясняла, как долго ей осталось жить. На город ведь шла зима. Ночи в сентябре уже были холодными, но в октябре на улице мерзли даже псы.
Маэрлинг легко дал бы ему денег в долг. А он бы мог экономить, живя в Эйнальде, и за месяц все вернул бы до марки.
– Я попробую устроить вас в больницу.
– Да тебя б самого кто вылечил, – похоже, вполне искренне вздохнула Марита.
Эрвин пожал плечами. У него оставались три месяца и неделя, а дальше деньги, в принципе, большого значения не имели. Откуда бы Дэмонра ни брала нелегальную сыворотку, этот секрет она им не оставила, и обижаться на нее было не за что. Она и так подарила ему пять с лишним лет жизни взаймы. А теперь готовилась унести свои тайны или в ссылку, или в могилу – второе вернее.
Эрвин, впрочем, не очень удивился бы, узнав, что ее попытаются освободить силой. Его скорее удивляло, что за прошедшие с момента ареста месяцы никто еще не попробовал это осуществить. По всей вероятности, дело объяснялось тем, что Дэмонра, не считавшая себя виновной, из гордости не стала бы удирать из тюрьмы до суда. Но теперь, когда сделалось ясно, как далеко пойдет Дэм-Вельда в своем стремлении ее устранить, нордэне было самое время пересмотреть эту позицию. Наверняка Магда Карвэн уже пекла хлеб с начинкой из напильника в лучших книжных традициях, а Зондэр Мондум готовилась перевести некоторую сумму на виарские счета калладских друзей.
– Ты задумался. И ты печален, Эрвин.
– Нет.
– Так тебя не вылечили?
– Конечно, нет. Это не лечат, Марита.
– Ну, люди всякое болтают. Я знала еще одного – как ты – тоже такого тихого и грустного. Он к морю уехал и написал потом, что, вроде бы, вылечился.
– И с тех пор лет пять, наверное, уже не пишет? – сначала усмехнулся, а потом подумал Эрвин.
Лицо Мариты дернулось.
– Не пишет. Можно подумать, ты бы стал проститутке писать.
Любопытно, если бы он наплевал на приказ Дэмонры и собственные страхи и все же написал Марине, стала ли бы она тем, кем стала.
– Я не знаю. Но ваш друг, скорее всего, уже мертв. Сыворотка Асвейд имеет обыкновение довольно быстро заканчиваться. К сожалению, море тут мало помогает. Марита, здесь довольно ветрено и становится холодно. При моих обстоятельствах очень небезопасно появляться там, где могут случиться облавы, так что, не обессудьте, до комнат я вас не провожу. Возьмите это на первое время. Я… постараюсь устроить вас в больницу.
Ассигнации чуть дрожали на ветру. Марита поднесла к ним пальцы, но тут же отдернула, словно обожглась.
– Я не хочу умирать в богадельне, Эрвин. Я вообще не очень хочу умирать – мне нет тридцати, представляешь? – но умирать там – совсем не хочу.
– В больницу, а не в лечебницу для безнадежных.
– Негражданку? С сифилисом? В больницу? Это же смешно.
Это смешным как раз не было. Это было очень страшно.
– Я сделаю все, что смогу. Я вам обещаю.
Марита задумчиво помолчала, потом негромко сказала:
– Я бы пообещала, что однажды отплачу тебе добром, но – уж извини – рассчитаться я с тобой смогу только на том свете, угольками да кипящим маслом.
– Что за странная мысль…
– Вполне себе простая мысль, очень даже доступная. Я проститутка, ты убивал. В раю нам обоим делать нечего. Но, если у меня будет такая возможность, я попрошу Создателя не за себя, а за тебя.
Эрвин мрачно подумал, что, если Создатель есть, просить его ей ни о чем не придется. Марита быстро свернула ассигнации в трубочку и засунула куда-то под шаль.
– Я вообще в сказки уже мало верю. Но, если что, остановлюсь в комнатах Виссэ, которые на Литейном. Там не задают лишних вопросов. Заходить не предлагаю – тебе там делать нечего – но…
– Я вас понял, Марита. Как только что-то выяснится, я вас найду.
Марита, напоследок осенив его знамением, ушла в холодное золото, а Эрвин все сидел на скамейке с таким чувством, будто весь мир собран из битого стекла. Чего ни коснись – порежешься.
4
«Хорошо жить в стране ура-патриотов. Куда ни плюнь, попадешь в герб. И хорошо, что у моих предков не имелось ни на грош фантазии…»
Эдельвейс представил, что случилось бы, вздумай он в таком состоянии прогуляться по имперским лебедям. От этой вполне идиотской мысли ему захотелось смеяться. Конечно, это был бред.
Винтергольд шел, старательно наступая только на белые плиты пола. Другого способа сохранить прямую траекторию он не видел. Рука горела до сих пор, хотя меч вроде бы остался в зале суда, в ушах шумело, как будто он нырнул на глубину, и временами накатывало ощущение, что это не он продвигается вперед, а само пространство наступает на него, относя окружающие предметы куда-то за спину.
Коловращение черных и белых клеток под ногами скоро бы закончилось. Краем глаза Эдельвейс увидел то, что искал: приоткрытую дверь в уборную. Оставалось только повернуться, не свалившись, и спрятаться за ней от десятка доброхотов, вознамерившихся оказать ему помощь.
«Еще два метра, запереться, и можно начинать орать. Дыши. Спокойно. Не разжимай зубы».
Эдельвейсу каким-то чудом удалось выполнить по-военному четкий поворот – видимо, сработали рефлексы – и не вписаться в дверной косяк. Кафель в уборной уже не был черно-белым и истинно калладским – хоть на это мозгов у архитектора хватило. Винтергольд добрался до умывальника, стараясь не смотреть перед собой – ему совершенно не хотелось видеть то, что показало бы зеркало на стене – резко выдохнул сквозь стиснутые зубы и здоровой рукой попытался открыть холодную воду. Ручка крана дважды повернулась, но ничего не произошло.
«Извечное калладское разгильдяйство. Хоть штрафуй, хоть вешай», – почти без эмоций подумал он – как вдруг его сильно качнуло. Пытаясь удержать равновесие, Эдельвейс по привычке схватился за бортик раковины правой рукой. У него аж искры из глаз посыпались. Падая, он налетел подбородком на этот самый бортик, а потом свет ярко сверкнул и померк.
В себя Эдельвейс пришел уже в больничной палате – это он понял по характерному запаху лекарств еще до того, как открыл глаза. В не зашторенное окно падали красноватые лучи. Значит, горела заря, неизвестно только, утренняя или вечерняя. Винтергольд обвел помещение взглядом – в голове все еще несколько мутилось – и наткнулся на хмурое лицо их семейного врача, Фрэнсиса Майлза.
– Здравствуйте, Френсис. Почему я не дома?
– Добрый вечер, мессир Винтергольд. Вы в госпитале Герхарда Гэссэна, – невозмутимо ответил тот. – Мы не посчитали целесообразным перевозить вас в таком состоянии.
«Они кололи мне что-нибудь?» – хотел спросить Эдельвейс, но удержался. Страх перед врачами был одним из многих страхов, которые он более-менее удачно прятал от окружающих. Вместо этого Винтергольд поглядел на свою руку и увидел свежие повязки. Поморщился. «Если они хотели занести мне какую-нибудь заразу, они успели», – механически подумал он. Ломило челюсть, а руки он просто не чувствовал.
Фрэнсис поглядел на часы.
– Ваш отец настаивал, чтобы я сопроводил вас домой уже сегодня и оказал квалифицированную помощь. Но, принимая во внимание ваше состояние, я бы не стал настаивать на немедленном переезде.
Врач явно намекал, что отец жаждет поговорить по душам на предмет сегодняшних его поступков. К счастью, Эдельвейсу было уже не семь и даже не семнадцать. Впрочем, он даже не побоялся бы объяснить родителю свое поведение, если бы только сам его понимал.
«Там стояла женщина. Она звала на помощь».
Эдельвейс напрягал память, пытаясь вспомнить, что же все-таки подхватило его как шквал ветра и заставило слететь вниз, делать то, чего он не собирался делать. Может, и хотел, но не собирался. Уж точно не таким образом. Но в голове стоял туман. По всей видимости, над ним поработал высококлассный маг. К счастью, он всегда мог попросить Феликса проверить Мглу.
Вопрос, сожалел он или нет, являлся сугубо гипотетическим. Сожаления – равно как и их отсутствие – не меняли реальности. А в реальности папенька, к гадалке не ходи, орал бы очень долго и громко.
Но даже это было лучше, чем одетые в белое улыбчивые люди со шприцами в руках.
– Я хочу уехать домой.
– Но…
– Немедленно.
– В вашем состоянии…
– Люди не умирают от ожога руки в любом состоянии. Если, конечно, рану своевременно дезинфицируют.
– Могу вас заверить, это более чем достойное заведение.
«Аделаида умерла в куда более достойном заведении», – подумал Эдельвейс и смолчал. Ему до сих пор снились окровавленные простыни и длинный коридор самого престижного в столице родильного дома – жемчужины медицины, куда Аделаида рвалась как бабочка на огонь. Она боялась свекра, боялась каменного особняка, боялась акушерки, принимавшей роды еще у матери Эдельвейса – и потом умирала в чистой палате долгие восемнадцать часов, правда, под морфием. Эдельвейс, поняв, к чему движется дело, наплевал на волю всесильного папеньки и прямо сказал врачам, чтобы спасали жену, а не ребенка. Не спасли никого.
Феликс потом сказал, что их убил через Мглу какой-то подонок. Возможно, просто пожалел Эдельвейса, сняв с него ответственность за смерть жены. Он не очень верил и не спрашивал.
– У меня нет претензий к этому заведению. Но я хочу, чтобы бинты мне меняли дома. Без морфия.
Френсис и так, скорее всего, догадывался о его страхе перед почти всемогущими людьми в белых халатах. В какие-то моменты каждый из них по отдельности был сильнее всей калладской разведки и контрразведки разом.
Семейный доктор Винтергольдов пожал плечами, видимо, таким образом выражая легкую степень неодобрения, и пошел улаживать немногие формальности. Эдельвейс все же доковылял до окна. Он, несомненно, видел перед собой закат и, следовательно, провалялся без сознания не более шести часов кряду. Вряд ли все силы ада в кесарии сорвались с цепи именно за это время.
– Вам подарок передали, – усмехнулся Френсис, вернувшись. Эдельвейс к тому моменту как раз смирился с простым фактом, что ближайшие дней пять на люди с таким лицом лучше не выходить.
– Апельсины? – удивился он, глядя на корзинку в руках врача.
– Практически, – хитро улыбнулся тот. – Элитные коньяки и прочие знаки расположения я оставил, а вот этот раритет решил вам показать.
Винтергольд ничего не понял, пока не принюхался. Запах апельсинов перебивала травяная горечь.
– Я так понимаю, это благодарность от однополчан?
– Вероятно.
– Так Дэмонру Ингрейну оправдали?
– Нет. Ее ждет людской суд. Божий вы сегодня качественно испортили. Я слышал, случился большой скандал. Нордэнов попросили открыть ящик. Наши чрезвычайно гордые гости весьма гордо отказались и совсем уж гордо уехали восвояси.
Как-то слишком уж быстро северные бестии отступились от куска, который уже считали своим. Это было весьма не в их национальном характере.
– Понимаю, вы можете не ответить мне на этот вопрос, но я его все же задам. Феликс ведь уже смотрел Мглу?
– Именно.
– И что произошло?
– Не знаю. Но Феликс до сих пор там. Нам не удалось ничего сделать. Я уверен, он расскажет, если вернется. Только уж простите великодушно, мессир Винтергольд, но в том, что он вернется, я не уверен совсем. Вы же понимаете, что именно обычно возвращается по прошествии пяти и более часов.
«Его пристрелят раньше, чем я доберусь до дома».
Ни один человек в здравом уме не стал бы миндальничать с магом-нелегалом.
– Френсис, я ошибся. Мы торопимся. Не сочтите за труд, немедленно поймайте пролетку.
– Там трясет. В вашем состоянии…
– Френсис, немедленно – это значит сию секунду, – отчеканил Эдельвейс. И смотрел на доктора, пока тот, развернувшись, не исчез в коридоре.
Брусчатка грохотала под колесами экипажа, а Винтергольд, стиснув зубы, баюкал правую руку. С движением вернулась боль. Френсис сидел рядом, но старательно смотрел в другую сторону. К гадалке не ходи, врач был оскорблен подобным обращением до глубины души.
– Вы дадите мне нашатырного спирту, если я начну терять сознание, это понятно?
– Предоставьте мне решать…
– Пока я вам плачу, я вам ничего решать не предоставлю. При необходимости вы дадите мне нашатырного спирта и хоть волоком, но дотащите до Феликса, это ясно?
– Ясно, – буркнул врач.
«Зачем я так?» – как всегда с опозданием в несколько секунд подумал Эдельвейс. Он совершенно не умел обращаться с людьми. То ли по природному злонравию, то ли из боязни показать, что его истинно нордический темперамент – такая же ширма, как и все остальное. Хорошая сказочка отца, призванная прикрыть не особенно хорошую реальность.
Секундная стрелка вертелась слишком быстро.
Феликс не был дураком. За его плечами имелось почти десять лет практики. Он бы не полез туда, откуда не имел шансов выбраться.
– Гони быстрее!
Эдельвейсу сказочно повезло: разгневанного родителя дома не оказалось, а дворецкий ну никак не мог помешать «молодому господину» подняться по лестнице на третий этаж, отведенный слугам. Феликс жил в дальней по коридору комнате, переоборудованной из кладовой. До полусмерти запуганный сирота, привезенный Эдельвейсом в качестве трофея из дружественной Виарэ, умолял, чтобы в помещении не было окон, потому что в стеклах живут цепные бесы охотящейся за ним «Цет». В рассказы подростка о его причастности к самой мощной маговской организации империи Аэрдис верилось слабо, но что-то парень явно умел. Во всяком случае он сумел вывести из стоя своего напарника – такого же неприметного виарского паренька – и бомба под каретой тогда еще четы Винтергольдов взорвалась на пять секунд позже. Этого охране как раз хватило, чтобы прикрыть Аделаиду. Один маг умер на месте, а Феликс попытался тихо уйти, но его поймали. После двухчасового допроса, в ходе которого виарец лишился половины зубов, он сознался, что не виарэц, а наполовину рэдец, вспомнил клички своих учителей и аббревиатуру тренировочного лагеря, где проходил обучение, но твердо стоял на том, что сорвал покушение, потому что не хотел убивать «молодую леди». Им заказали только «молодого господина», а «молодую леди» не заказывали. Отец, разумеется, собирался немедленно пустить «щенка» в расход, и, наверное, был прав. Аделаида тогда впервые в жизни позволила себе вступить в спор со всемогущим свекром, а Эдельвейс – пойти против отцовской воли. Феликса оставили в живых. Так у них в доме появился маг-нелегал. То, против чего Винтергольд-старший боролся на протяжении всей своей карьеры. Беспощадная ирония судьбы.
Именно Феликс первым сказал, что Аделаиду убили. Он же взял след не хуже ищейки и нашел медсестру, которой следовало быть на дежурстве в тот день и которой там на самом деле не было. А вот женщины, которая ее заменила, так и не нашли. Феликс уходил во Мглу по три раза за день, но неизменно возвращался ни с чем, издерганный, злой и бессильный. И раньше не требовалось большого ума, чтобы догадаться: виарец влюблен в Аделаиду по самые уши. Разумеется, ни о каком любовном треугольнике речи не шло – это была не любовь втроем, а обожание вдвоем. После ее похорон Эдельвейс в сердцах предложил Феликсу денег и полную свободу передвижения. Виарец единственный раз за их знакомство очень некультурно отправил его на известный простому люду адрес и остался. И, если сбросить со счетов некоторые странности, которые наличие мага провоцировало в доме, более полезного и надежного человека у Эдельвейса не нашлось бы.
Вот уж Феликс меньше всего на свете заслужил, чтоб его пристрелили в двадцать четыре года просто потому, что Эдельвейс страдал приступами жалости к себе в элитной больнице.
Эдельвейс распахнул дверь кладовой и вошел. Внутри чадила масляная лампа и одуряющее пахло лекарствами. Ему показалось, что там еще более жутко, чем обычно. Маг с накрытым платком лицом полулежал в кресле на колесах, рядом боязливо пристроился сторож с ружьем.
Более великолепного аналога квалифицированного некромедика Эдельвейс не видел в жизни. И еще он понял, что в этой комнатушке лишится сознания за десять секунд.
– Перекатите кресло в соседнюю комнату и раскройте окно, – хмуро распорядился Эдельвейс, подаваясь назад с прохода. Сторож явственно побелел, но требование выполнил. Соседняя коморка, правда оказалась запертой, и пришлось немного пройти по коридору. Маг в кресле не шевелился.
– Можете выйти и забрать двустволку.
Эдельвейс подозревал, что его убьет отдачей, если он рискнет пальнуть из такой штуки. К тому же, у него в кармане лежал куда более надежный револьвер.
– И позовите Фрэнсиса, нужен медик.
Сторож исчез. Он явно мечтал только о том, чтобы оказаться отсюда как можно дальше. О том, что Феликс – маг, в доме знали немногие, но репутация человека, притягивающего странности и неприятности, закрепилась за виарцем прочно.
Эдельвейс закрыл дверь, чтобы избавиться от лишних глаз, и взял с прикроватной тумбочки графин воды. Глотнул прямо оттуда. И услышал шорох.
Феликс медленным жестом снимал платок с лица.
В том, как ткань неспешно ползла вниз, было что-то жуткое.
«Нервы – как у некстати забеременевшей гимназистки», – раздраженно подумал Винтергольд. Он, как и все, слышал сказки о доппельгангерах, иногда возвращавшихся в мир вместо магов. Но вряд ли тварь собиралась вылезти из легенд именно в его доме. В конце концов такое случалось один раз на десяток тысяч случаев. Винтергольд вообще считал бы доппельгангеров профессиональной маговской байкой, если бы не видел нескольких уголовных дел полувековой давности.
– Феликс?
Феликс потряс головой и грязно выругался на виари. У Эдельвейса отлегло от сердца: все происходило как всегда. Он опустился на стул неподалеку от мага и потер глаза левой рукой. В голове что-то медленно пульсировало.
– Ты цел?
– Твою мать, – пробурчал маг. – В смысле, добрый вечер, мессир Винтергольд.
Эдельвейс окончательно успокоился и прикрыл глаза. Его все еще мутило после поездки.
– Ну и что ты там нашел?
– Беса лысого я нашел, – даже десять лет пребывания в хорошем доме мало улучшили манеры Феликса. По возвращении из Мглы он первые минуты говорил ровно то, что думал, а ни один человек на его месте не стал бы думать о чем-то хорошем. – Я не понял, что это было. Какое-то дерьмо.
– А для более предметной характеристики….
– А для более предметной характеристики можно нанять человека с хорошим академическим образованием, – вполне философски заметил Феликс. Он никогда не отрицал того факта, что вышел из тренировочного лагеря недоучкой, умеющим только убивать, и даже отчасти бравировал этим, мол, любите таким, какой есть. – Одно могу сказать: случайностями там и не пахло.
– Значит, меня спровоцировали? – скорее подумал вслух, чем спросил Эдельвейс, и в ответ получил насмешливое фырканье:
– Да нет, цветок благородства в каменной душе расцвел. Такое случается раз в сто лет по пятницам, когда Луна в созвездье Змея…
После Мглы обычно довольно тихий и неконфликтный Феликс всегда вел себя приблизительно так. Но сегодня он как-то уж слишком много шутил для человека, в висках которого сейчас должна была звучать барабанная дробь. Эдельвейс уже хотел поинтересоваться, не слишком ли весел Феликс, которого чуть не пристрелили только потому, что он по профессиональной безграмотности не мог вернуться из Мглы вовремя, как вдруг заметил одну вещь, которая привлекла его внимание.
Сущая мелочь. Тень на полу.
Как и всякий хоть сколько-нибудь профессиональный маг – или хотя бы человек, прошедший даже малую часть «курса молодого бойца» рэдских, имперских и любых других тренировочных лагерей – Феликс, разговаривая, никогда не глядел прямо на собеседника. Умение в процессе беседы смотреть исключительно в стену и думать о деньгах или благе человечества было намертво вколочено во всех практикующих вероятностников, которых Эдельвейс встречал за свою жизнь. И если калладские маги еще изредка отступали от этого правила, поскольку в кесарии они все же считались равноправными гражданами, а не просто вещью, прилагающейся к полезным и опасным способностям, то рэдцы и виарцы – никогда. Феликс, которого до пятнадцати лет третировали как бессловесную тварь, обычно по привычке излагал все свои мысли и домыслы стенам – в лучшем случае пространству над головой собеседника.
Судя по тени на полу, маг разговаривал, повернув к Эдельвейсу голову.
Ничего страшного еще не произошло, а по позвоночнику Винтергольда второй раз за пять минут пробежал озноб. Он сквозь полуприкрытые веки смотрел на тень в желтом круге от лампы и лихорадочно думал.
Либо в комнате сидел Феликс, и тогда следовало срочно выпить успокоительного, либо в комнате сидело что-то другое, и тогда Винтергольд уже был мертв. Потому что обитателю Мглы проще всего уйти в его, Эдельвейса, теле. Магу могли легко проверить пульс, но вряд ли кто-то стал бы проверять пульс вполне себе здорового человека, имевшего только ожог руки и во Мглу не спускавшегося. Так доппельгангеры обычно и уходили от погони – через зрительный контакт «прыгали» в ближайшую цель после мага, если такая находилась в поле зрения, и спокойно удалялись, никому больше не причинив вреда, а неудачливый маг умирал. Как, кстати, и тот, в кого доппельгангер переселялся, но последнее становилось заметно не сразу. Обычно к моменту, когда труп начинал походить, собственно, на труп, доппельгангер уже успевал сменить две-три личины и благополучно обустраивался на каком-нибудь чердаке или в подвале глухого провинциального городка, а лучше деревни.
Потом в округе учащались смерти от несчастных случаев, трескались зеркала и сходили с ума наиболее восприимчивые люди. И тогда приезжали специалисты из Седьмого отделения и устраняли незваного гостя, как правило, неся потери. Доппельгангеры управлялись с вероятностями лучше живых людей.
Улучшало ситуацию только то, что, вопреки распространенному поверью, эти существа не были агрессивны. Скорее они вели себя на удивление пассивно для своих огромных возможностей. Они не убивали без нужды и меняли ровно столько личин, сколько требовалось, чтобы успешно скрыться. Брать мертвецов из Мглы в плен оказалось не только опасно, но и совершенно бесполезно. Даже «мертвецами» их можно было назвать очень условно – вряд ли эти существа когда-либо жили на свете в человеческом понимании этого слова. Доппельгангеры не отвечали на вопросы, а пытки калечили физическое тело, но явно не причиняли им никаких неудобств. И уж, конечно, зеркал они не боялись. Скудные знания современной науки об этих тварях сводилось к простому постулату, что они отчего-то хотят сменить Мглу на реальный мир, а убить их окончательно можно только стерев вместилище доппельгангера в порошок. Все остальное оставалось бездоказательными гипотезами, по большей части довольно мрачными и, на взгляд Эдельвейса, лишенными логики. Вряд ли доппельгангеры собирались завоевать мир, заменив собою как можно больше людей, потому что для этого им всего-то и требовалось, что выйти на людную улицу и начать хаотично «прыгать», и еще с меньшей вероятностью они являлись небесной карой калладским безбожникам или самым совершенным оружием аэрдисовской разведки.
Для Эдельвейса это просто были страшные осколки еще более страшного мира, который он, к счастью, никогда не видел своими глазами.
«Скорее всего, мне просто кажется».
Эдельвейс чувствовал, как по позвоночнику у него катится волна холода. А Феликс или кто-то другой в кресле выжидающе молчал.
Стараясь не выдать себя, он стал аккуратно поднимать взгляд, глядя на собеседника из-за ладони, которой подпер лоб.
Феликс спокойно сидел в кресле в пол-оборота к Эдельвейсу и, судя по положению шеи и плеч, смотрел ровно на него. Винтергольд видел тощую загорелую шею, торчащую из серого воротника, и идеально лишенную эмоций полуулыбку. Поднимать взгляд выше он боялся.
«Прыгали» доппельгангеры только при прямом зрительном контакте.
Эдельвейс снова перевел взгляд на теплое золотистое пятно света на полу. Тень мага показалась ему необыкновенно глубокой и объемной, словно она поднималась из досок. Он чувствовал, как на лбу выступает испарина. Так страшно ему не было давно. Он предпочел бы попасть в одну клетку с голодным львом, чем вот так мило сидеть и болтать с вроде бы неагрессивной тварью, которая, тем не менее, могла одним взглядом остановить его сердце, а потом спокойно встать и уйти в его теле, вполне хозяйски приказав слугам подать плащ напоследок.
Пуля или сабля хотя бы убивали каким-то понятным образом.
– Бесы дери, зачем вы приволокли меня в комнату с окнами? – спохватился «Феликс», видимо, надеясь вызвать потенциального носителя на разговор. – Они меня уволокут, я же говорил!
