Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 89 (всего у книги 95 страниц)
Гюнтеру сделалось жутковато. Впрочем, заклинания, проклятия или молитвы северной ведьмы так далеко от Белой земли вряд ли работали.
К счастью, Магда спрыгнула с поезда почти сразу и подоспела быстро. Боковым зрением Гюнтер увидел, как бледный упырь, спешившись, бредет с дворянчиком, поддерживая того за плечо. Нордэна склонилась над подругой, быстро что-то заговорила на своем языке.
Бодрое рычание и звонкие гласные Гюнтера не обманули: Магда плакала как девчонка, размазывая слезы по грязному лицу. Наверное, тоже все понимала.
– Hringingar…hringi bjöllunni…
– Что она? Просит пить? Магда?!
– …bjöllunni…
Магда непонимающе поглядела на Гюнтера.
– По-моему, она просит позвонить в колокольчик.
Что-то такое было в северных сказках про снега и колокола, но от медика сейчас проку вышло бы больше.
– Может, дать ей воды?
– Дэм, Дэм, очнись, колоколам по нам звонить рано! – Магда перешла на морхэн. – Никаких колоколов сегодня не будет, мы тебя вытащим…
Дэмонра отвернулась и монотонно повторила все те же слова на своем языке. Магда быстро полезла под одежду и стянула с шеи колокольчик на длинной ленте. Покачала им в воздухе над лицом Дэмонры.
– Дэм, слушай меня. На меня смотри, не знаю, кого ты там видишь, на меня смотри! Это должно звонить? Это?
– …bjalla dauður…
– Она хочет колокол мертвых. Гюнтер, что нам делать?
Полковница могла просить хоть колокол из сказки, хоть луну с небес. Она умирала.
Гюнтер в северной мифологии не разбирался и разбираться не хотел, просто отказывать умирающей не лучшей смертью женщине в последнем желании было неправильно. Он молча встал, подошел к Пончику, оттянул стремя и несколько раз ударил по металлу лезвием ножа с равными интервалами. В холодном воздухе поплыл тихий мелодичный звон.
Вряд ли это тянуло на «колокол мертвых» из сказок, но женщина встрепенулась. Прислушалась, как, наверное, прислушиваются кошки и собаки, будто подавшись в сторону звука, но оставаясь в полной неподвижности.
Магда, уже не утирая слезы, медленно раскачивала колокольчик без язычка.
– Все, Дэм. Все. Теперь все найдут дорогу – слышишь, как звенит?
– Наклз? – хрипло прошептала нордэна, глядя куда-то в пространство.
– Наклз в Каллад, он сдал все тесты, у него все в порядке, – глотая слезы, бодро заговорила Магда. – Мы его будем кормить, Дэм, не бойся за него… Кормить будем, наливать будем, никому в обиду не дадим, он своей смертью помрет, я тебе обещаю… Магрит его тоже очень любит, она хорошая девочка, он один не будет, Дэм…
Магда говорила, но полковница смотрела не на Магду и слушала как будто не ее. Потом она едва заметно кивнула и закрыла глаза. Обмякла.
– Твари, мрази, – взвыла Магда, вцепившись руками в траву. – Ненавижу… Жить не будете! Твари…
– Магда, тише. Она вас слышит. Она дышит, – бледный упырь подкрался тихо, даже несмотря на то, что поддерживал за плечо дворянчика. – Главное довезти до заимки.
Неприятный тип оказался прав уже тем, что рыдать под елками толку не было.
– Не довезем же, Эрвин, ты погляди, что с ней вытворили.
– Магда, будем тут разговоры разговаривать – точно не довезем. Глядеть, что с ней вытворили прямо здесь – глупость. У нас ни спирта, ни воды, вообще ничего нет.
– Не говоря уже о том, что с ближайшей станции они отправят погоню, – поддержал Гюнтер. – Убираться пора.
– Не отправят, – сквозь зубы усмехнулся дворянин. Теперь он выглядел не румянее приятеля и держался за седло второй лошади. – С того света курьеры не летают. И не плавают, учитывая специфику проблемы.
Гюнтер невольно посмотрел в сторону, куда укатил состав. Там сияло чистое-чистое голубое небо с несколькими белыми облаками у самого горизонта. Тонкую струйку темного дыма где-то в километре от них он заметил не сразу.
Значит, поезд упал-таки с моста в реку, как маг и обещал. Лучше бы он не котлы взрывал, а нордэну свою откачивал. Беса лысого их бы нашла погоня, высланная уцелевшими конвойными. Разве что под каждую елку заглянули бы.
– … жизнь, – в унисон его мыслям процедил виконт.
– Витольд.
– Что, Эрвин, что? Давай, выдай какую-нибудь умную сентенцию на все случаи жизни, ты это хорошо умеешь! Что-нибудь из бессмертной классики, я прям слышу, как ты ее бубнишь…
– Могу понять, что ранение неприятное…
– Да ладно, называй уж вещи своими именами! Хотеть сложить голову за правое дело и получить пулю в задницу – это же просто отлично! Современно так, в духе модерна, мать твою, я прямо героем своего времени себя чувствую…
– Витольд!
– Эрвин, очнись! Мы тут только что вытворили штуку, которую можно вставлять в учебники, и даже вышли из нее живыми! И все чего ради? Ради того, чтобы она умерла пятью минутами позже? Да мы тут все просто конченные идиоты, пикник под елками закатили, без морфина, без врача, романтики…, придурки…
– Витольд, уж ты бы про морфин помолчал, – с нажимом сказал Эрвин. Теперь Гюнтер заметил, что у того по предплечью тоже растеклось темное пятно и левую руку он держал неловко.
– Кокаин, Эрвин, это не морфин, так, для справки! Хоть бы проверил для расширения кругозора, раз уж пить тебе нельзя…
Гюнтер уже подумывал, не прекратить ли словесную дуэль, в данной ситуации более чем неуместную, каким-нибудь серьезным аргументом, вроде зуботычины, но от раздумий его отвлек стук копыт. К ним скакала лошадь. Судя по всему – одна. Это было странно, потому что брошенные по дороге кони вряд ли по своей воли понеслись бы сюда. Гюнтер обернулся.
Маг, вчера наотрез отказавшийся им помогать чем-то, кроме как подачей сигнала своему столичному коллеге, в седле смотрелся нелепо и держался чуть лучше тюка. Лошадь явно нервничала и рысила, маг тоже, похоже, большого комфорта не испытывал. Спешился он вообще практически кубарем. То ли укушенная Пончиком рука болела, то ли в жизни верхом не ездил. Лошадь отошла подальше и застыла, дрожа и опустив голову. Стоило бы успокоить бедную животину, но хватало более насущных проблем.
Маг отряхнулся и поспешил к ним. Через плечо у него висела туго набитая сумка.
– Кай? – удивилась Магда. – Ты же вчера сказал…
– Вчера сказал – а сегодня подумал. Со всеми бывает.
Маг сбросил ношу на землю. Развязал тесемки, зазвенел какими-то склянками. Раскатал по траве тряпку, в которую оказались завернуты шприцы. Поставил пузатую бутыль с чем-то прозрачным, что вряд ли было водой.
– Не надо смотреть на медицинский спирт такими голодными глазами. Разбавить нечем – сдохнете.
– Слушай, ты, упыреныш…
Эрвин, к удивлению Гюнтера, опустился рядом с Каем и стал помогать тому отщипывать вату. Перчатки он почему-то не снял и руки спиртом не протер.
– Дайте мне морфин. Я трех курсов не доучился на врача, но уж укол сделать сумею.
Парень неприятно усмехнулся:
– А я – профессиональный наркоман, так что уколы делал бы лучше, если б не эта кля… мать его, конь боевой. Ладно, валяйте. Только заразы не занесите, у нее и так есть причин шесть умереть на выбор. Так что вкалываем обезболивающее и едем отсюда. Господин драгун, если передумали сворачивать мне шею, держите подальше этого, гм, господина в дырявых штанах, пока он не добрался до моей аптечки. Ненавижу наркоманов непрофессиональных.
2
Наклз уже застегивал плащ, когда услышал легкий звон. Магрит, конечно, все еще ходила как кошка, но подаренный браслет носила исправно, так что маг перестал подскакивать, внезапно обнаруживая почти законную племянницу у себя за спиной.
Девушка вытирала о передник руки и смотрела в пол. Вид у нее был бесконечно грустный и одинокий. Ни дать ни взять – брошенный котенок, глядящий через стекло с холодной улицы. Немедленно пригреть и нянчиться до конца жизни.
Котенку, правда, стукнуло полных двадцать пять лет, о чем иногда было полезно помнить. Во всяком случае, именно этой мыслью Наклз успокоил себя, передав нотариусу последнюю версию завещания. Котенку не нужно было думать и рыпаться. Нужно было только выполнить инструкции с помощью надежного поверенного и укатить из продуваемого всеми ветрами города на грани войны под эфэлское солнце, ярко светящее всем, у кого есть деньги. У Магрит деньги после его смерти появились бы.
– Наклз, не ходи туда. Пожалуйста, – тихо-тихо попросила рэдка. Почти неслышно.
– Магрит.
– Наклз, пожалуйста. Я тебя очень прошу. Себя не жалеешь – пожалей меня. Раз в своей жизни – пожалей меня. Можешь так сделать? – Магрит выбрала очень правильный тон. Она не обвиняла, не кричала, не заявляла о каких-то правах, даже не плакала. Просто говорила тихо-тихо, как будто боялась чего-то и мяла в руках передник, заляпанный мукой. – Я ведь почти ни о чем тебя не прошу – пить лекарства не в счет.
В общем, если она хотела, чтобы Наклз чувствовал себя последней тварью, она справилась на отлично. Поэтому он быстро контратаковал:
– А кто пожалеет Дэмонру? Бог?
Магрит впервые подняла на Наклза глаза и посмотрела безо всякого вызова.
– Я не знаю, Наклз, кто пожалеет Дэмонру. Она хороший человек и плохо это скрывала. Она бы не хотела, чтобы тебя из-за нее убили. Я ее видела три раза в жизни, но я в этом поклясться могу.
– Мне кажется, Создатель запретил клясться в чем-либо.
– Я умоляю тебя остаться. Твои издевки – это правда все, на что мне можно рассчитывать? Я понимаю, я тебе никто…
– Вот только давай без этого, – скривился маг. В общем и целом, Магрит все понимала правильно, хотя причины искала не там.
– Я тебе не дочь, и я тебе не друг, – продолжила Магрит, даже не поморщившись. – Для первого мне не хватает твоей крови, для второго – хотя бы близких к твоим мозгов. Да ладно, тут никто не виноват. Но я все-таки очень бы хотела, чтобы ты жил.
– Магрит, я не иду стреляться. Это просто очередной спуск.
– Ты отлично врешь. Я бы тебе поверила, если бы сегодня не видела тебя во сне.
Подоплека внезапного объяснения в коридоре стала более понятной, но не более приятной. Наклз умел бороться с кошмарами при помощи сон-травы. Способа борьбы с кошмарами уже приснившимися он не знал, как и все прочие люди.
– Маргери…
– Наклз, сегодня даже «Маргери» не работает. Если бы тебя попросила Маргери, ты бы остался.
Если уж на то пошло, Маргери за всю жизнь попросила у него только куклу, пони и кошку. Кошки они так и не завели, Элейна настояла.
– Хорошо. А что сработает? Послушай. Дурные сны снятся всем. Они не имеют никакого отношения к будущему. Если бы все люди, которых я видел мертвыми во сне, действительно умерли, у меня бы знакомых кроме почтальона не осталось.
Магрит поежилась:
– Да, это ты мне тоже сказал ночью.
Вообще этой ночью Наклз – редкое дело – спал как убитый. Возможно, именно поэтому он еще разговаривал с Магрит, а не просто вышел и закрыл за собою дверь.
– Ну что тебе приснилось?
Рэдка вздохнула и поежилась:
– Да ничего такого, чтобы тебя напугало, наверное. Мне снилось, что я мыла посуду и услышала, как ты в коридоре звенишь ключами. Я во сне как-то поняла, что это последний раз, когда я тебя вижу и что за дверью кто-то стоит и ждет тебя, ну и что тебе туда нельзя. Сам знаешь, во сне все кажется простым и понятным. Я побросала чашки и побежала тебя отговаривать. А коридор вдруг стал очень длинным, и там шныряли какие-то тени, я тебя звала, а ты даже не повернулся. Когда я добежала до тебя, ты уже взялся за ручку и стал открывать. Я помню, что ужасно испугалась. Просто ужасно. Попыталась захлопнуть дверь и тебя отговорить. Оттуда тянуло холодом, Наклз, знаешь, таким диким холодом, от которого аж сердце заходится. Я тебя уговаривала, ты отвечал почти то же, что сейчас, а по обоям поднимался иней. И стекла витража льдом покрылись, на них появились узоры, как на окнах зимой.
Чтобы по несуществующим обоям не поднимался иней и из-за несуществующих дверей не тянуло диким холодом, следовало на ночь захлопывать существующие форточки и не раскрываться во сне. Но Наклз решил дослушать Магрит до конца.
– И ты все равно ушел. Там за дверью была черная ночь и белый снег. Я заперла за тобой дверь, села и заплакала. Даже света включать не стала, потому что знала, что света и тепла в мире больше не будет очень, очень долго. А потом громко заскрипел снег и дверь открылась. Ты стоял на пороге, но в дом не заходил. А я боялась выйти. У тебя в руках был чемоданчик, знаешь, с какими медики ходят. Ты его поставил у самого порога. Я позвала тебя внутрь, а ты только усмехнулся так… как… ну как ты усмехаешься, когда видишь что-то не то. И говоришь: «Дура, да меня же здесь нет. Кстати, там вообще ничего нет, я проверил». И разворачиваешься, чтобы уйти. Я попыталась схватить тебя за рукав, но запнулась об этот чемодан, и из него посыпались золотые слитки.
Наклз, я сидела на снегу в черную-черную ночь среди этих слитков, а от тебя даже следов не осталось. Мне тяжело тебе объяснить, как это страшно, когда от живого человека остается только мертвое золото, и ты все равно этого не поймешь, потому что мы для тебя, наверное, не совсем живые…
Иногда от живого человека даже серого пепла не оставалось и это было значительно более страшно, но Наклзу не хотелось объяснять ничего.
– Я вернусь, когда закончу. Если я не вернусь, у тебя все равно все будет хорошо, Маргери. Ты будешь счастлива. Я проверил.
Магрит отвернулась и заплакала.
– Хотела бы я уметь с тобой говорить. Туда, где ты живешь, слова не долетают, – сквозь всхлипы глухо сказала она.
– Когда не долетают слова, женщины обычно кидаются тарелками.
– Тарелки тоже не долетят. Ни тарелки, ни упреки, ни просьбы – ничего… Уходи уже, делай что собирался. Где мне с твоими мертвецами тягаться?
– Не говори ерунды. Ты прекрасно знаешь, что…
– Что я прекрасно знаю?! – развернувшись, рявкнула Магрит. Жалко так рявкнула, как впервые попытавшийся зарычать щенок. – Что я тут приблудный котенок, которого можно выпихнуть из своей жизни, снабдив кормежкой на прощание?! Да, это я знаю прекрасно!
– Что я к тебе очень хорошо отношусь, – спокойно договорил Наклз.
Магрит обожгла его злым взглядом:
– Это я знаю. Ты и к Матильде хорошо относился. И к Кейси. Ты ко всем хорошо относишься, Наклз. И всем, к кому ты хорошо относишься, почему-то приходится очень плохо.
– Может, они что-то делали не так?
– А, может, это ты что-то делаешь не так?
– Может быть. Но от кормежки больше толку, чем от миллиона теплых слов. Подумай об этом на досуге.
– Я много над этим думала, у меня же полно досуга! И пришла к совершенно определенному выводу.
– Ну и?
– Лучше бы ты меня сразу из дома вышвырнул. У меня бы тогда остались хоть какие-то иллюзии.
– Да у тебя иллюзий целый мешок, Магрит! Я не знаю, как они у тебя в голове помещаются в таком количестве.
– Ага, и та, что можно быть нужным человеку, которому плевать на себя и на всех – была самой опасной из них. Хорошо хоть с ней я рассталась. Хотя, честно скажу, это было очень больно.
Меньше всего на свете Наклз нуждался в том, чтобы Магрит кралась за ним следом и пыталась вмешаться в планы. Он широко улыбнулся и посоветовал:
– А ты подорожник приложи.
Магрит несколько секунд таращилась на мага, как на привидение, но больше ничего не сказала. Развернулась и скрылась в темном коридоре, даже двери за собой не прикрыв.
Наклз посмотрел, как солнце красиво засверкало на витраже, отбросив на крыльцо красные, зеленые и золотые блики. Потом витраж разлетелся на осколки, как будто кто-то со всей силы ударил по узору молотком. Цветные кусочки стекла весело попрыгали по камням там, где мгновения назад плясали их тени.
«Очень похоже на мою жизнь», – отстраненно подумал Наклз, поправил воротник, как будто простуда еще могла доставить ему какие-то неприятности, усмехнулся при этой дурацкой мысли и поспешил вдоль набережной.
Через полчаса он сидел в доме Сольвейг Магденгерд и пил чай под неподвижным взглядом кошки, спокойным и всезнающим. На этот раз она не пыталась влезть ему на колени – кошки будущих покойников не жаловали.
Еще через три часа на Башне ткачей отчего-то заиграли бодрую мазурку. Наклз откинул голову на подушку и проследил, как количество светло-зеленой жидкости в шприце уменьшается. Сольвейг настояла на инъекции, но лошадиную дозу, которую он потребовал, чтобы гарантированно обезопасить себя от выброса, ввести отказалась. Спорить с дипломированным некромедиком было глупо, выжить Наклз особенно не стремился, своего мнения по вопросу безопасности и моральным обязательствам Сольвейг у него не имелось, поэтому возражать он не стал. Рука у нордэны оказалась необычайно легкая. Мир выцвел почти мгновенно, даже раньше, чем голова загудела от привычной боли в затылке.
Серая комната стала серым вагоном, где серый недоумок стрелял куда-то в окно, за которое Наклз разумно не заглядывал, а серый умник, какому только всхожесть озимых или удойность коров где-нибудь в Рэде поднимать, пытался изменить мир. Маг из поезда каким-то непостижимым образом не видел, что Магда жива, а он почти что мертв, что Наклз вышел из тени у него за спиной и что у его товарища кончаются патроны. Будь у Наклза больше времени, возможно, он бы придумал что-то более оригинальное, чем град осколков, практически вбивших дилетанта в пол, но времени оставалось в обрез, а смерть от инсульта была бы слишком легкой.
Дэмонру держали в соседнем вагоне, и он прошел в соседний вагон, мимоходом остановив сердце придурку с винтовкой. Не то чтобы парень ему сильно мешал. И даже не потому, что не хотел бы, чтобы Магда взяла грех на душу, а просто чтобы не верещал и под ногами не путался. Пока нордэна решала бы несуществующие дилеммы – а северяне любили и умели заниматься этой опасной дурью, хотя и с очень национальным колоритом и густой примесью необоримого рока – Дэмонру могли убить.
И да, поезд бы взорвался. Судя по скорости максимизации вероятности, ехать ему оставалось не более двух минут. За две минуты можно устранить не трех человек, а три сотни. Вопрос заключался только в том, какой приказ имели эти молодчики на случай штурма. Наклз отлично знал, какой приказ он сам отдал бы на месте Рэссэ.
С первым вагоном все прошло как по маслу, во второй они могли разве что зеркал напихать. Наклзу не очень нужно было выжить, поэтому он мог позволить себе действовать быстро.
Вагонная дверь осталась позади. Наклз зажмурился, чтобы не смотреть по сторонам между вагонами, на лес, который в жизни не видел, и прошел вперед. Открыл глаза. И остолбенел.
Зеркал никто сюда напихать не удосужился.
Вагон оказался пуст. Вообще. Там не было ни Дэмонры, ни конвойных, ни даже движущихся световых пятен на полу в тех местах, где солнце пробивалось через неровно пригнанные доски. Полосы света лежали неподвижно, как краской нарисованные.
Вагон никуда не ехал.
Вагон не собирался сходить с рельсов при взрыве котла.
Вагона просто не существовало и Наклза, стоявшего в нем с оборванной ниткой клубка в руках, теперь тоже не существовало.
3
Ночью было холодно, как в могиле, и так же тихо. Плотный слой тумана, через который иногда пробивалось белое пятно луны в темном ореоле, совершенно глушил звуки. Койанисс быстрым шагом шел через густой лес и не слышал своих шагов. Ни птиц, ни зверей, ни хруста веток под ногами. Даже опавшая листва не шуршала, хотя стоял конец сентября и ноги увязали по щиколотку.
Пойти через лес ночью оказалось до крайности плохой идеей. Ничего не изменилось бы, если бы он дождался рассвета в будке станционного смотрителя. В светлое время суток путь от железной дороги до дома занял бы три часа, а если заглянуть в деревню, взять лошадь и поехать кружной дорогой – так и за меньшее время управиться можно.
К десяти утра он уже был бы дома.
К сожалению, Койанисс не знал, во сколько придут жандармы. Умом он понимал, что разминуться с ними на пятнадцать минут или час совершенно не страшно. Он мог бы догнать их уже в участке, мог бы сунуть под нос метрику, предоставить все объяснения и доказательства, мог бы заставить их принести официальные извинения, а мог бы просто убить этих тварей на месте, ничего не объясняя. Да мало ли чего он мог сделать, раз он уже здесь и все теперь знает наперед. Разминуться с Элейной и Маргери на пару часов не было бы страшно – но он уже один раз разминулся с ними на целую бескрайнюю вечность и боялся сделать это снова. Жутко, панически, до головокружения, тошноты и холодного пота на висках. Только такой сильный страх мог погнать мага, у которого уже периодически случались довольно неприятные галлюцинации, в лес тихой-тихой сентябрьской ночью.
Повезло ему, что Маргери любила поезда и в те редкие дни, когда он бывал в отпуске дома, просила отца сводить ее на железную дорогу и показать чудище с красными колесами. Конечно, дочь Койанисс водил к насыпи только в светлое время суток, но основные ориентиры помнил. Три из них – два приметных дерева и овраг – он уже прошел, едва не свернув шею на последнем. Туман в низине стоял такой густой, что, казалось, он не столько идет через него, сколько бредет, как сквозь толщу воды.
Холод и влага проникали сквозь одежду, превращая легкий осенний плащ в ледяной панцирь. Койанисс прекрасно отдавал себе отчет, что, если он сейчас присядет передохнуть хоть на минутку, его закоченевший труп здесь быстрее найдут лисицы, чем люди. Но все это не будет иметь значения, потому что Элейну и Маргери арестуют утром. Не для того он нарушил все мыслимые и немыслимые запреты, профессиональную этику и вообще все, что может нарушить вероятностник.
Он вообще старался не думать о том, что выкинул. Не думать было безопаснее. Точно так же, как в детстве казалось безопаснее не смотреть на сундук, за которым вроде бы жило чудовище.
Койанисс влетел в какую-то нору, не удержал равновесия и со всего маху ударился о землю. Палая листва смягчила падение, но локтями он все равно приложился. Падение, как ни странно, поспособствовало ясности мышления. Например, он сообразил, что со свернутой шеей жене и дочери ничем не поможет. Поднялся, кое-как привел в порядок сердцебиение, мысленно досчитав до тридцати, и прислушался к тишине. Странный это был ночной лес, если птицы молчали и даже сов, от уханья которых он едва мог спать в собственном доме, не слышно. Койанисс вслушивался почти минуту, когда услышал тихий-тихий звук, странный для ночного леса.
Копыта.
Где-то поблизости – или во всяком случае, не слишком далеко, потому что туман искажал звуки – неспешно шла лошадь.
Либо за магом самолично притащилась несуществующая Кладбищенская кобыла, наплевавшая на то, что лошади по лесным буеракам не ходят, либо полянка, на которой ночью пасся пони Маргери по кличке Бочонок, находилась совсем рядом. Она лежала выше низины, где рос лес, так что, наверное, Койанисс мог услышать пони.
Маг тихо и очень осторожно двинулся на звук, больше доверяя негромкому конскому шагу впереди, чем собственным глазам. Склон стал забирать вверх. Корни под ногами закончились. Туман остался, но теперь клубился сплошной пеленой не выше колена, а остальное было хоть и смутно, но видно.
Да, по маленькой полянке ходила маленькая лошадка и методично жевала траву.
Койаниссу захотелось рассмеяться. Обнять весь бескрайний мир, резко переставший быть холодным и враждебным.
– Бочонок!
Пони испуганно всхрапнула, повела ушами, а потом все же приблизилась к магу и доверчиво ткнулась мокрой мордой в руки. Маленькая такая, забавная животинка с круглыми боками и заплетенной в крупные косы белой гривой.
Койанисс понял, что, если простоит так лишнюю секунду, то просто упадет на землю и зарыдает. Или начнет хохотать. Или просто умом тронется, если вдруг еще не тронулся. Бешеное напряжение последних часов, помноженное на ад последних недель, требовало выхода.
– Бочка, иди, иди, утром… нет у меня ничего, иди…
Между оградой дома и полянкой было каких-то метров тридцать. Койанисс пролетел их как на крыльях. Едва не навернулся со ступенек крыльца, сбил какое-то ведро, покатившееся вниз с железным грохотом, и принялся стучать в дверь, не особенно отдавая себе отчет в том, что делает.
Ему просто требовалось немедленно убедиться, что все в порядке. Что он успел. Перехитрил мироздание, или Создателя, или Аксиому Тильвара, или саму судьбу и всех ее гончих псов.
Двери открылись не сразу. Элейна, растрепанная, в ночной рубашке и накинутом поверх нее пальто, целила в него из двустволки. Плохо скрытый страх в глазах жены сменился удивлением. Она опустила ружье.
– Койанисс?
Маг молча кивнул, потому что говорить ему что-то мешало. Сделал два шага, обнял жену, забыв, что на нем насквозь промокший и холодный плащ, что от сапог на вычищенном полу остаются грязные следы, что на дворе ночь и надо бы как-то объясниться, что Элейна не понимает, почему он заявился в такой час и в таком виде, не предупредив письмом, и что он вообще напугал ее до полусмерти, когда стал ломиться в дверь.
– Холодно же, ты что делаешь?
Койанисс просто стоял, прижав к себе Элейну, закрыв глаза и чувствуя запах миндального мыла, исходивший от ее волос. Все было хорошо. Все было кончено.
– Эй… Койанисс, ты что? Да тебя трясет всего, – уже мягче сказала Элейна, перестав вырываться. – Пусти меня, мне холодно. Надо закрыть двери. И у тебя зубы клацают так, что ты сейчас Маргери разбудишь. А я потом ей буду доказывать, что вампиров не существует. Койанисс… Создатель святый, да чего ты в меня так вцепился? Я твоя законная супруга и никуда не убегу, глупый. Разденься хоть.
– Элейн…
– О Создатель, я слышу в этом голосе нежность? Тебя точно не подменили злые доппельгангеры по дороге?
Пожалуй, жену действительно следовало отпустить, потому что темпераментом Койанисс никогда не отличался, и она могла понять, что что-то вышло не так. А в его планы вовсе не входило рассказывать своим любимым девочкам самую страшную на свете сказку про одну не реализовавшуюся вероятность, от которой пахло гарью.
Маг с трудом заставил себя отстраниться. Элейна внимательно смотрела в его лицо, как будто искала подвох.
– Я столько раз просила тебя не вламываться ночами. Мы в такой глухомани живем, у меня аллергия на собак и сторожевого пса не заведешь, ты хоть понимаешь, как страшно, когда в темноте в дверь колотят, а мы одни на много километров вокруг?
– Прости. Я больше так не сделаю.
– Я это слышу регулярно, и всегда ты являешься в глухую полночь. Если бы я знала тебя чуть хуже, решила бы, что ты все же рассчитываешь однажды перехватить любовника у меня в шкафу, – Элейна, наконец, сменила гнев на милость и улыбнулась. На улыбки жена была скуповата, поэтому Койанисс ловил каждую. – Раздевайся, я нагрею воду.
– Я сам, иди спи.
– Ну конечно, а потом у меня будут лужи по всему дому. Ну уж нет, – Элейна потянула с мужа плащ. – Создатель, ты через болота шел? От него пахнет тиной… Койанисс, ты неисправим. Мы с Маргери по тебе скучали, но мы бы не умерли, если бы ты задержался до утра. Я вообще не ждала тебя раньше середины октября.
Койанисс и не должен был приехать раньше середины октября.
Ему хотелось ответить Элейне что-нибудь ничего не значащее и будничное, но горло перехватило.
По лестнице прошлепали босые пятки.
– Мама, что там? Папа? Мама, мама, папа пришел!
Маргери, поставив куклу на пол, бросилась вниз по ступенькам, путаясь в ночной рубашке. Ее светлые кудряшки прыгали вокруг головы, как живые солнечные лучики.
– Папочка!
Койанисс подхватил дочку на руки, но кружить по комнате не стал, потому что Элейн ненавидела грязные следы на полу. Просто прижал крепко-крепко и перестал дышать. Маргери смеялась, копошилась в его волосах и щекотала лицо кудряшками.
– Папа, ты надолго приехал? Мы сходим к насыпи?
– Маргери, дай отцу переодеться и привести себя в порядок. Что за поведение? Иди наверх, поговорите утром.
– Папа, папа, ну скажи…
– Да, Маргери. Я… я теперь надолго.
Девочка со счастливым смехом понеслась наверх, звонко чмокнув Койанисса на прощание. Элейна проводила дочь взглядом и поджала губы.
– Ты бы ей хоть так откровенно не врал. На сколько дней тебя отпустили?
Койанисс понял, что не помнит, какие документы и как подписывал. Но это не имело большого значения. Значение имело только то, что он больше не получит похоронок и официальных извинений с сотней гильдеров компенсации.
– Пока тебе не надоем.
Элейна не улыбнулась, но на ее щеках наметились ямочки.
– Ответ опасный. У нас некрашеный флигель, забор покосился, да и крышу бы с северной стороны подновить… Это уже не говоря о том, что я очень устала ночевать одна. С тебя уже литр грязи натек, сними, наконец, сапоги и иди в ванну! Я нагрею воду и, так и быть, приведу своего непутевого мужа в порядок. Любитель ночных гульбищ…
– Я вас больше никогда не оставлю.
– Ой, знаю я эти твои мужские «никогда». Удерешь в свой любимый серый ад раньше, чем я опомниться успею. Ты без него жить не можешь.
– Не на этот раз.
– Проверим, – усмехнулась Элейна, бросила на лестницу быстрый взгляд и, убедившись, что дочери там нет, привлекла мужа к себе и поцеловала. – Все, остальное – только после ванной. Про свои приключения расскажешь утром.
Койанисс не хотел ничего рассказывать о своих приключениях. Отмокая в горячей воде и глядя на расчесывающую волосы Элейну, он понимал, что помнит о них мало и больше точно помнить не хочет.
Совы громко ухали у самого дома, и никому не нужное утро долго-долго не наступало.
* * *
Пахло яблочным штруделем, мокрой листвой и свежестью утра. Койанисс, не открывая глаз, лежал и прислушивался к домашним звукам. Звенела посуда, Маргери то пыталась ходить тихо, то снова носилась по дому, выбивая каблуками домашних туфелек веселую дробь из старого паркета. Элейна приглушенным голосом что-то выговаривала дочери, потом негромко смеялась и отпускала ласточку летать дальше.
«Я дома».
Ни в детстве, ни в подростковом возрасте эта мысль никак не ассоциировалась у Койанисса с покоем, уютом или тем более с безопасностью, а позже – то есть почти всю сознательную жизнь – у него дома и вовсе не было. Были длинный барак, потом отдельная коморка с видом на кладбище, потом меблированные комнаты разной степени убогости или роскоши, о которых у него не сохранилось никаких раздельных воспоминаний, и наконец – столичный дом, который вроде бы и принадлежал ему, но вроде и нет. По документам – его. По сути – такие же меблированные комнаты, только соседей за стеной нет и платить хозяевам не нужно. Идея подновить штукатурку, переклеить обои или сменить шторы просто не приходила ему в голову за полной абсурдностью. Не имело никакого значения, где быть лишним и какого цвета при этом будут занавески.
Койанисс лениво приоткрыл глаза и поглядел на потолок. Пожалуй, следовало нанять кого-нибудь из деревни и побелить его. Магу, в сущности, было все равно, а вот Элейне бы это пришлось по нраву. Он вообще не до конца понимал, как дворянская дочь согласилась жить в такой глуши. Вот уж сильно следовало обидеться на весь мир для такого решения.
