Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 95 страниц)
Льдистые глаза Ингрейны блеснули:
– Да неужели? Какое… досадное недоразумение.
Это «досадное недоразумение» прозвучало как «упущение».
– Недоразумение, – уже спокойно подтвердила Мондум.
– Можем его исправить. Садитесь и пишите.
– Как вас понимать? – вообще, нордэны не обращались к нордэнам на «вы». Этикет Архипелага не предусматривал такого обращения. Оно применялось только к обитателям материка и, с точки зрения родовитых нордэнов, в принципе считалось скорее оскорбительным, нежели уважительным. Ингрейна с первых слов ясно дала понять, за кого она держит Зондэр, и та решила ответь любезностью на любезность.
– А так и понимать. Если вы не хотите быть уволенной без выходного пособия и пенсии, пишите заявление сейчас. Если у вас такие же проблемы с чистописанием, какие были у Карвэн, могу выделить орфографический словарь.
Зондэр медленно сжала и разжала кулаки, глядя сквозь Ингрейну. Начать скандал значило дать той в руки козырь. Мондум несколько раз глубоко вздохнула, успокаиваясь, и как могла холодно парировала:
– Я живу в столице более двадцати лет. Мое знание языка позволяет мне не носить с собой подобных предметов.
Карандаш в руках Ингрейны с треском сломался. А тщательно нарисованные губы нордэны впервые некрасиво скривились.
– Слушайте, Зоргенфрей или как вас там теперь зовут, говорю в последний раз – пишите заявление.
«Зоргенфрей» было фамилией отца Зондэр. Но она, как нордэна, имела право носить традиционный патроним, и тут уж не полковник решала. Ингрейне, видимо, просто захотелось очередной раз ткнуть Зондэр носом в то, как на Архипелаге расценивают поступок ее матери. Впрочем, для нее это не являлось секретом лет с восьми, когда мама и папа очень аккуратно объяснили ей, что к бабушке им ездить больше не придется, потому что на Архипелаге «слишком холодно для братика». Для замечательно смышленого, но от рождения имевшего дефект слуха братика и вправду нашлись бы места получше. Учитывая, что официально на Архипелаге рождались исключительно здоровые дети.
– Боюсь, мы друг друга не понимаем.
– Ни один из нас не имеет несчастья приходиться «другом» другому, – вот теперь Зондэр увидела девочку, с которой училась в гимназии, но никаких выводов сделать не успела. – Оставьте эти ритуальные танцы. Мне от вас нужна только отставка. Приличную пенсию я вам выхлопочу.
– Нет.
– Нет?
– Я не планирую выходить в отставку.
– Мне кажется, вы упустили тот момент, что ни Дэмонра, ни Магда больше не смогут оплатить ваш комфорт своими неудами, – Ингрейна не повысила голос, но в нем что-то изменилось. Зондэр вновь пришло в голову, что ее гимназическая операция по устранению препятствия прошла не так уж блестяще, и «препятствие» что-то поняло. – Таким образом, вы весьма скоро пойдете по статье «несоответствие занимаемой должности», и никакими пенсиями я заниматься не стану.
– Я не планирую выходить в отставку.
Ингрейна, наконец, сощурилась:
– Выражусь совсем доступно. Я не потерплю в штабе… людей, предпочитающих путешествовать верхом на чужих шеях. Да еще и бесплатно. Мне это будет тяжело и неприятно. – У Зондэр запылали щеки. Если бы Ингрейна, например, просто сказала, что не любит крыс, здесь возможна была бы полемика. Или дуэль. Но та, похоже, напротив попыталась заговорить по-человечески, и ее слова казались хуже самого грубого оскорбления. В них как будто скрежетала какая-то другая правда. Правда мельничных жерновов.
– Вы несправедливы.
– О моей справедливости мы поговорим, когда вы назовете мне хотя бы один ваш смелый и при этом самостоятельный поступок. Тот, в котором ни Дэмонра, ни Магда, ни кто-либо еще не брали огонь на себя.
– Судить тридцатилетних за то, что они сделали в возрасте четырнадцати, равносильно тому, что судить их за поступки, скажем, совершенные в прошлой жизни, – Зондэр надеялась, что голос у нее дрожал не так, как руки, которые она стиснула за спиной.
Ингрейна задумалась. Выглядела она как человек, неожиданно проснувшийся от странного шума. Потом медленно покачала головой и почти примирительно сообщила:
– Вы меня не поняли. Или я не так выразилась. Я вас не сужу. Я на вас не зла. Я всего только не желаю с вами работать. Поскольку я не вольна в своем назначении, и я здесь, уйдете вы.
– Вы не допускаете мысли, что мы сработаемся?
– Мы не сработаемся по причинам, озвученным ранее. Моя личная к вам неприязнь вторична, будь дело только в ней, я бы не стала настаивать.
В висках Зондэр гулко билась кровь. Отставка и пенсия – это прекрасно. Так выглядел бы лучший исход для нее: по Ингрейне было видно, что она живьем сожрет и не поморщится. Но этот исход, увы, не учитывал два десятка хороших ребят в очень плохой ситуации.
– Я хорошо знаю данный полк…
– Мне кажется, я ясно выразилась, – скривилась Ингрейна.
– Да. Вполне. Я тоже стараюсь выразиться ясно…
– Вы решительно отказываетесь уйти по-хорошему, я верно поняла?
– Я совершенно не понимаю, почему вы полагаете, что мы не можем вместе служить.
– Потому что я с вами вместе училась.
– Прошло более десяти лет.
– Вы за это время научились отвечать за собственные поступки самостоятельно?
– Так или иначе, я на своем месте.
Лицо Ингрейны выразило смертельную скуку:
– Хорошо, пойдем долгим кружным путем… Я не Дэмонра и не буду терпеть рядом с собой людей, запятнавших честь Архипелага.
– Видимо, мы с вами по-разному понимаем, что такое честь, – сухо заметила Зондэр.
– Это потому, что у вас ее не осталось, – охотно пояснила Ингрейна.
Самым смешным в этой ситуации было то, что, если бы Мондум Ингвин в свое время швырнула сына в море, как полагалось, они остались бы одним из наиболее уважаемых родов Архипелага. А Зондэр бы по своим мировоззренческим установкам мало чем отличалась от Ингрейны Ингихильд.
– У меня определенно не осталось чести в дэм-вельдском понимании этого слова, – с удовольствием подтвердила Зондэр. – Абсолютно никакой.
Светло-голубые глаза Ингрейны сузились в щелки.
– Прекрасный повод для гордости, который сойдет за неимением прочих. В таком случае, давайте выясним пару вопросов. Меня кое-что смущает в отчетности.
Вопрос «Неужели вы недосчитались банки кофе?» вертелся у Зондэр на языке, но она старательно молчала. В некоторых ситуациях такая тактика являлась наилучшей из возможных.
– Во-первых, у вас недопустимо высокая текучесть кадров. Двое офицеров уволились по собственному желанию только за последнюю неделю. Как вы это объясните?
– Насколько мне известно, причиной стали их семейные обстоятельства.
– А я считаю, что вы заметаете следы.
Зондэр мороз пробрал. Но она заставила себя твердо посмотреть в глаза полковника. Они были очень чистого голубого цвета, какой легче встретить у собак или волков, чем у людей.
– Следы чего?
– Нарушений дисциплины, разумеется. Я видела фотографии уволившихся. Весьма симпатичные мужчины, вы не находите?
Зондэр могла бы съязвить, насколько широки дэм-вельдские границы прекрасного, с учетом их демографии, но не стала. Ни Эрвин, ни Крейг не походили на красавцев.
– Вероятно. Никогда не задавалась этим вопросом.
– Будьте уверены, если кто-то из вас пользовался служебным положением, я это выясню, – чрезвычайно любезно пообещала Ингрейна.
Зондэр смолчала и на это. И благословила небо за то, что здесь не оказалось Магды. Та за такое заявление непременно подправила бы новоиспеченному полковнику носик. К слову, тоже очень недурной.
– И еще одно. Я не уверена, что все офицеры полка соответствуют своему высокому статусу. Я хорошо помню Магду Карвэн еще с гимназии. Девочка… не хватала звезд с неба. Весьма удивительно, что ей удалось закончить обучение с аттестатом, и совсем уж удивительно, как ей двенадцать лет спустя удалось стать майором.
«Весьма удивительно, что вам удалось дожить до полковника», – подумала Мондум. И снова промолчала. Подобных головомоек она не получала с гимназических пор.
– Я проверю служебное соответствие офицеров. Для начала, базовые знания тактики, математики и политической географии.
На такой набор Зондэр только и осталось, что глазами хлопнуть. Майор Мондум силилась вспомнить, что такое политическая география и когда она в последний раз была ей нужна.
– Вы меня слышали.
– Слышала. Позволю только себе напомнить, что у нас армия, а не балет.
Наманикюренные пальчики пробарабанили по столу:
– Позволяла напомнить вам Дэмонра Ингрейна, по всей видимости. Я не страдаю расстройствами памяти и в услугах…в услугах госпожи Зоргенфрей не нуждаюсь. Вам все понятно?
– Так точно, – щелкнула каблуками Зондэр.
– В таком случае, можете идти… госпожа Зоргенфрей.
Зондэр механически вышла из кабинета, моля небеса только о том, чтобы не закатить истерику первому встречному сразу за его порогом. Первым встречным, как назло, оказался Витольд Маэрлинг. Лейтенант в преддверии высочайшего смотра прихорошился и выглядел точно как картинка из журнала мод. Да еще и благоухал чем-то древесно-цветочным.
Они с Ингрейной составили бы замечательную пару. Зондэр наградила Маэрлинга самым ледяным взглядом, каким могла, и быстро пошла по коридору. Ей хотелось убраться как можно дальше от места, где ее так унизили.
– Майор Мондум, – изумленно окликнул ее Витольд.
– Я не знаю, что вы вытворили на этот раз, лейтенант, но разбирайтесь сами, – отрезала она, не оборачиваясь.
– Майор Мондум, прошу вас, подождите всего минутку.
В голосе Витольда прозвучала самая натуральная мольба. Иными словами, он как всегда очень правдоподобно врал. Зондэр сама не поняла, зачем остановилась. Села на подоконник, прижалась затылком к холодному стеклу и стала считать трещины на облупившемся потолке. До этого дня она наивно полагала, что, если она оставила Дэм-Вельду в покое, то и Дэм-Вельда о ней позабудет. Куда там.
Правда, оставалось непонятным, не испорть она отношения с Ингихильд много лет назад, набросилась ли бы та сейчас. Возможно, дело действительно было в личной неприязни, а не в чистоте крови и биографии.
Витольд извинился перед капитаном Глиром и первым зашел в кабинет. С полминуты висела звонкая тишина, нарушаемая только редкими перешептываниями среди ждущих своей очереди, а потом из-за дверей донесся исполненный благородного негодования вопль Маэрлинга:
– Ско-олько? Полторы?! Да не буду я с тобою спать, курва!
Зондэр резко обернулась. Из кабинета вылетел Витольд, на ходу оправляющий мундир.
– Нет, вы только подумайте! Полторы сотни в месяц! – возмущался он. – Да мне на ящик хорошего игристого не хватит! Из какой деревни эта белобрысая корова приехала?!
«Конец. И этого дурака уволят», – безнадежно подумала Зондэр. Хорошо, что в коридоре не было Магды, та бы обязательно развила сельскую тему, поднятую виконтом. Следом из-за дверей вылетела и объятая праведным гневом Ингрейна:
– Заявление на стол!
– Пошла к бесам, – отчасти даже благодушно посоветовал Витольд, сдувая с рукава несуществующую пылинку. Таким тоном он мог бы с утра отправить слугу за кофе.
– Это трибунал, – Ингрейна взяла себя в руки и перестала кричать. Правда, голос все еще звучал взвинчено.
– Вряд ли: вы не величество, – пожал плечами Маэрлинг. – А предлагать шпионить за сослуживцами… или вы мне все-таки спать с вами предложили? Я, простите, не понял.
Зондэр сильно сомневалась, что Ингрейна предлагала лейтенанту хоть что-то из перечисленного.
Полковник на секунду оторопела, столкнувшись с наглостью, явно не имевшей пределов и, более того, превосходящей ее собственную. А потом поняла, что следует принять срочные и энергичные меры. Пощечина прозвучала как выстрел.
Маэрлинг, с его опытом, наверное, мог бы увернуться, но он даже не дернулся и первую затрещину честно встретил. При попытке отвесить ему вторую, перехватил руку Ингрейны и резко опустил ее вниз.
Нордэна молча вывернулась – движение вышло красивое и стремительное, явно указывавшее, что последние десять лет та провела отнюдь не за столом – и потянулась к поясу. Зондэр оставалось только возблагодарить небеса за то, что кобура с пистолетом осталась на столе в кабинете.
– Трибунал, – уверенно повторила Ингрейна.
– Это вы меня ударили, а не я вас, – парировал Маэрлинг, коснувшись покрасневшей щеки. – Если я правильно понимаю, это дуэль. Присылайте секундантов.
Ингрейна вызвала Витольда на глазах доброго десятка людей. Отвертеться от поединка, не прослыв трусом в глазах сослуживцев, было совершенно невозможно. Полковник и сама это поняла.
– Вы мне за это очень дорого заплатите, – уже вполне спокойно сообщила Ингрейна. Она вообще редко повышала голос, но Зондэр вспомнила, что как раз сильнее всего боялась эту девочку, когда все кричали, а та говорила тихо и ровно. В этот момент в ее голосе слышался скрежет жерновов, которые мелют медленно, но мелко.
И вот тут Витольд Зондэр сильно удивил. Обычно добродушно-насмешливое и даже несколько озорное лицо лейтенанта резко стало взрослым и замкнутым. Мондум вдруг сообразила, что ему, наверное, все же несколько больше, чем двадцать лет просто потому, что последние четыре года ему не может быть двадцати. Хотя Витольд, определенно, относился к той породе людей, которой в любом возрасте семнадцать.
– Я – Маэрлинг, так что распиской возьмете, – с совершенным хладнокровием сообщил лейтенант. Зондэр никогда не слышала у него такого голоса.
Чтобы пристрелить кесарева племянника, требовалась не храбрость, а прямая глупость. Ингрейна побледнела, закусила губу, но все-таки довольно ровно сообщила:
– Не возьму. Самым лучшим исходом для вас будет, если я приму ваши извинения. Которые мне принимать очень не хочется. Так что вы даже доставите мне некоторую радость, обойдясь без них.
– Вас ждет немалая радость.
– Я приму ваши извинения, – с нажимом повторила полковник. – Или пришлю секундантов на третий день, считая с завтра.
– Пистолеты или шашки?
– Безразлично. Три дня.
– В таком случае, я, как вызванная сторона, выбираю пистолеты, – нежелание Витольда фехтовать с женщиной, уступающей ему ростом и весом, пожалуй, в данном случае играло виконту на руку, хотя знать он об этом не мог. Ингихильд выпустилась первой фехтовальщицей на три класса, и явно после этого всю жизнь не цветочки выращивала. А вот стреляла она хуже Дэмонры, во всяком случае, тогда.
– Я все еще весьма рекомендую вам выбрать извинения.
Что ж, возможность избавить полк от гостьи с Архипелага появилась и без Наклзовых штучек, однако голова Витольда Маэрлинга не представлялась Зондэр справедливой ценой. Ингихильд бы, несомненно, разжаловали за дуэль и отправили куда-нибудь очень далеко, но Маэрлинг отправился бы еще дальше.
Немая сцена длилась недолго. Полковник молча развернулась на каблуках и вернулась в кабинет, на прощание саданув дверью так, что со стен посыпалась штукатурка.
Витольд, снова превратившись в Витольда и широко улыбаясь, подошел к Зондэр. Вытянулся, щелкнул каблуками:
– Кажется, я употребил неподобающие выражения. Готов принять от вас любое взыскание, госпожа майор.
– Это было недопустимо и отвратительно, – ненатурально соврала Зондэр. Недопустимо – да, отвратительно – ну как сказать. А кто еще мог щелкнуть по носу богоравную, как не родственник кесаря.
– Вне всякого сомнения, – не преставал улыбаться Витольд. – Что меня ждет? Розы? Морковка?
«Глупая смерть в цвете лет!»
Зондэр почувствовала, что никак не может сдержать нервного смеха, и закусила губу.
– Розы, Маэрлинг, – выдохнула она. – Бесы дери, весна. Высаживайте розы. Как обычно. И, разумеется, стреляться я вам запрещаю. Я сегодня же напишу вашему отцу, поскольку не обладаю достаточным оптимизмом, чтобы рассчитывать на ваше здравомыслие.
– Пожелания по сорту и цветовой гамме? – Маэрлинг, паршивец такой, и бровью не повел.
– Розовые и желтые, высадить шашечкой, – мстительно сказала Зондэр. Ингрейну бы удар хватил от подобного безвкусия.
– Как прикажете, – расцвел виконт и танцующей походкой направился прочь, на ходу вполне приятным голосом намурлыкивая известный калладский романс:
«И той весной я влюбился без памяти
В синюю сталь ваших глаз..»
Сталь в песне, определенно, была серая. Зондэр сама не поняла, отчего ей вдруг стало почти легко.
Нордэна поднялась с подоконника, оправила мундир и поглядела в окно, где из-за темных силуэтов елей косо падали солнечные лучи. Если верить орущим котам и поющему Маэрлингу, в Каллад и впрямь пришла настоящая весна. На исходе апреля.
Зондэр невольно улыбнулась собственному тусклому отражению в стекле.
«Подожди, Ингрейна, я тебе покажу, что такое работа с личным составом. Так покажу, что на Архипелаг вплавь безо всякого корабля удерешь, теряя на ходу детали туалета. Еще до того, как Маэрлинговы розы зацветут. Богоизбранная ты наша…»
2
«Здравствуй, Рыжик.
Если ты это читаешь, значит, хоть Рейнгольд не перлюстрирует мою переписку. Любопытно, ты стал дочитывать мое прошлое восторженное письмо до конца? На случай, вдруг ты уснул на второй странице: дальше я просто написала „Ах, как все восхитительно, спаситель мой“ три сотни раз. Рейнгольд, знаешь ли, велел мне быть многословной и убедительной.
Теперь пишу как есть.
По поводу моей глубокой благодарности за труды: мог бы не трудиться. Я тебе этой выходки не прощу. Другого бы еще простила за оговоркой „ну я же не знал“, а тебя – не прощу. Ты всегда все знаешь и прекрасно понимал, куда меня отправляешь.
Я лишний раз стараюсь не выходить на балкон – мне начинает казаться, будто семь метров – этого вполне достаточно, чтобы решить кое-какие фундаментальные проблемы мироздания. Но вид на море отличный, тут я в прошлом письме не соврала. Я говорила тебе, что ненавижу южное море? Эта паскудная синяя лужа и белые паруса на ней… На тарелочке такое безобразие бы еще смотрелось – а так хочется взять кисть и все перекрасить в серый. Ты знаешь, что на Дэм-Вельде серое море и черный песок?
Да ни беса ты, Рыжик, вообще не знаешь.
По поводу моего беспредельного счастья. Ну, тут светит солнце, дефилируют юноши и барышни в весьма таких завлекательных купальных костюмах, в подвале у нас коллекция неплохого игристого, а Рейнгольд бесконечно благороден и любезен. Я пока не определилась, кого хочу убить сильнее: его или тебя. Думаю, все-таки тебя: ты умнее и, как следствие, ты и виноват. Что еще добавить? Здесь рай. Так что я очень уместно ощущаю себя покойником.
У нас тут море, горы, каштаны, балы, фейерверки и вечный праздник. Если тебе вдруг так и не стало стыдно, прочитай еще раз. Я до сих пор в толк не возьму, как ты мог со мной так поступить!
Скоро вернется Рейнгольд, поэтому мне пора заканчивать.
Будь любезен, переступи через свою бесову гордость и чиркни мне хоть три строчки в ответ. Да, мне наплевать, будут ли там запятые.
P.S. Ты проклятый дурак с комплексом спасителя. Я очень тебя люблю.
P.P.S. Но при личной встрече все равно больно дам по шее.
P.P.P.S. На тот случай, если ты уже сплавил Магрит и не догадался спустить с лестницы Гребера. Матильда – кошка. Кошка – это покрытое шерстью животное на четырех лапах, которому совершенно без разницы, что показал твой тест на интеллект. Кошка не женщина, ее все равно надо кормить. Да, трижды в день достаточно. Нет, печенье она не ест. Да, если в доме есть только печенье, первый месяц она будет грызть печенье, а потом додумается загрызть хозяина. Да, ее уровень интеллекта позволяет ей это сделать.
Люблю тебя,
искренно расположенная тебя убить,
Д.»
Наклз перечитал письмо дважды, а потом аккуратно сложил и спрятал в нагрудный карман. Гребер, все время сидевший рядом с вопрошающим видом, опрокинул еще половину рюмки, хмыкнул в усы и поинтересовался:
– Жива наша барышня?
– Жива, – несколько рассеянно кивнул маг. Денщик Дэмонры, к гадалке не ходи, хотел узнать содержание письма. Проблема состояла в том, что Наклз никогда не умел внятно пересказывать бессодержательные тексты.
– У нее все хорошо? – пришел на помощь Гребер. Мужчина все еще был умеренно трезв, хотя пузатая бутыль рэдского самогона уже показывала дно. Наклз не в первый раз подумал, что и к тридцати семи годам какие-то вещи для него по-прежнему оставались непостижимыми. Греберу полагалось спать, а он сидел и даже вполне связно любопытствовал, что происходит в жизни его «барышни». – Или все плохо?
– Сложно сказать, – пожал плечами Наклз. – Она жива, здорова, сыта и крайне недовольна всем миром вообще и некоторыми людьми, его населяющими – в частности.
– Ох уж наша барышня…
– Да. Она также описывает пейзаж и сомневается в моих способностях прокормить Матильду. И передает тебе привет, – несколько приврал Наклз. Гребер, в конце концов, служил сперва Рагнгерд, а потом ее дочке почти всю жизнь и потому заслуживал хотя бы упоминания.
Денщик расцвел.
– Барышня тебя недооценивает: Матильда поправилась. Но она очень тебя любит.
«Матильда или „барышня“?», – мог бы уточнить маг, но не стал. Матильда исходила злобным шипением уже третий день, а «барышня» в письме обещала его побить и убить.
– Может быть, – неопределенно заметил маг.
– Не «может быть», а точно, – наставительно поднял палец Гребер. – Она, когда уезжала, так мне и говорила, мол, смотри за ним, чтоб у него печенье не закончилось. Только тебя из всех и вспомнила.
В этом была вся Дэмонра – наломать дров, едва не пойти на виселицу, чудом уцелеть, быть вышвырнутой из страны – и волноваться о том, достаточно ли хорошо он питается.
Гребер просьбу «барышни» исполнил, пусть и с некоторыми поправками на национальный менталитет, притащив с собой бутыль самогону и три банки соленых огурцов. Принимая немудреные гостинцы, маг с большим трудом удержался от улыбки. Так почему-то сложилось, что все люди, встреченные Наклзом на жизненном пути, делились на три неравные категории. Первые, что нормально и закономерно, хотели его убить, вторые, что еще более нормально и закономерно, – использовать в своих целях, а третьи почему-то – накормить. Его всегда бесконечно удивляло, что третья группа количественно превосходила и первую, и вторую.
– Она вернется? – с надеждой спросил Гребер.
Наклзу стало тоскливо. Разумеется, Дэмонра бы вернулась. Стоило всплыть истории с ленточкой, и нордэну мигом бы вернули в столицу для занимательных бесед в Эгрэ Вейд.
– Пока не может, – кисло улыбнулся он. Усы Гребера скорбно поникли. Денщик посмотрел в окно, за которым уже сгущались сумерки, и вздохнул:
– Ну, я тогда пошел. Ты ей как будешь писать, чиркни, мол, я тоже привет передаю, кланяюсь и желаю здоровья.
– Обязательно, – кивнул Наклз, прекрасно знавший, что ничего подобного он не напишет.
В прихожей Гребер, покряхтывая, влезал в видавшее виды пальто, чем-то напоминавшее перешитую шинель. Долго застегивал пуговицы дрожащими руками. Наматывал шарф. Потом попросил спичек. Наклз сходил на кухню за спичками, протянул Греберу коробок, щелкнул замками и открыл дверь.
И только когда денщик уже оказался за порогом, маг сообразил, что тому ну никак не могло не хватать на спички. Дэмонра всегда была щедра, чтобы не сказать «расточительна». Она вполне могла забыть упомянуть денщика в письме, но забыть оставить ему денег она не могла. Скорее всего, Греберу просто не хотелось уходить. Наверное, немного радости сидеть одному в холодном доме с видом на Моэрэн.
Буря во Мгле и возможная смута в столице отчасти страховали Наклза от смерти в богадельне, но от того же финала, что и у Гребера, его не страховало ничто в мире. Маг вспомнил потерянный взгляд Абигайл, одиноко стоящей под фонарем. Ее тоже ничего не страховало именно от такого итога. Наклза пробрал озноб.
– Гребер, постой!
Тот поспешно обернулся. Словно только и ждал оклика, как собака.
– Погоди. Апрельские ночи очень коварны, можно простудиться. Побудь у меня, пока не придет Магрит, она найдет извозчика, – Магрит ни за что не отпустила бы пожилого человека одного на ночь глядя. Закормила бы конфетами насмерть и извела бы вопросами.
– Ой, да надо ли…
– У меня еще в камине какой-то шум. Ты, кажется, топил дом Дэмонры. Не посмотришь?
Гребер просиял и вернулся. А вот Наклз стал быстро влезать в пальто.
– Скажи Магрит, я ушел проведать одну знакомую и буду поздно. Ужинайте без меня.
«Одна знакомая» – это было прекрасное определение для женщины, которая могла бы стать его второй женой, а стала потерянной где-то в доме связкой писем и нелюбовью к белым астрам.
Наверное, все вышло потому, что Абигайл встретилась ему в очень подходящее время.
Когда Дэмонра приволокла Наклза в Каллад, ему только что сравнялось двадцать семь, и он не хотел ровно ничего. Своей воли к жизни на тот момент у него было как у заводной игрушки, и роль этой воли на себя взяла молоденькая нордэна. Как-то она угадала, что, начни ее протеже сейчас бороться с обстоятельствами и собственными кошмарами сам, ничего от него не останется. Для превращения развалины в человека Дэмонра сделала все возможное и даже больше: достала редкие лекарства, просиживала с ним часы и дни, с изрядной жестокостью заставляла выходить на улицу, разговаривать, есть. Через год из этого едва не вышла форменная глупость, которая могла быть, а могла и не быть судьбой. Так или иначе, Наклз хотя бы вспомнил, что такое амбиции и на каком он свете. Пошел работать на Рэссэ, довольно быстро сколотил капитал, который инвестировал в дом на набережной. Такой дом подходил, чтобы поселить в него семью. На третий год пребывания в кесарии Наклзу уже хоть сколько-то хотелось жить, и он еще верил, что это возможно.
Тут-то и явилась Абигайл. Вполне подтверждая распространённый тезис о том, что где ад не справляется сам, он посылает женщину.
Дело было почти семь лет назад. Холодная, снежная зима подходила к концу, уступая место распутице и сырости. Наклз почему-то очень хорошо запомнил ту весну, хотя большую ее часть он провел в постели, борясь с ужасным кашлем и желанием упаковать вещи и раз и навсегда проститься со столицей. Началось все с того, что в середине марта – в необыкновенно ветреный даже для Каллад день – Наклза попросили ассистировать при операции. Иными словами, сынок какого-то большого чиновника умирал от передозировки, а Рэссэ вспомнил, что у него есть ручной маг на побегушках как раз на такой случай. До дачного поселка, где великовозрастный дитятко готовилось проститься с бренным существованием, Наклза доставили с относительным комфортом. Даже денег пообещали доплатить, если операция пройдет успешно. Все, что требовалось от мага – сделать так, чтобы сердце паренька выдержало. И он молча занялся своим делом, предоставив бледным от беспокойства врачам делать свое.
Наклзу это стоило трех полноценных выходов во Мглу за два часа, но, по счастью, представитель золотой молодежи оказался живучим, как и всякий паразит, так что операция по промыванию желудка и прочие манипуляции, о которых маг предпочел бы не знать ничего, прошли хорошо. Растроганный родитель через дворецкого выдал ему вполне приличную сумму в качестве «чаевых» и намекнул, что молчание – золото. Путь назад Наклзу предоставили искать самостоятельно.
По счастью, найти железную дорогу труда не составило. Труднее оказалось мерзнуть на платформе почти час, дожидаясь поезда. Наклз сел в вагон на пригородной станции. Был будний день, около часу пополудни, так что поезд, идущий от дачного поселка, шел почти пустым. Маг, предпочитавший тишину и одиночество, легко нашел свободное купе, устроился у окна и стал наблюдать, как в молочную даль уплывают заиндевевшие ели. За час он окончательно отогрелся, успел сгрызть миндальное печенье, запив его крепким сладким чаем, решил, что жизнь не столь уж отвратительна, и даже немного подремал.
На одной из станций – Абигайл потом говорила, что она называлась «Черный сад» – в его купе подсела пассажирка. Первым, что запомнилось Наклзу от той встречи, стал запах духов: от мехов дамы сильно пахло чем-то цветочным. Именно этот аромат Наклза, в силу профессии имевшего неплохое обоняние, и разбудил. Маг очнулся от дремы и увидел перед собой неожиданную попутчицу.
Сказать, что Абигайл Фарессэ была красива, значило бы несколько погрешить против истины. Красива в строгом смысле слова она не была, ни по калладским меркам, ни по рэдским, ни по каким-либо другим. Большой элегантностью Абигайл также не отличалась, а ее духи и вовсе вызвали у Наклза желание немедленно открыть окно, чтобы приторная мерзость выветрилась без следа. Но глаза у женщины и впрямь оказались темные и бездонные, от каких по юности кружится голова. Но Наклзу исполнилось тридцать и очей он успел навидаться всяких, так что голова у него не закружилась. Маг подметил и сетку мелких морщинок в их уголках, и не до конца прокрашенную седину у висков, и слишком уж крупные, чтобы быть настоящими, камни в сережках. Скорее всего, дама приходилась ему ровесницей, хотя и отчаянно молодилась, если судить по духам и румянам.
Но от нее исходило какое-то теплое обаяние. Его не получилось бы испортить никакими духами и сережками, как, впрочем, и подделать. Можно было прижмуриться и просто греться ее внутренним теплом, что Наклз, несколько ошарашенный, наверное, и проделал бы, но та разбила тишину, не дав ему прикинуться спящим:
– Прошу прощения, что нарушила ваше уединение. Я не хотела вас разбудить, – проговорила незнакомка. Она очень сильно смягчала «р». Калладцы рычали раскатисто. Наклз сам не понял почему, но сразу подумал о Рэде или даже скорее о Виарэ. Ассоциация с морем и солнцем сделал свое дело: маг не отказал себе в удовольствии прямо посмотреть в темные глаза. Густые и явно подчерненные ресницы отбрасывали тени и не давали разобрать их цвет, но он тоже казался каким-то теплым.
– Все в порядке, не беспокойтесь, – отозвался Наклз. Губ дамы за воротником шубки он не видел, а первым улыбнуться не рискнул.
– Видите ли, сейчас такое время, что в основном в столицу возвращаются одинокие тетушки, – на этот раз у мага не осталось сомнений, что женщина улыбается. – Я терпела разговоры о внуках три часа, но всякому терпению есть предел. Еще раз извините, я не хотела вам помешать.
Глядя на ее костюм, сложно было сказать, ехала она первым классом или вторым. Наклз, впрочем, предпочитал первый не из снобизма, а потому, что там исключались попутчики. Но он, конечно, не собирался информировать даму о своих пристрастиях. В конце концов, Наклз не просил кондуктора никого не пускать. Это настолько подразумевалось, что ему и в голову не пришло что-то говорить специально.
Заявись к нему какая-нибудь социально активная особь любого пола и начни вещать, маг бы, конечно, нашел как решить эту проблему. Но на то, чтобы выставить вон красивую женщину – или уйти самому – его не хватило. Наклз вновь вежливо заверил незнакомку, что все в порядке, а она, по счастью, извлекла из ридикюля дамский роман с многообещающим названием в духе «Невинность и соблазн» и погрузилась в чтение. Маг украдкой поглядывал на ее отражение в оконном стекле. Ему мерещилось что-то неуловимо знакомое в ее наклоне головы и чуть нахмуренных бровях. Пока Наклз думал, кого же ему напоминает эта дама – а знакомых брюнеток у него имелось не так много – она поправила локон и приложила к виску два пальца, словно напряженно о чем-то размышляла. Наклз как наяву увидел Элейну, разбирающую ноты, и быстро отвернулся. Ему сделалось дурно.
