Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 64 (всего у книги 95 страниц)
Церемония, наконец, закончилась. Ингрейна Ингихильд – бледная как снег, но тщательно причесанная и накрашенная, с пустыми глазами и преувеличенно четкими движениями слегка пьяного человека, стремящегося казаться трезвым – сказала все благоглупости, которые следовало сказать. Трое нордэн в белом прочитали мало кому понятный речитатив, обещавший, что после трех страшных зим и войны, которая похоронит все живое, мир возродится под новым солнцем, и Кейси Ингегерд будет там, живая и счастливая.
Зондэр размышляла о том, что однажды слышала от Дэмонры. Про поздние вставки в канонический текст и про то, что некому будет ковать новое солнце. Так или иначе, Кейси уже было виднее, что творилось там, за чертой, откуда нет возврата.
Люди постепенно расходились. Магда – в компании статного и необыкновенно усатого драгуна, отрекомендовавшегося при встрече как Гюнтер Штольц – почти силком утащила бледного Эрвина, когда торжественная часть закончилась. Нордэнвейдэ выглядел как человек, который борется с сильной болью. За все время он сказал всего несколько слов да положил рядом с гробом букет полевых колокольчиков, которые осенью в Каллад стоили дороже роз – их везли из Рэды в специальных вагонах и не всегда довозили. Витольд Маэрлинг всю церемонию метал на Зондэр встревоженные взгляды и ушел только после того, как зал покинула Ингрейна Ингихильд в компании еще трех богоравных в белом. Витольд как будто замешкался, проходя мимо, но все-таки вышел без прощаний. Зондэр была ему за это от всей души благодарна. Ей не хотелось ни с кем говорить, и меньше всего – с Маэрлингом, который на панихиде выглядел элементом настолько лишним, что казался нарисованным. Нет, тот, конечно, любил Кейси – не любить ее было нельзя, и он, конечно, тоже огорчился ее смерти – как огорчились и Магда, и ее усатый Гюнтер, и соседка Кейси по имени Марлен с ее двумя белокурыми дочками – но они все ничего не поняли. А Зондэр, кажется, поняла. И ей сделалось страшно.
Она каждую секунду ожидала, что Кейси – мало похожая на мертвую, с цветочным венком, прикрывающим простреленный висок – приподнимется на локте, повернется и спросит, как они могли ее оставить. Бросить одну. В драке или бардаке, как кому покажется. Самым позорным образом нарушив полудетскую клятву стоять друг за дружку. Наклз – тот хотя бы не клялся ни в чем таком.
И, наверное, не раскаивался, раз не пришел. Самой главной своей цели маг достиг – Дэмонра осталась жива, и второй раз с нордэнским божьим судом к ней сунуться бы не рискнули. А то, что погибла девочка – если бы Наклза интересовала судьба этой девочки, она бы не погибла.
«Хоть бы попрощаться пришел», – с холодной злостью думала нордэна. Не то чтобы ей хотелось увидеть Наклза – она была бы рада рыжего рэдца с его непроницаемыми глазами век не видеть – но Кейси, наверное, заслужила, чтобы в безоглядную и далекую вечность ее проводил человек, ради которого она все это и провернула. Уж эта пуля-то могла бы искупить все колкости в адрес эмигрантов, которые бедняжка успела сказать за свою недолгую жизнь.
Наклз явился, когда Зондэр его уже не ждала. А, может быть, находился в зале с самого начала, но прятался в тени колонн. Так или иначе, маг подошел к гробу, когда людей вокруг уже почти не осталось – только Зондэр да служка в черном. Церквей в калладской столице не строили уже лет двести, но те, что успели возвести раньше, тщательно ремонтировали. И прощались с покойниками тоже в них, видимо, в силу давней привычки. Отпевать по имперскому обычаю, конечно, не отпевали, но свечи жгли.
Маг не стал утруждать себя трауром: надел обычный темно-синий плащ с начищенными медными пуговицами и объемный шарф, в который не без успеха прятал нос. И даже цветов не принес.
Зондэр ощутила облегчение при мысли, что не взяла с собой пистолета.
Наклз, не здороваясь с Зондэр, прошел к возвышению, где стоял гроб и остановился, чуть склонив голову на бок. Как будто внимательно что-то слушал. Но вокруг стояла тишина – только свечи потрескивали, да где-то на улице подвывал ветер.
«В гимназии она мечтала, что у нее будет не меньше трех детей, ты знал?» – хотелось спросить Мондум, но она молчала.
Возможно, этот человек даже не был виноват, что проехался по судьбе Кейси, поломав все, что можно и нельзя. В конце концов, он ее не совращал, ничего не обещал и, вероятно, даже не лгал касательно своих перспектив и жизненных планов. Но он был профессиональным вероятностником. То, что оказалось громом среди ясного неба для Зондэр, для него едва ли стало сюрпризом.
– Хорошо вам теперь спится, Наклз?
Маг вздрогнул, как человек, разбуженный внезапным шумом, и обернулся к Зондэр.
Смотрел на нее несколько секунд, словно припоминая, кто она такая и чего от него хочет, а потом рассеянно улыбнулся:
– Точно так же, как и раньше, миледи Мондум.
– Надеюсь, очень плохо?
– Все верно.
Маг говорил спокойным, идеально лишенным эмоций голосом. Ударить в лицо стоило за один только этот тон.
– Чтоб вам еще триста лет не спать, – задыхаясь от ненависти, прошипела Зондэр. Уж очень удачно она оставила дома пистолет. Избавилась от соблазна раз и навсегда стереть рассеянную улыбку путем вбивания полной обоймы в излишне умную черепушку.
– Вряд ли ваше желание сбудется в полной мере. Но лет на десять его хватит.
– Вы знали? Говорите, Наклз, бесы вас дери, вы знали или нет?
Маг, наконец, изволил расстаться со своей улыбочкой.
– Да, знал.
Зондэр сжала кулаки, молясь только о том, чтобы не пустить их в ход. Эта чересчур умная мразь только что фактически созналась ей в преднамеренном убийстве.
– И давно?
– Давно. С прошлой зимы, если быть точным.
Это равнодушное «с прошлой зимы» значило, что Кейси приговорили полгода назад. И все это время Наклз ходил по улицам, улыбался, спокойно спал, пил чай…
– И что?
– И ничего. У меня нашлись другие дела, и я забыл. Извините, но угадать, в какой конкретно момент нордэне в голову ударит вьюга – этому меня не учили.
– Что-о?!
– Ровно то, что вы слышали.
– Так ей вьюга в голову ударила?!
– Нет, ну если вы считаете, что обкачаться чужими галлюциногенами и прыгнуть во Мглу, ничего особенно не умея – разумный поступок, я не стану с вами спорить.
Зондэр поняла, что еще никогда так безоговорочно не ненавидела. Самым жутким было даже не то, что Наклз говорил правильные вещи. Самым жутким было то, что он вообще позволял себе их говорить в трех шагах от гроба Кейси.
– И это все, что вы скажете?
– В зависимости от того, что еще хотите услышать вы, – отвратительно вежливо отозвался маг. – Кейси нас не слышит.
Зондэр не хотела слышать больше ничего.
Она одной рукой схватила Наклза за шарф – маг то ли не успел, то ли даже не попытался вырваться – а другой от всей души двинула ему по лицу кулаком, метя в зубы.
Видимо, инстинкт самосохранения у Наклза в последнюю секунду все-таки сработал: вместо того, чтобы вырываться из хватки, тот просто повернул голову. Отличнейшая зуботычина пришлась в скулу. Мага дернуло в сторону, как тряпичную куклу, но шарф его Зондэр держала крепко. А вот на второй удар догадалась отпустить. Результат превзошел ожидания: Наклза развернуло, равновесия маг, явно не привыкший, что его лупят по морде посреди бела дня, не удержал, оступился на ступеньке и, падая, влетел спиной точнехонько в угол гроба Кейси. Удар ему, конечно, смягчили многочисленные букеты на полу, но охнул он все равно выразительно.
Зондэр сцепила руки за спиной, чтобы не добавить. Губы она ему разбила вполне качественно, но предпочла бы завершить начатое и сделать так, чтобы проклятый маг догнал Кейси по дороге в рай и принес свои искренние извинения.
Наклз сплюнул кровь и кое-как отер лицо платком, мигом переставшим быть белым. Поднялся, отдышался, посмотрел на нее хмуро и непонимающе.
– За что вы меня ударили, Зондэр? Когда человека бьют по лицу, ему должны, во всяком случае, объяснить, за что.
– А непонятно?!
– Нет, непонятно.
– Тогда, надеюсь, хотя бы больно!
– Надейтесь, – после короткой паузы ответил маг, опять сплюнув кровь. Дышалось ему явно нелегко. – Вы спросили, что я еще могу сказать, верно? Я могу вам сказать, что, если бы вас так заботила бы судьба Кейси, как вы сейчас делаете вид, ее труп нашли бы на пару часов раньше.
Зондэр поняла, что ее трясет – от общего несогласия, бессилия, страха и чего-то еще, что в сумме дает сумасшедшую ненависть.
– Благодарите бога, Наклз, что я не взяла с собой пистолета!
Маг даже не столько улыбнулся, сколько оскалился, из-за крови сделавшись страшным, как дорвавшийся до человечины упырь. Свечи затрещали как-то слишком громко, и нордэне вдруг показалось, что с тенями на полу и стенах происходит нечто неправильное.
– Нет, Зондэр, вот за это поблагодарите его сами. При случае. А теперь убирайтесь. У меня пистолет с собой, и случай я вам могу предоставить.
11
Каниан, как и подавляющее большинство эфэлских дворян, никогда не отличался железным здоровьем. Умение игнорировать промозглые ветра прилагались исключительно к крестьянской сохе и десятичасовой работе в поле, а Иргендвинды милостью Создателя и, главным образом, своевременной доблестью и подлостью предков обошлись без этого сомнительного счастья. Так что минимум дважды в год, весной и осенью, Каниан не без удовольствия болел недельку-другую. Эти блаженные деньки он проводил, валяясь в постели, поглощая чай с вареньем, запоем читая приключенческие романы – стиль жизни наследника миллионов не предполагал такой роскоши в обычные дни – и отдыхал душой от многочисленных приятелей, актрис и балерин. Все время болезни за ним деликатно ухаживали, а состояние организма наблюдало не менее двух медицинских светил, у которых под рукой были лучшие лекарства. Иными словами, до этой осени Каниан имел крайне искаженное представление о том, что такое простуда.
Как оказалось, эта неприятность сопровождалась крайне скверным самочувствием, которое на сей раз мягкая постель с грелками не скрашивала, ознобом, болью в горле и постоянным желанием забиться куда-нибудь и заснуть. Каниан явно самой природой не был приспособлен к тому, чтобы делать длительные ночные переходы, прятаться по лесам и спать в стогах сена, а то и вовсе под открытым небом, когда осень все увереннее вступала в свои права. Он кое-как продержался почти три недели, уходя от погони и продвигаясь в сторону Эйнальда, поскольку не надеялся укрыться от бдительного ока эфэлской службы безопасности в родной стране. Ему дважды сказочно везло. Первый раз, еще на территории Эфэла, его почти нагнали, но дочка лесника позволила ему переодеться в отцовский костюм и направила погоню по ложному следу, а он сам пересидел опасность на болоте, едва не утонув по пути туда. А второй – собственно, на границе с Эйнальдом. Каниан, уже простуженный, полз между коряг перед самым рассветом. Он надеялся, что к «часу волка» пограничники успеют напиться и наиграться в карты и станут менее внимательно прислушиваться, не скрипнет ли где-нибудь ветка. И не прогадал: посмотреть, что там не так в темном лесу, отправился только один солдат с винтовкой, вероятно, самый молодой. Дурачок даже собаку с собой не прихватил. Будь Каниан уверен в своей способности кого-либо оглушить или придушить – что при его комплекции казалось затруднительным, даже будь он сыт, а еды он три дня не видел – то, конечно, не стал бы убивать. Стрелять в приграничной зоне было прямым самоубийством. Пока Иргендвинд, прижавшийся к коряге, соображал, как станет выбираться из этой крайне паршивой ситуации, особенно если спустят собак, пограничник светил фонарем совсем рядом. Наверное, его бы обнаружили, но тут в стекло с разгона влетела крупная ночная бабочка. Солдат чертыхнулся и уронил лампу. А когда нагнулся за ней, Каниан прыгнул и буквально вбил ему в шею кухонный нож, позаимствованный из дома лесничего. Пограничник попытался захрипеть, но Иргендвинд прижал его рот локтем и держал так несколько очень долгих секунд. Потом скользкими от крови руками обшарил его карманы – Каниан порезался, когда всаживал нож – нашел там початую пачку сигарет и надкусанную шоколадку, схватил свою нехитрую добычу, затушил фонарь и поспешил в темноту у корней деревьев.
Рассвет ему повезло встретить уже по другую сторону границы. Каниана выворачивало наизнанку с полчаса. К счастью, на тот момент желудок у него был совершенно пуст, но сильно легче от этого не стало. Убивать Иргендвинду доводилось, а один раз он даже планомерно искалечил человека, отстрелив ему челюсть, только за словесное оскорбление. Но до этой ночи он никогда не воспринимал убийство, как что-то до такой степени грязное и отвратительное. Нажимать курок оказалось куда проще, чем махать ножом. К тому же, болели порезанные пальцы – особенно досталось указательному и большому на правой руке. Адреналин схлынул, и Каниану вдруг четко вспомнился хлюпающий звук, с которым нож входил в шею человека, скорее всего, бывшего ему ровесником. Этот звук он слышал во сне уже вторую неделю.
Так или иначе, Каниан, грязный, измазанный чужой кровью, голодный, без документов и гроша в кармане, попал в Эйнальд. Местности он не знал, но разумно решил не идти вглубь страны, а осесть у границы как можно дальше от места убийства, благо, путь его лежал по лесам и болотам, а не городам. Но жизнь внесла свои коррективы в его планы. Простуда, начавшаяся еще в Эфэле, стала создавать проблемы. Каниан боялся разводить костры, мерз, начал кашлять все сильнее и в итоге понял, что он или выйдет к ближайшей деревне, или его кости эфэлские особисты найдут ближе к зиме. Героически сцепив зубы, он кое-как прополоскал одежду в более-менее чистой бочажине, полной воды, смывая кровь часового, натянул на себя, мокрое и холодное как лед, и побрел в сторону, где, по его представлению, могли оказаться люди.
Самый напрашивающийся вариант – залечь на дно в деревне – Каниан после недолгих раздумий отбросил. Он плохо представлял себе деревенский быт – как истинный аристократ Каниан верил бы, что хлеб растет на деревьях, если бы как истинный Иргендвинд совершенно точно не знал, сколько стоит мешок зерна – но, по его представлению, в деревне все друг друга знали. Да и на идею расплатиться золотым образком – расстаться с винтовкой Каниану было не в пример сложнее – в деревне, скорее всего, посмотрели бы менее спокойно, чем в городе. Так что следовало искать городок, там – дешевый постоялый двор, и обращать последний кусочек золота в твердую эйнальдскую валюту. Кошелек, выданный отцом Бенедиктом, оказался всем хорош, да только спрыснут какой-то слабо пахнущей дрянью, которая, наверное, для собак пахла вполне себе сильно. От драгоценного дара в путь-дороженьку Каниан избавился еще в первый день, как ни страшно было выкидывать деньги и с ними – последний шанс на относительно комфортное путешествие. Но эфэлская церковь, мало любящая короля Асвельда, ничего не имела против монархии в целом. Особенно, надо думать, мил им стал бы малолетний принц, которому требовался духовный наставник в эти сложные годы. По здравом размышлении, Каниан решил, что Бенедикт не пристрелил его на колокольне только потому, что очень затруднительно объяснить труп королевского бастарда в таком неожиданном месте в столь неудачное время.
Куда проще поймать его потом и сдать охранке – за немалое вознаграждение или, например, возможность наложить лапу на выморочные земли Иргендвиндов. Индульгенции не могли дорожать до бесконечности, вот сметливый святой отец и придумал альтернативный способ увеличения дохода.
Так или иначе, из ценностей у Каниана имелись образок и винтовка. Фамильный перстень он выбросил вместе с деньгами, прекрасно понимая, что расплатиться им все равно не получится, а предки в аду узнают его и без опознавательных знаков.
До того, что привычный к эфэлской столице или на крайний случай к виарским курортам Каниан мог бы с натяжкой назвать городком, он добрался на третью ночь после пересечения границы. Его уже еле держали ноги, горло горело огнем и шел эфэлец скорее на чистом упрямстве, чем ведомый какой-то надеждой. Голова на плечах у Каниана, как ни странно, имелась, и он прекрасно понимал, что для убийц королей, облагодетельствовавших народ из личных стремлений, а не на деньги влиятельных господ, надежды не нашлось бы никакой.
Другое дело, что в двадцать лет все полагают себя бессмертными, а Каниану исполнилось ровнехонько двадцать два года, и он очень надеялся протянуть еще хотя бы месяц, чтобы отправиться на тот свет двадцатитрехлетним. Так выходило чуточку менее обидно.
В город Каниан следующим утром въехал под телегой, заплатив торговцу образком и получив на сдачу две репки, которые тут же и съел.
Иргендвинд всегда ясно понимал, что собственные знания и способности мало соотносятся с его успехом или неуспехом в жизни. Для твердой гарантии последнего у него имелся папа, а собственная голова на плечах являлась не более чем приятным дополнением к родительскому кошельку. Как ни удивительно при таком подходе к жизни, иностранные языки Каниан, вовсе не стремившийся провести всю жизнь в Эфэле, учил исправно. Он свободно говорил на аэрди, виари и эйльди, мог кое-как изъясниться на рэдди, с пятого на десятое понимал морхэнн. Это его и спасло, позволив прикинуться рэдским беженцем, которых, несмотря на усиленные кордоны на границе, было пруд пруди. Местные бездомные – коренные эйнальдцы, чем они страшно гордились – тут же показали приезжему конкуренту его место. И Каниан – едва живой, с намятыми после такой своеобразной дипломатии ребрами – оказался перед дверью самой отвратительной хибары, которую ему доводилось видеть в жизни. Хибара представляла собою нечто среднее между хлевом и сараем, но жили там почему-то люди. И умереть бы Каниану под этой дверью, но тут судьба улыбнулась ему в третий раз, послав огромного и горластого попутчика, громко честившего на рэдди калладских свиней, из-за которых он был вынужден удрать в Эйнальд, не понимая ни слова из местного чириканья. Иргендвинд, не растерявшись, тоже от души прошелся по калладским свиньям с применением некоторых чисто рэдских обертонов, и тут же оказался нанят в качестве толмача. Каниан легко объяснился с держателем полусарая-полухлева, носившего гордое имя «странноприимный дом», пообещал и дальше по необходимости оказывать переводческие услуги, а в качестве гонорара потребовал снять себе комнату на три дня вперед и что-нибудь горячее на ужин.
Под комнатой здесь понималось пространство, отгороженное от прочих рядов тюфяков рогожей, но Каниана такие мелочи уже не волновали, как не волновали и клопы, просто обязанные блаженствовать в подобном месте. Он жадно выхлебал малоаппетитную на вид жижу, в которой плавало не поддающиеся опознанию овощи, сунул винтовку под тюфяк, накрылся драным одеялом и заснул, как провалился.
Как ни удивительно, лихорадка окончательно свалила его не на болотах и в лесу, а уже в относительно теплом месте. На следующий день Каниан не смог встать с постели. Он уныло смотрел в кривой поток, сквозь щели в котором кое-где пробивался дневной свет, и понимал, что, скорее всего, до двадцати трех лет не дотянет. Горло жгло как огнем, легкие раздирал кашель, и в довершение всего он отлично чувствовал вес компресса, который какая-то сердобольная старая рэдка, почти такая же тощая, как и он сам, положила ему на лоб.
Каниан пожалел, что у него не осталось денег, чтобы дать их ей. Никаких других способов убедительно выразить благодарность эфэлец не знал. Говорить он не мог совершенно, так что просто следил, как в старческих руках мелькали спицы. Она старательно вязала шарф.
– Не волнуйся, мальчик, ты теперь можешь спокойно умереть, – приговаривала старуха каждый раз, когда Каниана сгибало пополам от кашля. Он тоже не сомневался, что теперь может умереть, но такая смерть в его понимании мало походила на «спокойную». Спокойно он бы умер на колокольне, если бы не догадался пристрелить наследника. При таком раскладе Бенедикт, наверное, сумел бы убедить подоспевшую охрану, что сам остановил злоумышленника и тем уберег принца. Но, коль скоро принц уже был мертв, следовало убрать Каниана как можно дальше от церкви.
Лечить его старая женщина, конечно, ничем не лечила, да и откуда бы у нее взялись лекарства. Но похлебкой своей делилась исправно. Другое дело, что есть Каниану уже не хотелось совершенно. Большую часть времени он или лежал в полудреме – ему вспоминались бесконечно далекие теперь берега Слез Ириады, самых знаменитых эфэлских озер, где в его детстве у отца с матерью был загородный дом – или слушал в пол-уха россказни старухи. Она верила в бесов, духов, вампиров и оборотней, а заодно в добрых Заступников и в то, что рано или поздно Рэда отстоит у Каллад своих богов. Каниан знал, что с геополитической точки зрения это совершенно невозможно, но молчал. Каждый имел прав на свои надежды. Его надежды отмирали примерно с той же скоростью, как холодела кровь. Каниану даже до двадцати трех уже дожить не хотелось, только бы уснуть и больше никогда не просыпаться от озноба.
Наверное поэтому он почти не испугался, когда рогожу откинула чья-то рука и напротив него и его добровольной сиделки оказалось трое молодцеватого вида мужчин в штатской одежде.
– Сынки, – начала было рэдка, но так и не успела сформулировать вопрос. Судя по глухому стуку, ее чем-то ударили в висок. Второй пришелец довольно беззастенчиво повертел голову Каниана, рассматривая его лицо под разными ракурсами, а потом вполне уверенно сказал:
– Он.
Второй отодвинул его воротник и продемонстрировал товарищам татуировку между ключиц:
– Точно, он. Кажись, кончается. Слышите, как хрипит?
– Не кончится. К нему вопросов много. Слышишь, ты, мразь? Говорить можешь?
Каниан почти порадовался при мысли, что никаких сногсшибательных признаний из него теперь не выбьют даже лучшие профессионалы своего дела. Говорить он не мог совершенно. И изменить этот факт было куда сложнее, чем оглушить или убить безобидную старую рэдку, верившую в бесов.
Взгляд Каниана опустился на ее руку, безжизненно лежащую на упавшем вязанье. Шарф оказался узкий и яркий, наверное, для внука старалась.
Ему впервые пришла в голову мысль, что он сам бросил камень с моста, убив двух людей, а все, что происходило после – включая неудачливого пограничника и старую рэдку – не более, чем круги по воде. Маховик раскручивался уже практически без его вмешательства, и разбивал новые жизни. И, скорее всего, должен был уничтожить и его тоже. И тогда остановиться. Или – нет?
Эфэлцы о чем-то говорили между собой. Каниан их почти не слушал. Он вспоминал то немногое, что успела ему поведать рэдская беженка, интуитивно постигая какую-то довольно простую, но вечно ускользающую вещь.
Старуха любила сказки. Она, наверное, потеряла внука и была не в своем уме, рассказывая их Каниану. И среди бесов, посаженных в мешок в самую короткую ночь в году, и сказочного Беловодья, где текли молочные реки, ему вдруг вспомнилась сказка, отличавшаяся от остальных. Про мельницы, которые крутит ветер времени, и которые в свою очередь мелют весь мир, так что только костяная мука остается.
В репертуар рэдки каким-то чудом попала нордэнская сказка. Каниан смутно припоминал, как однажды, непостижимо давно, эту сказку ему рассказывала мать. И он тогда боялся, потому что самым страшным казалось стать такой меленкой, которая мелет в прах все вокруг только из-за того, что ветер дует. И не выбирает, куда ей крутиться и что перемалывать.
«Мельницы» просто так не умирали. Только сталкиваясь с другой «мельницей». Трое особистов не могли быть «мельницами», они были просто человеческой дрянью, кругами по воде. Чтобы убить одну «мельницу», требовалась другая. Это Каниан понял четко, с той ясностью, которая присуща начисто лишенному логики бреду.
И вдруг совершенно перестал бояться.
12
Из гостиной доносилась музыка. Тяжелые, торжествующие аккорды «Кассиаты» плыли по ночному дому.
«Вернулся, он все-таки вернулся», – радостно подумала Анна, веря и не веря одновременно. «Кассиата» разливалась как река. Девушка села на постели, вслепую нашарила туфли, накинула на плечи шаль и бросилась в гостиную.
«Вернулся! Он все-таки вернулся за мной!»
Анна, не чуя под собой ног, летела по коридору. Двустворчатые двери гостиной. Глубокий, ликующий аккорд из-за них.
Она толкнула створки. Сделала еще пару шагов и только тут поняла, что в гостиной царит густой сумрак. Шторы на окне задернуты, свечи не горели.
«Как он играет в такой темноте?» – удивилась Анна, оборачиваясь к пианино. Улыбка замерла у нее на губах.
Стул у пианино был пуст. Только «Кассиата» медленно плыла по полутемной комнате.
Мрак как будто глушил звуки. Или мелодии мешало что-то еще. Анна, наконец, отчетливо различила нарастающий шум за окном. Даже не шум, а гул, какой издавала раковина, привезенной матерью из Виарэ, если сильно прижать ее к уху.
Словно бушующее море подступало к самым стенам.
Анна бросилась к окну и стала раздвигать шторы, чтобы впустить в комнату хоть какой-то свет. Шторы не поддавались, как она ни билась. Ни на миллиметр. Только глухой гул становился громче и ближе.
«Здесь где-то должны быть свечи», – в смятении подумала Анна. «Кассиата» звучала все слабее, уступая пространство шуму из-за окна. Девушка подхватила ближайший канделябр, но свечей в нем не оказалось. Однако на кухне они просто обязаны были найтись.
С опаской поглядев на окно, Анна ощупью пошла на кухню, стараясь не задевать углы и мебель. В кухне оказалось чуть светлее, чем в коридоре. Сквозь закрытые ставни пробивался белесый свет, слишком яркий для луны. Какое-то марево. Времени ломать голову над этой загадкой у Анны не было. Она выдвинула один из ящиков буфета, нашарила свечи и спички. В кухню медленно вошла мать.
«Ах да, он же весь дом перебудил, конечно, и ее тоже». Анна лихорадочно вытряхивала спички из коробка. Наконец, сумела достать одну. Пальцы у нее дрожали.
«Ну вот, сейчас начнет кричать, что он явился ночью, чего доброго, выставить захочет. И что там с окном? Не могла же рама защемить шторы?»
Спичка загорелась с легким треском. Девушка долго пыталась подпалить фитиль. Когда свеча все же вспыхнула белесым пламенем, Анна с удивлением поняла, что от этого свет вокруг как будто стал еще тусклее. Анна механически зажгла вторую свечу. Третью. В кухне сделалось темно как в погребе. Девушка скорее ощутила движение воздуха, чем увидела, как мимо нее в направлении коридора идет мать.
– Мама, не надо его выгонять. Там…
Та шла мимо, не оборачиваясь.
– Мама, пожалуйста!
Анна швырнула на пол проклятые свечи и догнала мать. Та равнодушно шла по коридору в сторону парадного входа, поддерживая юбку левой рукой. Правая висела вдоль тела как-то неестественно. Девушка, вовсе не желавшая, чтобы Эрвина выгнали вон из дома в такую страшную ночь, встала у нее на пути. И едва не закричала: глаза женщины были закрыты. Мать невозмутимо обогнула препятствие, обдав дочь легким запахом мыла и капусты, и пошла дальше, к дверям. Анна, путаясь в ночной рубашке, бросилась в гостиную, захлопнула за собою створки, привалилась к ним спиной и попыталась отдышаться. «Кассиата» почти угасла, только изредка безнадежно вскрикивали самые высокие ноты. Штормовое море гудело уже у самого окна.
Анна бросила затравленный взгляд на занавески и рассмеялась от облегчения: у окна стоял Эрвин. Точно такой, каким он покидал этот дом в начале весны. Анне не раз хотелось саму себя отхлестать по щекам за тот вечер. На лейтенанте, как и тогда, была черная форма, и он стоял очень прямо. В руках Эрвин держал свечу, горящую ровным желтым огнем.
– Эрвин! – вскрикнула Анна, не веря своим глазам. Все коридорные ужасы, неправильные свечи и море за занавесками отступили. Эрвин никогда бы не позволил причинить ей вред. – Мессир Нордэнвейдэ, – быстро поправилась Анна, соображая, следует ли делать реверанс в ночной рубахе и вообще стоило ли показываться ему на глаза в таком виде.
Лейтенант поднес палец к губам, потом кивнул на окно. Анна поняла, что ей нужно приблизиться и поглядеть наружу. Сам лейтенант смотрел то ли на Анну, то ли на дверь за ее спиною. Шум заполнил почти все пространство комнаты. «Кассиата» молчала. Анна, крадучись, подошла к окну и замерла, не зная, что делать. Потом попробовала снова отодвинуть штору. На этот раз она поддалась легко.
На дом действительно наступало море. Анна никогда в жизни не видела такой толпы. Гигантское многоголовое чудовище ползло по улице, дома соседей полыхали белесым огнем, а в небе над черным прибоем висела красная, как кровь, луна. Идущие что-то кричали, но Анна не могла разобрать слов.
Она только поняла, что это смерть.
Вскрикнула, отшатнулась от окна и почти налетела на бледного, какого-то нечеткого Эрвина. В желтом свете свечи лицо лейтенанта казалось ненастоящим, словно перед Анной стоял мастерски нарисованный портрет.
«Надо немедленно отсюда бежать отсюда!», – девушка не знала, как скоро черный прибой доберется до дверей, но ей вовсе не хотелось оставаться в доме лишней секунды. «Мы здесь все утонем. Как в огромной банке».
Анна метнулась к дверям.
– Эрвин, пожалуйста, бежим со мной!
Лейтенант покачал головой, приблизился, передал Анне свечу и указал рукой в сторону черного хода. Потом извлек из кобуры пистолет, взвел курок и, обойдя застывшую в дверях девушку, пошел к парадному. Несколько мгновений спустя до нее донеслось эхо далекого выстрела, тихое, какое-то безнадежное. В коридоре, вдруг ставшем бесконечно длинным, Эрвина уже не было. Девушка, покидая комнату, оглянулась на окно.
Шторы колыхались так, словно с наружи бушевал самый настоящих ураган, а стекла вылетели из рам и рассыпались по полу. Теперь к гулу примешивалась пальба и крики, в которых не осталось уже ничего человеческого. Анна поняла, что черное море все-таки дошло до ее дома.
На мгновение повисла тишина, точно кто-то отключил все звуки разом. А потом в комнату вплеснулась темная волна, разбилась о пол, ударилась о стены, о кресло, о пианино. Через подоконник беззвучно перехлестнула вторая волна, третья, четвертая. Парализованная страхом, Анна смотрела, как гостиную заливает кровью. Столько крови она не видела никогда в жизни и не думала, что столько вообще бывает. Ковер под ногами влажно чавкнул.
Судя по плеску, доносящемуся из коридора, парадная дверь уже открыли или выбили. Анна кинулась к черному ходу, но поскользнулась, пронзительно закричала и… проснулась в собственной постели с бешено колотящимся сердцем.
Никакой «Кассиаты», конечно, не звучало. И Эрвин не приходил, потому что она была для него никем, и он не имел никаких, даже самых ничтожных, обязательств. В окно лился ровный солнечный свет. Часы показывали семь утра. Анна встала, совершенно механически собрала самые необходимые вещи в маленький саквояж, оставшийся еще со времен ее детства и поездок за город летом, сунула туда и деньги, оставленные Эрвином. Заколола пучок. Оделась. Спустилась в кухню.
