Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Кулак Петрович И Ада

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 95 страниц)

– Я подняла ее личное дело и кое-что перепроверила у Говорящей с Вьюгой. Пуля – устаревшая информация. Убьют ее «мир и перья», что бы это ни значило. К тому же, я не стала бы рассчитывать, что кесарь поверит пророчествам. Немексиддэ, напоминаю, за этой дамой я слежу уже двенадцать лет. Ничего нордэнского, кроме записи в графе «национальность», у нее нет. Она неадекватна, неуправляема, не сознает свой долг и не любит Дэм-Вельду. Тот факт, что она – безмозглый солдафон, я даже упоминать не стану.

– Не осознает свой долг перед кем и чем? Свой долг перед кесарией она, определенно, выполняла вполне хорошо. Безотносительно того, что я думаю о ней как о личности, что у дочки Рагнгерд вполне пристойная биография. Если ты освежала в памяти ее личное дело, ты это знаешь.

– Только она двенадцать лет сожительствует с магом, вывезенным из Рэды.

Сожительство с южанином Ингегерд в принципе считала чем-то на одном ряду со скотоложством, а с магом – вообще сильнейшей из возможных девиаций.

– Это как-то сказывается на ее поведении, когда речь заходит о войне?

– Это как-то сказывается на ее поведении, когда речь заходит о мире. Она оформила на него свое завещание. Мне точно известно, так и есть. Наследство Рагнгерд попадет в руки какого-то полукровки!

– Вы минуту назад утверждали, что он рэдец, – негромко прошелестел из своего угла Ингмар. – Вы непоследовательны. Просто сразу скажите, что он не человек, и дело с концом.

– Он не нордэн, – прошипела Ингегерд, не оборачиваясь к магу.

«Как и ты, поганый крысеныш».

– Несомненно, это чудовищное преступление, – согласился маг. – Уверен, он раскаивается.

– Немексиддэ, избавь меня от выслушивания сложной гаммы настроений твоего… секретаря.

– Ингмар…

– Все в порядке. Я не стану смущать… храмовую охранницу.

– Ингегерд, я не могу взять в толк причину твоего прихода сюда, – быстро проговорила Немексиддэ, не дожидаясь, пока прозвучит ответная любезность. А Ингегерд было, что сказать. – С каких пор такие мелочи, как ссылка одной-единственной нордэны, начали беспокоить Храм?

– С тех самых пор, как ее завод может перейти в руки иноверцу. Любой мало-мальски приличный инженер сообразит… Да сама понимаешь, что сообразит.

– И что ты предлагаешь?

– Я предлагаю поступить так, как должно.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только завываниями ветра.

Немексиддэ медленно поднялась из-за стола, расправила тяжелые складки платья, прошлась по комнате. Ингегерд все это время молча смотрела в серое небо за окном. «Как должно» не требовало никаких комментариев и уточнений.

– Не вдаваясь в морально-этическую сторону вопроса, а вам есть чем откупиться после очередных пышных похорон? Эдельстерн не Эвальд, полынный дистиллят тут не поможет.

– Ингмар, будь так любезен, помолчи, – Наместница, по счастью, одернула его раньше, чем Ингегерд. Та бы сделала это в других выражениях.

– Я лишь интересуюсь, чем вы собираетесь оплатить очередной тер…

– Помолчи, Ингмар. Я тебя поняла. Ингегерд, нет.

– Последней наместницей, с которой считались, была Рэдум Эстер, – с некоторым нажимом произнесла Ингегерд. – У тебя еще есть шанс сравняться с ней.

– Полагаю, двенадцать лет назад Нейратез сказала Рэдум то же самое, но там последней наместницей, с которой считались, была Эстер Сигрлинд? – медовым голосом осведомился Ингмар из своего угла.

– Для… южанина вы неплохо знакомы с нашей историей, – процедила Ингегерд. Она уже не первую минуту сожалела, что так и не сумела протащить с собой ничего огнестрельного.

– Как южанин я могу вам сказать, что в данном конкретном случае история вряд ли повторится. Кесарю больше не требуется квалифицированного снятия похмельного синдрома и у него есть голова на плечах. Он помнит, что Дэм-Вельда – провинция Каллад. Пусть самая полезная и богатая, но – провинция. Не считайте себя внутренней империей. Второй раз убийств, обставленных с такой беспардонной наглостью, вам не спустят.

Спорить с южанином было ниже достоинства чистокровной нордэны. Ингегерд вновь обратилась к наместнице:

– Немексиддэ, решать тебе. Но Нейратез видит прямую волю богов. Что просит учесть.

– Колокола не звонят уже лет десять, – отмахнулась Немексиддэ. Ингегерд только и оставалось, что рот открыть: признать факт молчания богов при иноверце было чем-то немыслимым. – Уж мне вы с Нейратез сказки не рассказывайте. Но позицию Храма над морем я поняла.

– Мы твоей не поняли.

– Вы, миледи Ингегерд, не кесарь, – ввернул маг. – Так что оставьте монаршее «мы».

– Я представляю Храм над морем и Нейратез!

– А я, по всей видимости, представляю здравый смысл…

Немексиддэ поднялась и сверкнула глазами:

– Замолчите оба. Ингмар, выйди. – Ингегерд не обернулась, и лишь с удовольствием услышала, как тихо клацнула дверь. Поганый маг даже не изволил садануть ей на прощание, словно его не выставили вон, как школяра при беседе взрослых людей. – Хорошо, Ингегерд, я поясню мою позицию, – прищурилась Немексиддэ. Видимо, она все-таки разозлилась, во всяком случае, двигаться стала более резко и чуть повысила голос. – Я хочу, чтобы ты и Нейратез бросили самодеятельность. Вашу дурную, безответственную, опасную и стоящую мне лично многих нервов, скандалов и испорченных отношений самодеятельность. Ее цена – полное небытие. Вы не можете приказать времени пойти назад, яблоням расцвести на снегу, а Дальней Дэм-Вельде – вновь сделаться пригодной для жизни. Все кончено, Ингегерд, а что не кончено – то кончается. И в ситуации, в которую мы… скажем так, мы попали – хотя, замечу, вот уж это судьбой назвать трудно – лучше вести себя тише и вообще не привлекать внимания. Тем более, что колокола молчат.

– Не молчат.

– Молчат, Ингегерд, и молчали, когда я еще носила косички и короткие платьица.

– Да, с таким взглядом на вещи сложно, наверное, вести Дэм-Вельду к будущему…

– У Дэм-Вельды будущего нет. Посмотри на рождаемость, посмотри на смертность. Посмотри на диагнозы, с которыми рождаются дети.

– Тебе не хуже меня известно, что рождаются только здоровые дети.

– Я надеюсь, когда нас не станет, сюда не приедут и не будут нас изучать, проводить раскопки, потрошить секреты. Из всей дряни, которую я сделала или позволила сделать в этой жизни, мне больше всего будет стыдно за Красное Веретено. Если море что-то оставит суше, под утесом найдут очень много скелетов со сросшимися пальчиками. Ты когда-нибудь видишь это во сне? Ты вообще еще видишь сны, Ингегерд? Или только сияющее будущее?

– Тем меньше оснований миндальничать.

– О, вот в бесхребетности вас с Нейратез никак не обвинить. Я даже уже не думаю, что вы слепы или глупы. Вы обе просто ненормальны.

– Или у нас осталась воля, которой не осталось у те… которой не осталось у других.

– Да, ты совершенно права: у меня никакой воли на все это смотреть не осталось. Нужно перебираться на континент, пока еще есть кому перебираться.

– И что там делать? Полы мыть по причине внезапно пропавшего у нас таланта к точным наукам? Я не говорю о том, что Аэрдис, потеряй твой любезный Каллад преимущество в технологии, тут же раскатает его в тонкий блин.

– Ингегерд, соображения, по которым мы тут сидим можно назвать разными словами, например, «гордыня», «прагматизм» или «трусость». Но вот точно не стоит приплетать сюда «самопожертвование».

Ингнегерд стоило большого труда не засмеяться. Немексиддэ напоминала ей человека, который пошел копать траншею с детским совочком. Причем траншею, лежащую ровно по линии прибоя.

– Хорошо. Поставим вопрос иначе. Как полагаешь, какой процент калладцев нас не ненавидит? Я спрашиваю именно с такой формулировкой, потому что в данном случае подразумевается ненависть, а не ее отсутствие.

– Ингегерд, раз уж тебя интересует мое мнение по данному вопросу, ну, процентов пять нас, может, и не ненавидит. И лучше перебираться, пока эти пять процентов не стали, например, двумя. Здесь, как и в наступлении Гремящий морей, уж прости, закономерность ясна.

– Гремящие моря могут остановиться. Завтра или через год. Или через десять лет. А мы не вернем то, что отдадим никогда.

Наместница махнула рукой и тут же прижала пальцы к виску. Видимо, ее донимал не только разговор, но и головная боль.

– Спор беспредметен, – тускло сообщила она. – Вернемся к более практическим вопросам. Дэмонра Ингрейна… Да боги с ней, пусть живет. Горы трупов – не то место, где стоит прятать наши секреты. Там отчего-то любят копаться все, кому не лень. Оставьте ее и мага в покое. Я напишу Дэмонре и попрошу отказаться от наследства в пользу Дэм-Вельды, а ее магу переведу соответствующую его стоимости сумму. Этого исчерпает вопрос до того, как полетят пули и перья.

– А если она не согласится?

– Она согласится. Дэмонра уехала с любовником, а не застрелилась, стало быть, хочет жить.

– Рагнгерд не согласилась. А у нее имелся муж и на момент, когда мы попросили в первый раз, двое живых детей.

– Попытаться запугать Рагнгерд – это было… интересное начинание.

– Она перевешала пять сотен студентов на фонарях по приказу кесаря. Усмирение Рэды – это, прямо скажем, не та операция, на участие в которой нашлось много желающих, и все-таки она ее возглавила. Если она испугалась кесаря, могла и Нейратез испугаться.

– А почему вы, собственно, решили, что Рагнгерд испугалась кесаря?

– Ну даже я не думаю, что она поехала туда за чином и медалькой. И еще сильнее сомневаюсь, что она сделала это просто из удовольствия.

– Она могла это сделать по множеству разных причин, хотя я бы поставила на ту, что ехать было некому, а ехать было надо. Или Рагнгерд спасала карьеру кого-то еще, кто отказаться бы не мог.

– Кого бы?

– Не имею понятия, но дети ее от мужа. И Вьюга всех рассудит, спросишь Рагнгерд при встрече. Дэмонра согласится, и хватит об этом. А теперь меня ждут дела. Ты можешь идти, Ингегерд, передавай Нейратез мои наилучшие пожелания.

Покидая кабинет, нордэна прекрасно слышала, как маг, ничуть не понижая голоса, проинформировал Сигрдрив:

– В следующий раз, когда кто-либо явится без предупреждения, у меня непременно будут галлюцинации. И я буду по ним стрелять.

Ингегерд не отказала себе в удовольствии притормозить и усмехнуться Ингмару:

– На здоровье жалуетесь?

– В моем положении это вполне естественно. Как в вашем – жаловаться на детей, например.

Ингегерд подняла со столика ключи. Руки дрожали, но, при желании, вколотить в лицо мага некоторое количество железа она бы успела.

– Ингмар, наместнице тридцать девять.

– Гремящие моря холодные.

– В каком смысле?

– Извините, я думал мы просто обмениваемся очевидными фактами.

– Не совсем. Я лишь советую вам заранее разжиться рекомендациями.

– Спасибо за совет, я им воспользуюсь. Со своей стороны, посоветую вам не беспокоиться: вам рекомендации не пригодятся.

Не стой здесь Имлад и Сигрдрив, маг бы уже отправился в окно. Нордэна сжала кулаки в карманах и мягко сообщила:

– Ингмар, буду честна. Я вас убью при первой возможности. Причем сделаю так, что процесс вам запомнится на тот случай, если лучший мир для континентальной мрази все-таки есть.

– Ингегерд, буду так же честен. Я бы на вашем месте не обольщался. На предмет порядка нашего отбытия в лучший мир для мразей.

Глава 1

1

Так сложилось, что за всю свою двадцатишестилетнюю жизнь по-настоящему серьезные решения Эрвину приходилось принимать только дважды. И в обоих случаях они сводились к нехитрой дилемме «уйти или остаться», когда уйти проще, а остаться – по-человечески правильнее. В первый раз Эрвину еще не исполнилось двадцати, он был напуган, отчетливо представлял себе осиновый кол и крайне размыто – другие перспективы. Единственной «другой перспективой» оказалось бегство в Калладскую кесарию, с последующей службой упомянутой кесарии. Как сын своей страны, Эрвин никак не мог одобрять такого выхода, но ему вовремя объяснили, что лучше быть живым калладским наймитом, чем мертвым рэдским медиком. В принципе, те шесть лет, которые он провел в Каллад, за редким исключением, можно было считать хорошим временем. Конечно, по меркам Рэды, жизнь Эрвина категорически не удалась: все его сверстники к двадцати шести годам либо являлись отцами семейств, детишками с тремя, не меньше, либо лежали в земле, окруженные ореолом трагической славы инсургентов и борцов за независимость. Эрвин не сподобился ни разжиться большой семьей, ни красиво умереть за свободу, то есть коптил небо совершенно напрасно. Впрочем, если смотреть правде в глаза, в последний раз желание сложить голову за Рэду, совершив напоследок нечто эдакое – значительное, трагическое и в высшей мере геройское – его посетило лет в пятнадцать, после отказа дочки старосты пойти с ним на прогулку. После ему хотелось уже не красиво умирать, а прилично жить.

Будучи гимназистом последнего курса, он встретил Марину – настоящую русалку, темноволосую, с бездонными глазами и загадочной улыбкой – тайком просил ее руки, догадываясь, что родители не одобрят затеи жениться на бесприданнице, и поехал в ближайший город учиться на врача и зарабатывать на будущую семейную жизнь. Все шло прекрасно до того солнечного дня, когда институтка и красавица Эжени Ассэ швырнула самодельную бомбу под карету прокалладски настроенному бургомистру. Бомба взорвалась секунды на три-четыре позже, чем должна была. Бургомистр спокойно проехал, а пешеходам на тротуаре достался ударный заряд шрапнели. Эрвину крупно повезло трижды. Во-первых, он оказался не в эпицентре взрыва, во-вторых, успел закрыть лицо руками, и в толпе нашелся доктор – в-третьих.

Видимо, события выстроились подобным образом, чтобы компенсировать катастрофу, случившуюся парой часов позже, или, напротив, сделать так, чтобы она точно состоялась. Кого-то же ждали пол-литра зараженной крови.

Как его довезли до больницы и что там происходило – Эрвин не помнил. Наверное, это был единственный случай, когда тихий и покладистый студент действительно боролся вопреки обстоятельствам, но никаких связных воспоминаний о сражении за жизнь не сохранил.

Выписавшись, он первым делом отправил родителям и невесте письма с заверениями, что все в полном порядке и беспокоиться не о чем. Благополучно вернулся к учебе, потому что социальные потрясения социальными потрясениями, а оценки ему требовались хорошие: цензовые законы, все дела. А где-то через месяц Эрвин с удивлением понял, что не может долго находиться на солнце. Когда к головным болям стали прибавляться ожоги, он сообразил, что дело не просто плохо, а хуже некуда. Тут же купил билет на ночной поезд и поехал в родное село, к знакомому врачу. Идти к незнакомому было прямым самоубийством, а так оставались шансы, что друг семьи не сдаст и что-то посоветует. Худшие подозрения Эрвина подтвердились: он подцепил то, что врачи называли приобретенной порфирией, а широкие массы – вампиризмом. О том, чтобы с таким диагнозом вернуться к нормальной жизни, и речи идти не могло.

Эрвин провел не самую приятную ночь во флигеле у доктора. Ему до сих пор иногда снилась крохотная запущенная комнатушка с зеленоватыми обоями в цветочек и отличнейшим крюком, на котором висела затянутая паутиной люстра. Он совершенно отчетливо помнил, что тогда не повесился не из каких-то религиозных убеждений или выдающейся силы воли, а только из нежелания умирать в таком гадком месте. Во флигеле Эрвина прятали неделю. Все это время жена доктора носила ему безвкусные бутерброды, а он целыми днями смотрел на зеленые цветочные обои и думал, как же такое могло случиться с ним. Он не употреблял наркотиков, не путался с продажными девицами, да и вообще жил тихо и скучно, откладывая на «приданое» для Марины. Эрвин по всему находился вне «группы риска», и все-таки по его венам потекла грязь, разом измаравшая всю будущую жизнь. Не было бы там теперь ни солидной практики, ни свадьбы, ни детей, ни визитов к родителям, ни даже месс по воскресеньям, позволяющих ему играть на стареньком органе – совершенно ничего.

А на восьмую ночь во флигель пришел похожий на лиса человек с красивым лицом и недобрыми глазами и предложил решение проблемы. На тот момент Эрвин сбежал бы из комнатки с зелеными обоями не то что к калладским эксплуататорам – к бесам бы удрал и еще «спасибо» бы им сказал за эвакуацию и политическое убежище.

Самым сложным годом, как водится, оказался первый. Знакомство Эжена Нерейда с кесарией началось с рыжеволосой нордэны, которая весьма резко заявила, что, во-первых, его теперь зовут Эрвин Нордэнвейдэ, нравится ему это или нет, и он из казармы не выйдет, пока не выучится говорить без «этого ужасного рэдского акцента» – во-вторых. О стоимости его шкуры и о том, где именно эта шкура окажется в качестве интерьерного украшения, если он начнет валять дурака, нордэна тоже рассказала в подробностях. И именно в таких выражениях.

На счастье Эрвина, он унаследовал от отца-органиста отличный слух, так что проблема с акцентом решилась быстро. Чтобы ревизская сказочка, написанная для него Ломаной звездой, выглядела убедительнее, он даже научился подражать нижнекалладскому выговору, свойственному Торвилье, из которого якобы был родом. Там у него даже нашлась «мать», с которой пришлось съездить и познакомится. Выходя от чужой старой женщины, за несколько марок согласившейся называть его своим сыном и получать письма, он почти заплакал, вспоминая собственную маму. Ей, конечно, ему писать никогда не позволили бы.

К концу второго года Эрвин получил лейтенантский чин, к концу третьего – ранение и медаль, а к четвертому – обзавелся кем-то вроде друзей среди сослуживцев. Нордэна, наговорившая ему грубостей в первый день, оказалась полковником и, в сущности, неплохим человеком, хотя, на взгляд Эрвина, для женщины благородного сословия вела себя резковато. Город ему нравился, народ тоже. Он даже, скрепя сердце, признавал, что калладская аристократия менее заносчива, чем рэдская, а калладские мещане – менее чванливы. С лютыми морозами и затяжными осенними дождями оставалось только смириться. И они были не такой уж высокой платой за возможность продолжать относительно нормальную жизнь.

После разговора с майором Мондум в штабе Эрвин решил пройтись до гостиницы пешком, чтобы привести в порядок мысли. За время прогулки он едва не угодил под омнибус, засмотревшись на солнце в луже, перехватил прелестный взгляд из-под шляпки с перышком и зачем-то вышел к набережной. Там, любуясь медленно катящимися водами Моэрэн – свинцовыми, без блеска, тяжелыми даже на вид – вдруг понял, что любит этот пропахший дымом город и совсем не хочет отсюда уезжать просто потому, что какая-то снулая рыбина из Третьего отделения вздумала сжить его со свету. В конце концов, один раз в жизни можно было поступиться гордостью – он все-таки не принц, позолота с него не облетит – да и попросить Витольда, чтобы его отец замолвил словечко. Против Маэрлингов люди в здравом уме бы не пошли. Эрвин сделал большой круг по центру города, замерз и пошел отогреваться в кофейне, где неожиданно для себя улыбнулся чем-то похожей на Кейси барышне за соседним столиком. Та ела мороженое – умение калладцев поглощать это лакомство при столичном климате до сих пор вызывало у Эрвина восхищение с удивлением пополам – и стреляла в него глазками из-за тоненького томика лирики.

«Никуда я не поеду. Хватит с меня перемены мест слагаемых без перемены их суммы. Остаюсь, и все». В конце концов, Эрвину было уже не двадцать, он не сидел запертым в полуразвалившемся флигеле и мог что-то решать о своей жизни сам. А господа шпики по этой причине могли пойти к бесам и там их всесторонне обслужить. В большие окна лился мягкий вечерний свет, делавший кокетку за столиком красивой и загадочной, а откуда-то со стороны реки доносилась тихая и нежная мелодия скрипки. Нордэнвейдэ пил крепкий кофе, отдающий корицей, и даже жмурился от удовольствия. «Никуда не поеду. Довольно, набегался!»

В пятницу он вернулся к себе едва ли не за полночь. Хозяйка проводила его понимающим взглядом и беззлобно вздохнула: «Эх, молодежь…» В субботу с самого утра зарядил мелкий дождь, но уже ничто не могло испортить Эрвину настроение. Он окончательно решился, а потому сделался спокоен и всем доволен. В конце концов, на случай катастрофы в штабе всегда лежало его заявление. Как и то, прошлое, пролежит еще лет шесть, потом напишет новое, уже какой-нибудь другой новомодной ручкой, дел-то. Лило все выходные. Эрвин валялся на кровати, трижды в день лениво выползая к самовару и за пирожками, и читал купленный сто лет назад исторический роман. Историческая достоверность ввиду количества прекрасных дам, благородных рыцарей, склонных к самопожертвованию друзей и наперсниц, а также неимоверно подлых и глупых имперцев, вызывала некоторые подозрения, но в целом похождения бравой троицы калладцев оказались занимательны. В финале, как и ожидалось, зло было героически повержено, златокудрая Клотильда спасена из башни, аэрдисовский граф пошел по миру, а герои, напротив, озолотились и закатили пир на весь мир. В целом, Эрвин считал, что путать исторические хроники со сказками очень вредно, но все равно остался глупейшей книгой доволен. Как он подозревал, при таком хорошем настроении можно взяться даже за калладскую поэзию, которую лейтенант ненавидел со школьной скамьи. Но на такой подвиг Эрвин все же не решился.

Рассвет в понедельник выдался мутно-серый, утонувший в мороси и холодный. Лейтенант не знал, дали ход его заявлению или еще нет, а потому решил, во избежание недоразумений, одеться в гражданское. Весеннее пальто с непривычки показалось ему легким и холодным, так что Эрвин старательно замотался в шарф, уткнулся носом в поднятый воротник и направился в штаб. Но туда так и не добрался: у поворота на улицу, где в тени вековых сосен пряталось двухэтажное тускло-желтое здание штаба, навстречу лейтенанту выскочил паренек в клетчатой кепке. По виду – типичный продавец газет, один из этих вездесущих как ветер пройдох.

– Срочные новости! – бодро сообщил он. – Скандал в благородном семействе!

«Скандал в благородном семействе» для людей, вывезенных по «Зимней розе», служил условным сигналом, означавшим высокую, но не максимальную, меру опасности. Эрвин, чувствуя, как у него перехватывает горло, остановился и кивнул:

– Большой скандал-то?

– Большущий! Купите газетку, не пожалеете!

Эрвин вынул из кармана завалявшуюся с прошлой осени горсть мелочи и стал счастливым обладателем последних светских сплетен, кроссворда, колонки юмора, а также адреса дамы, снимавшей по фотографии порчу, алкогольную и наркотическую зависимость, венец безбрачия и родовые проклятия любой мощности. Дама также укрепляла мужскую силу и заговаривала на деньги. Судя по фотографии кудесницы, украшавшей рекламную страницу, ей самой не помог бы даже приворот на крови. Эрвин приказал себе успокоиться и пробежал глазами передовицу. Газета считалась прогрессивной, так что статья с заголовком «Остаемся зимовать?» была написана в духе едкого сарказма. Как водится, авторы под громкими псевдонимами проехались по бездарным военным, безмозглым рэдцам и совсем чуть-чуть по взаимным счетам «братских народов» с едва заметными плевками в сторону калладских «освободителей», вероятно, для придания либерального колорита. Маэрлинг, видя такие выкидыши печати, обычно улыбался и говорил, что пока ублюдки пишут под псевдонимами – нация жива.

В газете между страницами лежал пухлый конверт без надписей.

Парнишка, схватив мелочь, исчез. Эрвин, чтобы сразу круто не менять направление, прошел несколько домов, заметил лавочку, сел. Мысленно досчитал до десяти, глядя на передовицу, а потом, спрятавшись за разворотом, аккуратно извлек содержимое из конверта. Там оказалась коротенькая газетная заметка, еще более коротенькая записка на обрывке бумаги, красиво написанное рекомендательное письмо, железнодорожный билет и две крупные ассигнации.

Сердце Эрвина пропустило удар. В этом наборе не было ничего такого, что следовало бы принять за предзнаменование роковых событий, но лейтенант почти физически ощутил дыхание беды. Вырезанная заметка лежала сверху, с нее он и начал. Некий К.Вейзер с плохо скрытым злорадством сообщал, что представитель «весьма почтенной фамилии» после громкого скандала покинул кесарию в компании гражданской жены. Автор выдвигал версию, что «гражданская жена» представителя «почтенной фамилии», будучи офицером одного «весьма почтенного полка», проворовалась и ввязалась в некие финансовые махинации, после которых была вынуждена уволиться из армии и в сорок восемь часов оставить страну, дабы избежать разбирательства, ареста и суда. Дальше Вейзер многословно сожалел о падении нравов в среде военных, но его философские сентенции оказались безжалостно обрезаны маникюрными ножничками где-то на середине.

Новость ошеломила Эрвина. Он бы скорее поверил в духов и призраков, чем в то, что Дэмонра стала бы воровать. Большой личной симпатии нордэна у него не вызывала в силу несхожести характеров, но при всех своих недостатках она, определенно, любила Каллад вообще и полк – в особенности. Еще меньше Эрвин мог допустить, что та все бы бросила и уехала добровольно. В первый момент ему в голову пришла паническая мысль о «Зимней розе» и провале, но он довольно быстро сообразил, что в этом случае простым изгнанием нордэна бы не отделалась. Следовательно, произошло что-то другое.

Эрвин, предчувствуя нехорошее, сунул вырезку в карман пальто и вернулся к содержимому конверта. Автором записки оказалась майор Мондум, а та всегда умела выражаться очень вежливо, но при этом доступно и недвусмысленно. Ввиду отбытия Дэмонры, им прислали бы полковника со стороны. Увольнение лейтенанта Нордэнвейде официально состоялось три дня назад. Соваться в штаб ему категорически запрещалось, а в дома бывших сослуживцев – не рекомендовалось. К этой информации прилагалось несколько крупных банкнот – Зондэр почему-то было угодно назвать деньги «недоплаченным жалованием» – рекомендательное письмо к военному агенту Эйнальда и коротенький постскриптум, сообщающий, что она желает ему всяческого счастья и просит в ближайшее время не возвращаться в Каллад по известным причинам. К просьбе в свою очередь прилагался билет на поезд, отбывающий нынешним же вечером. Все просто и ясно как день.

И обижаться здесь, конечно, не следовало. Мондум защищала всех, кого могла, в том числе его. Эрвин сам написал заявление и сам еще три дня назад серьезно подумывал уехать, но билет и деньги все равно жгли руки. Его не то чтобы выкидывали, как вещь. Скорее его сдавали, как собаку в питомник – в хорошие руки. Даже о билете первым классом позаботились. Выходило так мило и прелестно, что хотелось найти майора Мондум и на очень простом и понятном морхэнн объяснить, как, с точки зрения Эрвина, выглядят ее забота и благие намерения.

Умом он хорошо понимал, что в случае ссылки Дэмонры уехать будет самым разумным вариантом: так выйдет безопаснее и для него, и для полка. Собственно, примерно на подобный случай лейтенант и писал заявления без даты. Он и сам бы первым делом пошел покупать билет куда-нибудь в глубинку. А Зондэр расщедрилась: до столицы Эйнальда, первым классом – Эрвин в жизни первым классом не ездил. И все равно у него возникало чувство, словно его облили помоями. Он сделал бы ровно то же самое, но можно же было сказать ему все по-человечески. Впрочем, довольно наивно ожидать, что с нелюдью станут поступать по-человечески.

Больше всего на свете Эрвин сейчас желал бы дойти до штаба и с приличествующими случаю благодарностями вернуть билет, деньги и рекомендательное письмо, но в его положении последнее сделалось прямой – и, увы, единственной – инвестицией в будущее. Запаса сыворотки хватило бы на полгода, а там пришлось бы срочно что-то искать. Да и вообще не стоило сжигать мосты там, где их и без него отлично спалили.

Нордэнвейдэ посидел на скамейке еще пару минут, успокаиваясь и делая вид, что его необыкновенно заинтересовало содержимое газеты. Лет шесть назад он бы, наверное, расплакался, не от обиды так от злости, но людям, чей возраст подкатывал к третьему десятку, рыдать на скамеечках было неприлично.

Эрвин еще раз взглянул на билет. Мондум позаботилась даже об удобном времени: у него оставалось еще двенадцать часов на то, чтобы собрать вещи и закончить незавершенные дела. Поезд отходил в половину десятого вечера.

Бывший лейтенант Нордэнвейдэ аккуратно сложил газету, опустил ее в ближайшую урну и отправился паковать вещи.

Сборы много времени не заняли. К четырем часам вечера Эрвин успел съехать с квартиры, сдать вещи в камеру хранения на вокзале, выбросить в мусорный ящик героические похождения трех друзей-калладцев и некоторые собственные надежды и идеалы, а также плотно пообедать и даже купить шляпу, уродовавшую его до полной неузнаваемости. С таким предметом гардероба никакая маскировка не требовалась.

До поезда еще оставалось время, но идти было некуда. Настолько некуда, что Эрвин, подняв воротник и надвинув шляпу на глаза, направился к дому, где жила Кейси Ингегерд. Разумеется, у него и мысли не возникло заходить: разговаривать им, по счастью, было не о чем. Эрвин никогда не льстил себе мыслью, что занимает в жизни золотоволосой нордэны какое-то особенное место. Она с самого начала держалась с ним мило и любезно – но Кейси вообще держалась мило и любезно. Эрвин же был в нее влюблен, но, как сам осознавал, слегка. Точно так же он мог любить музыку, живопись или собственную оставшуюся в клеверных полях молодость. Нордэнвейдэ прекрасно понимал, что плохо знал Кейси как человека, а если быть честным – не знал вовсе. Скорее всего, Кейси, жившая в его воображении, и капитан Ингегерд оказались бы совершенно разными людьми.

При его диагнозе и социальной пропасти между ними, которая не исчезла бы, даже окажись Эрвин совершенно здоров, ему и в голову не приходило признаться Кейси в любви. Шесть лет у него хватало ума не превращать светлые чувства в комедию или, хуже того, банальную драму о «несчастной безответной любви» «бедного художника» и дамы из высшего света, и он вовсе не собирался испортить все в последний день. Эрвину просто хотелось напоследок посмотреть на золотые локоны и летящую походку. Каллад заслуживал того, чтобы унести о нем какие-то более приятные воспоминания, чем хрустящие банкноты майора Мондум.

Кейси жила в небольшом двухэтажном доме в пяти минутах ходьбы от парка святой Дагмары. Эрвин нашел скамейку неподалеку, откуда открывался вид на парадный фасад, сел, нахохлился от холода и стал методично скармливать голубям припасенную на вечер булку. Голуби курлыкали, махали крыльями, клевали и отпихивали друг друга от вожделенной еды и вообще активно сражались за счастье, выглядевшее как белые крошки. Как выглядит его собственное счастье, Эрвин понятия не имел. Как рэдцу, ему давно следовало обзавестись женой, с минимумом образования, толстыми косами и правильными взглядами на жизнь. Но порфирикам, вроде бы, не следовало заводить семьи. Не следовало ни жениться, ни детей растить, ни вообще жить на свете. Нордэнвейдэ с удивившим его самого спокойствием подумал, что он никогда в жизни не пытался бороться с обстоятельствами больше, чем считалось «приличным». Что он не по своей воле оказался в кесарии и не по своей воле через несколько суток окажется вне ее. Что ему скоро будет тридцать. Что он эмигрант, без страны, без семьи, без корней – вообще без всего, чем обычно держит людей земля. И что ни один человек на земле не огорчится, если сегодня по дороге на вокзал Эрвина собьет пролетка, и меньше всего – он сам.