Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 95 страниц)
– Где ваш саквояж?
– На крыльце, – отозвался Эрвин, в тусклом свете свечей пытаясь разобрать строчки ордера. – Госпожа Тирье, мне кажется, вам с дочерью лучше уйти.
– Пойдемте, мама, – поддержала его Анна. – Мне страшно.
– Нет уж, останьтесь, барышня, – растянул человечек безгубый рот в подобии улыбки.
– С кем честь имею? – довольно грубым тоном поинтересовался лейтенант, возвращая бумагу. Ордер, увы, был в полном порядке. Чистильщику разрешался досмотр личных вещей гражданина второго класса Эрвина Нордэнвейдэ и обыск его жилища.
– Вы не возражаете, если за вашим саквояжем схожу я? – тем временем вполне любезно спросил Ярцек. Эрвин невозмутимо выдержал его взгляд:
– Не возражаю. Но я возражаю, чтобы любители копаться в грязном белье, выворачивали содержимое моего саквояжа при юной барышне.
Человечек вспыхнул:
– Это неуважение к служителю закона!
– Не то чтобы лейтенант пока проявил какое-то неуважение, – буркнул Ярцек. У Эрвина сложилось впечатление, что рыбоподобный субъект и тому неприятен. В конце концов, жандармы и чистильщики традиционно питали друг к другу мало симпатии, хотя порой и работали сообща. Ярцека сюда захватили скорее всего потому, что опасались сопротивления. Так уж исторически повелось, что в массе своей борцы за чистоту калладской крови были заморышами, гонять воров и убийц по улицам не способными. И, по глубокому убеждению Эрвина, негодяями они были всегда. В конце концов, от избытка желания помочь стране можно было пойти в армию или жандармерию. Какие причины заставляли людей потрошить чужие чемоданы и регулярно проверять трущобных девиц, Нордэнвейдэ оставалось только гадать. Жандармов в Каллад, в отличие от армейских, не то чтобы любили, но хотя бы уважали через одного. Чистильщиков же просто боялись. Причем не столько их самих, сколько стоящую за ними машину и всесильного Герхарда Винтергольда.
Пока чистильщик, вероятно впервые в жизни столкнувшийся с откровенным хамством, беззвучно хлопал ртом, все больше напоминая карпа, жандарм сходил за саквояжем, вернулся и опустил его на пол. Застежки тихо клацнули.
– Мама, мне дурно…, – простонала Анна. Эрвин с изумлением понял, что в этой бесцветной девушке пропала отменная актриса. Даже он уже начинал верить, что Анне и вправду очень плохо. Та почти висела на руках у матери. И вот тут Тирье пошла в атаку. Хозяйка лихо боднула воздух чепчиком и громко возмутилась:
– Я позволила обыск в моем доме! Пошла на сотрудничество! Что вам еще от меня и моей дочери надо?
– Ваша дочь находилась наедине с подозреваемым, – с нескрываемой радостью ввернул человечек.
– Чушь, – с ходу отмел это предположение Эрвин. – Госпожа Анна подвернула ногу у крыльца, только и всего. Если уж вам так нравится лазить по чужим карманам, приступайте, но дайте девушке уйти.
– Пусть сперва вывернет карманы, – улыбнулся чистильщик. Присутствие жандарма явно добавляло ему смелости.
– Вы пошутили? – мягко уточнил Эрвин. Ему необыкновенно хорошо представилось, как с хрустом ломается тонкая шейка, торчащая из серого мундира. Один хороший удар в трахею решил бы проблему. А вот Анна у стены, кажется, и вправду начала задыхаться.
– Астма? – коротко спросил жандарм. Нордэнвейдэ быстро кивнул. Ярцек насупился, потом пробурчал:
– Уведите девицу, мадам. Не дело это.
– Пусть сперва карманы вывернет!
Анна втянула воздух с каким-то страшноватым присвистом. Эрвин мысленно сосчитал до трех и любезно спросил:
– Сударь, уж не знаю вашего имени, вас когда-нибудь оскорбляли? Например, называли ублюдком в лицо? Нет? Мне кажется, самое время.
Чистильщик пошел густыми красными пятнами:
– Что?!
– Что слышали. Господин Ярцек, я уже кого-нибудь оскорбил?
Ярцек усмехнулся, но усмешку быстро подавил:
– Пожалуй, еще нет. Флауэрс, преступайте к обыску. Мадам, уведите дочь.
– Но…
– На нее ордера нет. И оснований я не вижу.
– Не вашего ума дело, Ярцек!
– Флауэрс, если уж в вас взыграло такое служебное рвение, пойдите и обыщите извозчика. Он пробыл наедине с подозреваемым никак не меньше, чем барышня.
Чистильщик, вероятно, хотел еще что-то сказать, но только дернул подбородком и занялся замками саквояжа. Эрвин равнодушно взирал, как сменные сорочки летели на не слишком чистый пол. И благословлял Зондэр Мондум.
– Рэдская самогонка. Три бутылки.
– Это преступление? – угрюмо полюбопытствовал Эрвин.
– Да! Она на два градуса крепче, чем позволительно напиткам, ввозимым в Каллад.
– Прелестно. Пятнадцать марок штрафа, конфискация и я свободен?
Флауэрс ожесточенно тормошил остальное содержимое саквояжа. Никаких сногсшибательных открытий его не ожидало. Лейтенант демонстративно уставился в потолок.
– Ничего, указывающего на порфирию, в саквояже, – подвел итог десятиминутной работы чистильщика Ярцек. – Вашу комнату мы уже осмотрели. Там тоже чисто. Вы возражаете против личного досмотра?
Брезгливый от природы Эрвин еще как возражал, но делать было нечего:
– Не обещаю случайно не дать в зубы означенному господину, если он станет распускать руки больше необходимого, – пожал плечами лейтенант. Ярцек снова тихо хмыкнул:
– Ладно уж, служба, извините.
– Снимайте шинель, сапоги и мундир!
– Я вам от всей души сочувствую, если раздевание представителя вашего же пола вызывает у вас такой прилив энтузиазма, – процедил Эрвин, но требование выполнил. Шинель Флауэрс перетряхивал долго и тщательно, лейтенант уже замерз стоять на холодном полу.
– Если вы ищете заначку, она не там. Сколько вам не хватает до получки?
– Молчать!
– Господин Ярцек, я обязан хранить молчание во время обыска?
– В принципе, нет. Флауэрс, вы ее по швам распороть решили? У меня дежурство сегодня в два заканчивается, давайте скорее. Господин Нордэнвейдэ, будьте любезны, выверните карманы брюк.
По выполнении просьбы Эрвин явил жандарму горсть мелочи и трофейную карамельку в зеленой обертке. Флауэрс был жестоко разочарован, потому что карамелька оказалась не капсулой с наркотиками или ядом, а именно яблочной карамелькой. Чистильщик раздраженно швырнул ни в чем не повинную конфету на пол. Снова взялся за шинель. Ярцек хмыкнул и махнул рукой, мол, все. Порядок.
– Да нет там ничего! – взвился чистильщик, все еще страдавший над шинелью и мундиром. – Говорю же, он что-то передал, когда светильник грохнулся! Пошли девку проверим.
Возможно, Эрвин бы сдержался, но тут Флауэрс добавил:
– Это не контуженная Карвэн, в зубы не даст, – и тут же получил в зубы. Правда не от упомянутой Карвэн, а от Нордэнвейдэ, который очень не любил, когда плохо говорили о порядочных женщинах вообще, и о его знакомых – в частности. Ярцек, по счастью, подхватил чистильщика до того, как тот впечатался спиной в стену.
– Нордэнвейдэ, спокойно, – распорядился он.
– Это оскорбление, – прошмякал Флауэрс из-за плеча жандарма, потрясая крохотным кулачком.
– Я не думаю, что, назвав мешок с дерьмом мешком с дерьмом, я кого-то оскорблю, – прошипел злой как бес Эрвин.
– Хватит! – рявкнул Ярцек. – Вы, Нордэнвейдэ, следите за своим языком. Штраф за самогонку вам выпишут завтра, бутылки я забираю. Флауэрс, нам пора. Как видите, донос был ложный.
– У него глаза черные. И он не пьет.
– Я просто со всякими мразями не пью, поэтому с вами пить не буду, – оскалился Эрвин. Помощь пришла неожиданно:
– Флауэрс, я не силен в процедуре, но знаю: чтобы взять кровь на анализ или просто накачать кого-то спиртом, надо предварительно найти что-то, указывающее на порфирию. Пока на это ничего, кроме воплей разобиженного недоросля, не указывает.
– В конце концов, он меня оскорбил!
– А вы потребуйте сатисфакции, – пожал плечами Ярцек. Эрвин был готов поклясться, что жандарм ухмыляется в усы. – Я уверен, лейтенант вам не откажет, хоть это и не вполне законно.
– Не откажу, – с готовностью заверил Эрвин. – Вы считаете себя оскорбленным?
Увы и ах, чистильщик с разбитой губой оскорбленным себя не счел. Что, конечно, было печально, но вполне ожидаемо. Флауэрс от души пнул саквояж, который ответить не мог, надел пальто, натянул шапку и, не глядя на Эрвина, вышел вон. Ярцек неторопливо застегивал пуговицы. Нордэнвейдэ был почти уверен, что тот что-нибудь да скажет, но жандарм молчал. Сам лейтенант нужные слова нашел, когда Ярцек уже разобрался с застежками и шагнул к двери.
– Спасибо. Я должен перед вами извиниться: я думал о вас хуже, чем следовало.
– Не за что. И я не знаю никого, кто бы о нас думал хорошо без очень веских причин, – отмахнулся Ярцек. Но под его усами явственно растягивалась довольная улыбка.
– Позволите пожать вам руку? Или людям, находящимся под подозрением, не следует такого предлагать?
Жандарм довольно хмыкнул, снял перчатку и протянул Эрвину широкую ладонь. Лейтенант от души пожал его руку.
– Как-нибудь при случае прихвастну знакомым в Звезде, – ухмыльнулся Ярцек. – Будьте аккуратнее. Флауэрс вам этого не спустит.
Оптимистом Эрвин не был никогда. Он и так догадывался, что только что приобрел одного врага. И, как ему хотелось верить, одного товарища. На этой радостной мысли он отправился собирать разбросанные по всему коридору вещи.
Ярцек, как выяснилось, оказался гуманистом: из трех контрабандных бутылок, купленных по настоянию Зондэр, он конфисковал только две. Толку от этого было мало, но широту жеста лейтенант оценил.
* * *
– Мадам, я съезжаю, – без обиняков начал Эрвин, едва из гостиной показалась Тирье. Чепец ее скорбно поник.
– Я не могла отказать представителю закона, – вяло возмутилась она из-под кружевных оборочек.
– Вы весьма безотказны, – не удержался от иронии Нордэнвейдэ. – Во всяком случае, когда речь идет о жандармении. Это уже второй раз, а год только начался. С меня довольно.
– Уж извините, я порядочная калладка! – взвилась Тирье, калладкой бывшая разве что по паспорту. Внешность ее недвусмысленно указывала на виарские корни.
– Будь вы действительно порядочной калладкой, вы бы уже давно собрали вещи и увезли дочь на юг, – процедил Эрвин. Ревностная патриотка Тирье, на его взгляд, большой чести Каллад не делала. – Скоро здесь будет сырость, тиф и все прочие столичные радости.
– Вас вот уж спросить забыла!
– Потому я сам и сказал. Дайте мне час на сборы. Аванс за апрель можете оставить себе, за беспокойство.
Не дожидаясь ответа, Эрвин миновал разгневанную даму, прошел в гостиную, мельком заметив забившуюся в кресло Анну, и поднялся к себе.
Обе комнаты были перевернуты вверх дном. Кабинету досталось сильнее, там старательный Флауэрс даже обои кое-где отколупал от стены. С другой стороны, старая истина, гласящая, что нет худа без добра, отчасти подтвердилась: на полу валялись некоторые вещи, которые Эрвин безуспешно искал месяцами. Лейтенант повертел в руках подаренный и благополучно потерянный бинокль, жестянку из-под кофе, где он в лучшие времена хранил всякие мелочи, и две новые пары перчаток, бесследно исчезнувшие сразу после покупки. Все-таки жизнь была полна сюрпризов.
В принципе, от обыска скорее пострадала патриотичная мадам Тирье, поскольку именно ей принадлежала большая часть вещей в комнатах. Сам Эрвин обходился минимумом, как будто чуя, что в один прекрасный день из этого гостеприимного дома ему придется уходить, причем уходить быстро. И вот этот прекрасный солнечный день настал. Лейтенант, насвистывая песенку, чтобы успокоить нервы, принялся кидать в саквояж и небольшой чемодан остатки вещей, благо, их было мало. Снизу донеслась «Кассиата», на сей раз идеальная. Эрвин было удивился такому прогрессу Анны, но быстро сообразил, что слышит еще и хор. Видимо, ревностная патриотка все же разорилась на ныне модный граммофон с пластинками.
Собирать чемоданы под ликующие аккорды «Кассиаты» было легко и приятно. Эрвин справился минут за двадцать, а бардак, наведенный чистильщиком, решил оставить Тирье в порядке небольшой личной мести. Солнечные лучи, бившие из окна, празднично освещали самый настоящий бедлам.
Из неприятных дел в этом доме Эрвину оставался только разговор с Анной. Нордэнвейдэ подхватил свои пожитки и спустился в гостиную. Не останавливаясь там, вынес чемодан в коридор. Потом тихо вернулся. Мадам Тирье, видимо, отходила от хамства постояльца где-то еще, потому что в гостиной ее уже не было. Анна из кресла смерила лейтенанта подозрительным взглядом.
– Вы далеко?
– По возможности как можно дальше, – не стал врать Эрвин. – Боюсь, я все-таки неудобный постоялец.
Девушка пожала плечами:
– Далеко не худший из возможных. Вы хорошо подумали?
Эрвин встал у самого граммофона. Говорил он тихо, так что слышать его могла только Анна.
– Да. Мне не очень нравится, когда мне спасают жизнь дважды за месяц.
– За прошлое спасение вы уже сунули мне денег, – сощурилась девушка. – Что будет на сей раз? Вексель?
– Совет. Уезжайте из Каллад. Я не видел вас всего три недели, но вы уже успели сильно побледнеть. Этот климат вас убьет.
– Прелестно! Еще советы будут?
– Будут. Больше никогда не лезьте в подобные дела.
– Ну разумеется! Этот бледный типчик будет являться мне в кошмарных снах.
Лейтенант вздохнул. Он считал Анну несколько странной, но все же умной девушкой. А теперь ему под пиликанье скрипки над ухом приходилось разжевывать ей совершенно очевидные вещи. Настолько очевидные, что их понимала даже патриотичная Тирье-старшая с ее чепчиками и верой в страшных-престрашных рэдцев, угрожающих безопасности Каллад.
– Дело не в человечке. Вашим врагом сегодня чуть не стал не Флауэрс, а Каллад. Государство, Анна. Самое сильное государство во всем обитаемом мире.
– Герхард Винтергольд и все его силы ада? – усмехнулась девушка. – Честное слово, мне уже страшно.
– Мало вам страшно, – процедил Эрвин, которому еще шесть лет назад в ходе обзорной экскурсии по столице показали и казематы Эгрэ Вейд. А заодно популярно объяснили, что кодекс Клодвига, запрещающий пытки, на неграждан не распространяется. На тот случай, если он вдруг вздумает кого-то предавать или просто плохо себя вести. – Думаете, вы еще долго сможете проявлять чудеса сообразительности? Если бы жандарм сегодня не проявил чудес благородства, сообразительность ваша вам же боком и вышла бы!
Анна поджала губы:
– Сыграйте мне на прощание «Кассиату», и мы в расчете. Вот сыворотка, – девушка извлекла из складок платья флягу и протянула Эрвину. Флягу лейтенант взял, но вот граммофон не остановил:
– Обойдемся без «Кассиаты» на пианино, ваша мать и так довольно рассержена.
Анна отвернулась к стене и процедила:
– В таком случае, прощайте. Не думаю, что вы оставите мне адрес, по которому стоит писать письма.
– Не оставлю, – согласился Эрвин. Он не слишком понимал, что творится сейчас в голове у младшей Тирье, но ситуация ему инстинктивно не нравилась. – Потому что сам еще не знаю этого адреса. Но, как только он у меня появится, я вам сразу напишу, не обессудьте, в обход вашей матери. Ненавижу, когда мои письма перлюстрируют. Кесарской цензуры нам вполне хватит.
Анна с любопытством покосилась на Эрвина:
– Даже так? И как же вы намерены мне написать?
– Потеряйте перчатку. Я передам письмо с дворником, который ее найдет.
Девушка усмехнулась:
– Ну просто шпионский роман. А как мне написать вам, если что-то случится?
– Знаете бакалейщицу Мирту, которая держит лавку на параллельной улице?
– Познакомлюсь.
– Если что-то произойдет, отдайте письмо ей. А теперь прощайте. Спасибо вам, Анна.
– До свиданья! – с непонятным вызовом ответила девушка. Эрвин поклонился и покинул комнату.
В коридоре, у чемоданов, его, конечно, ждала ревностная патриотка. Розовые кружева чепца негодующе трепетали.
– Даже не вздумайте сюда писать, – прошипела Тирье на прощание. На этот раз поклоном лейтенант себя затруднять не стал и молча вышел в солнечный полдень.
9
День рождения Рейнгольда отметили хорошо. Даже, пожалуй, слишком хорошо. По счастью, Зиглинд и старший сын кесаря родились в один день, так что все внимание общественности было приковано к последнему. Рейнгольду по этой причине удалось организовать скромное торжество в узком кругу друзей, где не оказалось ни венценосцев, ни благотворительных дам из великих герцогинь, ни всей прочей титулованной публики, на которую у Дэмонры имелась стойкая аллергия. Нордэна, первый раз в жизни выступая в качестве пусть и неофициальной, но все же «хозяйки дома», весь вечер проявляла чудеса нордэнской дипломатии. Она загадочно молчала, когда все принимались вспоминать случаи из «бурной молодости», следила, чтобы гостям вовремя подливали вина, и делала вид, что прекрасно понимает юридический юмор, а также хорошо знакома со всеми громкими делами за последние десять лет. Иными словами, выполняла чисто декоративную функцию. И, по собственному убеждению, справлялась с этой функцией неплохо, разве что все время цепляла шлейфом всяческие посторонние предметы.
Часам к четырем утра закончилось и вино, и юридические анекдоты, а на какие-то более игривые темы перейти мешало присутствие дамы. Дама не сомневалась, что в данных вопросах понимает уж никак не меньше гостей, благо знакомство с Магдой серьезно расширяло горизонты, но на всякий случай скромно смотрела на скатерть. Такая тактика принесла плоды довольно быстро: после еще пары тостов за именинника и милейшую хозяйку дома гости откланялись. Дэмонра с чувством выполненного долга изобразила еще пару улыбок и с удовольствием проследила, как входная дверь закрылась за последним из приятелей Рейнгольда.
– Спектакль удался? – промурлыкала нордэна.
– Репетиция, – поправил Рейнгольд, улыбаясь. – Спектакль будет послезавтра.
– Послезавтра? – не поняла Дэмонра. Она надеялась, что чудес дипломатии с нее хватило. Родителям ее уже тоже представляли. Нордэна задумалась, в чем же подвох.
– Ты когда-нибудь заглядываешь в почтовые ящики? – совсем уж загадочно поинтересовался Рейнгольд.
– Раз в месяц Гребер вытряхивает из них мусор, – честно ответила нордэна. – Мне, знаешь ли, никто не пишет. В том смысле, что мне не пишут люди, чьи письма я стала бы читать. Там бывают только счета и приглашения. Счета Гребер оплачивает. Приглашения – выкидывает. Все просто.
– Очень смело. Я о приглашениях.
– Они всегда приходят с опозданием. Вот незадача.
Репутация Дэмонры в свете оставляла желать лучшего. Имя ее отца, конечно, открывало многие двери, но рэдские подвиги матери, дурацкая дуэль брата и – здесь нордэна не обольщалась – главным образом ее собственное поведение эти двери закрывали. Отношения с более-менее либеральной аристократией, за исключением Рейнгольда и четы Маэрлингов, у нордэны не сложились. Последнюю приличную книгу она прочитала еще в гимназии, о чем честно поставила в известность пару родовитых дарований от литературы, музыка ее не интересовала в принципе, политика – тем более, а еще Дэмонра от всей души ненавидела прогрессивные идеи и их носителей. Общих тем с либералами не находилось. С консерваторами Дэмонра также не сошлась по причине ношения штанов и ряду других отягчающих обстоятельств. Так что приглашения на именины дальних родственников по отцовской линии неизменно приходили ей с недельным опозданием. Что нордэну, конечно, нисколько не огорчало. По прошествии лет она могла признать, что плохо знала своего отца, но вот его многочисленных тетушек она знала даже слишком хорошо и знать лучше не хотела.
– Письма с кесарским вензелем всегда приходят вовремя, – возразил Рейнгольд. – Послезавтра бал.
Нордэна тихо, но выразительно ругнулась.
С балами, которые давал кесарь или его многочисленные родичи, дело обстояло сложнее. Здесь Дэмонре, как и любому отпрыску более-менее приличной фамилии, не отягощенному брачными узами, приглашения приходили регулярно и вовремя. И их уже нельзя было со спокойной душой отправлять в мусорную корзину, а потом сваливать свое отсутствие на простуду, неумение танцевать, похороны горячо любимого кота, коня и мышки или просто на запой.
– И мне там надо быть?
– Да. О чем мне было велено тебе напомнить.
– В честь чего танцульки?
– Эгмонту же исполняется пятнадцать.
– Вот уж велика радость для венценосного семейства, – пробурчала нордэна. За предыдущие четырнадцать лет ничем, кроме унаследованного от деда тяжелого характера, Эгмонт не отличился. Дэмонра, разумеется, лично с наследником никогда не общалась, но знающие люди поговаривали, что с таким кесарем Каллад по умеренно-либеральному Эдельстерну, имевшему хорошую привычку сначала слушать и только потом – вешать, еще наплачется. Впрочем, обо всем этом волноваться было рано: кесарю в минувшем году исполнилось тридцать пять. При хорошем раскладе, ближайшие лет тридцать страна находилась бы в надежных руках. – И вообще, Рэй, я уверена, это происки твоей матери. Она просто хочет, чтобы ты увидел, какой коровой я смотрюсь среди семнадцатилетних благовоспитанных барышень из хороших семей, – пошутила Дэмонра. Доля шутки в этой шутке была не так уж и велика. Нордэна с ранней юности ненавидела балы. Танцы были единственным предметом, «крайне дурно» по которому она считала великой милостью преподавателя.
– В любом случае, это происки кесаря, а не матери. Не знаю, зачем ты ему понадобилась, но уж расстройство моей свадьбы его волнует в последнюю очередь, можешь мне поверить. У кесаря есть более насущные проблемы, а кесаревна Стефания не настолько несчастлива в своем браке, чтобы устраивать чужие.
Поверила Дэмонра безоговорочно. Увы, причин выпавшей ей чести она от этого больше понимать не стала. Нордэна была предельно далека от политики, налоги платила исправно, с иностранными дипломатами дружбы не водила и вполне могла дать в зубы за любое неодобрительное высказывание в адрес кесаря. Не потому, что не согласна, а потому, что в кесарии должен быть порядок. Наконец, ее внешность и репутация полностью исключали возможность стать очередной придворной юбкой. По совокупности перечисленных фактов Дэмонра даже примерно не могла представить, с чего бы кесарю ей заинтересоваться. Но на всякий случай насторожилась.
10
Маленькая гостиница, в которой временно разместился Эрвин, оказалась не такой уж плохой. Во всяком случае, там было чисто, а хозяйка напоминала госпожу Тирье разве что наличием кружевного чепца. В остальном же это была вполне милая дама, в качестве приятного бонуса предлагающая постояльцам чай и пирожки. Пирожки были не лучше, чем в офицерской столовой, но вот крепким сладким чаем дама Нордэнвейдэ купила. Он, не торгуясь, заплатил за две недели вперед и отправился в свой номер.
Эрвин редко когда принимал серьезные решения с налету. Обычно ему требовалось посидеть в спокойной обстановке, подумать, даже составить табличку возможных вариантов действий и их последствий на бумаге. И только после этого лейтенант приходил к каким-то однозначным выводам. На этот раз табличка выстроилась быстро и просто, но вот никаких однозначных выводов из нее не вытекало. Основных вариантов по-прежнему было два: уволиться и удрать или не увольняться и остаться. Каждый сулил определенные сложности, равно как и определенные выгоды. Удрать из Каллад было очень заманчиво, но тут ребром вставал вопрос с сывороткой. Свою Эрвин получал в первую очередь за то, что состоял в полку, и без этого рассчитывать на бесплатные поставки не приходилось. С другой стороны, если бы его схватили в Каллад, проблем вышло бы гораздо больше хотя бы потому, что на виселицу Эрвин пошел бы в хорошей компании. В лучшем случае это была бы Дэмонра, но лейтенант нюхом чуял, что такие аферы в одиночку не проворачивают. В общем, плохо выходило и так, и эдак. Нордэнвейдэ поломал голову часов до шести вечера, но ни до чего так и не додумался. Дальше мучиться не имело смысла. В итоге Эрвин рассудил, что утром отправится в штаб и попытается поговорить с полковником, поужинал, почитал немного и лег спать.
Всю ночь ему снилась какая-то муть, в которой фигурировала Анна, патриотичная Тирье, рыбоподобный человечек и еще какие-то люди, которых лейтенант знать не знал. В этих снах он то ли что-то искал, то ли сам от кого-то прятался. Сны были разные, но концовка у них была одинаковая: Эрвин очень четко видел криво вбитый в землю рэдский крест, с неаккуратно выцарапанными на нем цифрами. Вместо последних двух цифр года рождения стоял прочерк, смерть датировалась будущим годом. Имени не было. В третий раз увидев эту злополучную могилу, Эрвин понял, что спать сегодня ему больше совершенно не хочется. Наручные часы, оставленные на тумбочке у кровати, показывали половину седьмого. Комнатка выходила окнами на улицу, так что лейтенант мог видеть, как из-за труб Литейного района медленно разливается бледный рассвет. День обещал быть ясным.
Старая байка о том, что в восемь часов утра в штабе Звезды можно было встретить только уборщиков, призраков и майора Мондум жизнью полностью подтвердилась. Насчет призраков Эрвин ничего с уверенностью сказать не мог, поскольку был трезв, но вот уборщики и Зондэр наличествовали. Выждав под дверью минут пять и окончательно убедившись, что из кабинета доносятся шаги, лейтенант постучал. Он услышал, как в замке поворачивается ключ и тихий щелчок, и еще успел удивиться, от кого бы запираться в восемь утра, а потом дверь открылась. Если Мондум и была удивлена, увидев посетителя, то об этом знала только она сама. Она, как всегда, выглядела выспавшейся, подтянутой и идеально уместной.
– Доброе утро, гос…
– Эрвин, мы не на параде. Доброе утро. Вы здесь так рано? – прежде чем лейтенант сумел придумать, а почему он, собственно, так рано – не про дурные сны же ему было рассказывать – Зондэр нахмурилась и уточнила:
– Что-то случилось?
Нордэнвейдэ глянул по сторонам. Коридор был пуст. Лейтенант кивнул.
Хмурое лицо Зондэр Мондум стало совсем уж хмурым. Она посторонилась от двери, только теперь пропуская Эрвина внутрь.
– Заходите. Там поговорим.
Он вошел и глазам своим не поверил. Кабинет, еще недавно являвшийся гордостью штаба и образцом того, как должен выглядеть порядок в калладской армии, имел совершенно нежилой вид. Со стола пропали фотография в рамке, чашка и еще какие-то мелочи. Полки были практически пусты. На стене остался только кесарский портрет. И грустно поникшая мухоловка тихо шипела с подоконника.
Зондэр, заметив взгляд лейтенанта, поджала губы.
– Да, Эрвин, я ухожу в отставку. Давайте не будем этого обсуждать.
Нордэнвейдэ только и осталось, что хлопнуть глазами. В полку майор Мондум казалась чем-то незыблемым. Эдаким оплотом порядка в бушующих волнах не всегда адекватной отваги. Она была вторым человеком полка, а в кое-каких вопросах, пожалуй, и первым. Отставка Зондэр выглядело чем-то из разряда дурного анекдота.
– Извините. Конечно не будем.
– Присаживайтесь, Эрвин, – нордэна невозмутимо продолжила сортировать бумаги. Одни она клала в сумку, другие – во внушительный гроссбух, третьи пока оставляла на столе.
Нордэнвейдэ опустился в потертое кожаное кресло и посмотрел в окно. Ничего интересного там, конечно, не было. Пустой плац неподалеку и чахлые кустики у дорожки. Память о высаженных Маэрлингом прошлой весной розовых розах. Эрвин с удивлением понял, что нынешняя весна была и в половину не такой спокойной, хотя ничего особенного вроде бы не происходило. Началась и кончилась какая-то война, которую никто особенно не заметил, отшумели студенческие волнения, на которые тоже особенного внимания не обратили, активизировались шпики всех мастей. Все вроде бы было в порядке, но что-то шло не так. Впрочем, возможно все дело было в ночном кошмаре, который заставлял воспринимать мир в более мрачных тонах.
– У вас ведь стоит защита от прослушивания через Мглу? – скорее для формы спросил Эрвин.
Зондэр, не отрываясь от работы, хмыкнула:
– Легальная и нелегальная. Нелегальную Наклз ставил.
О Наклзе лейтенант знал немного, но даже этих немногих знаний хватило, чтобы счесть ответ Мондум исчерпывающим.
– Вчера у меня снова был обыск.
Зондэр, наконец, оторвалась от бумаг и сердито сверкнула синими глазами:
– Ну не надоело им? Лучше б убийц ловили.
– Ловить убийц не так безопасно, как стращать граждан второго класса в идеальном государстве…
– Каллад не рай, но это Каллад, – отрезала Мондум. Как показалось Эрвину, не столько агрессивно, сколько устало.
– Я вовсе не то имел в виду, – смутился Нордэнвейдэ. – Я скорее о… контингенте стращающих, чем о кесарии в целом.
– Эрвин, извините. Меня просто разговорами о гражданах и социальной несправедливости последние полгода изводят все, кому не лень. Как будто раньше была справедливость.
– А была?
– В Каллад-то справедливость? – изумилась нордэна такому смелому предположению. – Никогда. У нас исторически имелось слишком много воинственных соседей, чтобы мы думали об отвлеченных вещах. Итак, обыск. Ничего, конечно, не нашли?
– Нет, но мне уже второй раз необыкновенно повезло. Долго такое продолжаться не может.
– Именно с вами – может довольно долго. Под вашим протоколом о прохождении теста Кальберта стоит подпись канцлера Рэссэ. А канцлер достаточно любит свою должность, чтобы оградить вас от неприятностей.
– Вам виднее. Но мне показалось, что «чистильщик», во-первых, точно знал, к кому шел, и вовсе не собирался уходить с пустыми руками – во-вторых. Если бы не хозяйская дочка, сыворотку бы нашли.
– Так вам помогла хозяйская дочка?
– Хозяйская дочка и порядочный жандарм.
Мондум тихо фыркнула:
– Сюжет как в сказке.
– Чем дальше, тем страшней, – конкретизировал Эрвин. Нордэна помолчала с минуту, потом поинтересовалась:
– А вы-то сами чего бы хотели, Эрвин?
Сам Эрвин хотел бы в двадцать не получить осколочное ранение и, собственно, литр зараженной крови, начисто перечеркнувший все его мечты и чаянья. Но с этим желанием добрая фея Мондум опоздала на шесть лет.
– Выжить. И никого при этом не привести на виселицу.
– Дополнение очень похвальное, а ответ очень честный. Хорошо. Видите ли, какое дело. Я увольняюсь, мое место, скорее всего, займет Магда Карвэн, а ее – капитан Бернгард Глир. Таким образом, у нас появляется одна капитанская вакансия. Вместо того, чтобы пристраивать туда какого-нибудь генеральского внучка со стороны, мы хотели поставить вас. Маэрлингу капитана давать бесполезно, а вам – в самый раз. Шесть лет безупречной службы и все такое прочее. Да и повышение жалования вам будет нужнее, чем ему.
Три дня назад Эрвин бы очень обрадовался, получив капитанскую должность. Теперь подарок судьбы оказался ненужным.
– Меня беспокоят «чистильщики».
– Да, – кивнула Мондум. – Меня тоже. Значит, вы склоняетесь к варианту увольнения?
– Думаю, это было бы разумно. Я бы уехал куда-нибудь в провинцию, а, может, и вовсе в Восточную Рэду.
– В Рэду даже не думайте сунуться, – предупредила Мондум. – Если вы, конечно, не сумеете убедительно рассказать, почему шесть лет шатались в калладской армии. А с вашим умением врать, уж простите, это вряд ли выйдет. Можно выбрать какой-нибудь городок на границе с Виарэ. В принципе, я бы даже могла замолвить словечко, чтобы вас отправили в штат военного агента в Эйнальд.
