Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 44 (всего у книги 95 страниц)
Когда Нордэнвейдэ – как обычно очень прямой и спокойный – покидал их дом, Анна хорошо понимала, что с очень большой вероятностью видит его последний раз в жизни. Она сама не смогла бы ответить себе на вопрос, для чего каждую неделю бегает в бакалейную лавку Мирты. Слепому было ясно, что обещание написать письмо представляло собой исключительно форму вежливости. «Дура ты, Анна», – каждый раз мысленно констатировала она, подходя к чисто вымытой зеленой двери. «Ничего он не тебе напишет».
В конце мая, покупая моток ниток, Анна заметила, как Мирта – полная дама типично рэдской внешности с румянцем во всю щеку – быстро достает из-под прилавка конверт. Девушка никогда в жизни не видела почерка Эрвина, но, едва взглянув на аккуратные и безупречно ровные буквы, сразу поняла: письмо от него.
Мирта улыбнулась, как-то загадочно и понимающе одновременно. Домой Анна шла с таким чувством, словно только что залпом выпила бокал игристого.
Уже дома она разглядела и эйнальдский штемпель, и незнакомый адрес. С трудом дождалась, пока мать ушла за маслом к соседке – поход за маслом обычно заканчивался обсуждением и всяческим порицанием общих знакомых, так что раньше, чем через час, та бы не вернулась. Анна опустилась в кресло, борясь с сильнейшим головокружением, и разорвала конверт.
«Здравствуйте, госпожа Анна!»
Девушка нервно прыснула. Эрвин был в своем репертуаре. «Госпожа» из нее выходила примерно такая же, как из чуланной мышки – кесаревна. С другой стороны, он хотя бы догадался не назвать ее «госпожой Тирье», что уже, конечно, являлось страшным прегрешением против этикета, а потому – подвигом.
Как истинно воспитанный и потому местами невыносимый человек, Эрвин писал о чем угодно, но только не о себе. Из идеально нейтрального письма без единой помарки Анна узнала, какой в Эйнальде климат и нравы, какие приятные люди работают вместе с Эрвином при посольстве и как замечательно там цветет сирень в это время года.
Какая добрая фея забросила Нордэнвейдэ в упомянутый райский уголок, не уточнялось.
В конце письма Эрвин чрезвычайно деликатно справлялся о здоровье Анны и вскользь упоминал о преимуществах морского климата перед столичной летней сыростью. Читая ровные строчки, Анна не знала, плакать ей или смеяться. Эрвин был несколько зануден, чуточку забавен, непробиваемо вежлив, абсолютно неисправим и бесовски совершенен при всех своих несовершенствах.
Анна перечитала письмо раз пять, пытаясь среди «замечательных людей», «достойных коллег» и «роскошной сирени» отыскать хотя бы намек на то, чем Нордэнвейдэ теперь занимается. Ну не цветочки же он разводил в далеком Эйнальде, в самом-то деле. Не нашла ничего, даже косвенно указывающего на род деятельности, кроме упоминания замечательных работников посольства. Думала Анна долго, пока, наконец, не сообразила, что добрая фея, скорее всего, наколдовала Эрвину не только райские кущи, поросшие сиренью, но и дипломатическую неприкосновенность.
При этом выводе Анне сделалось разом грустно и легко. Она поняла, что Эрвин, наконец, в безопасности, ему не придется больше вскакивать ночами от малейшего шума, всегда садиться лицом к входной двери и мараться о разнообразную человеческую падаль из Третьего отделения. И еще поняла, что, конечно, теперь он ни за что не вернется в продуваемый всеми ветрами серый город с закованной в гранит рекой.
Это значило, что Эрвину можно было написать и любую правду, и любую ложь. Про усилившийся кашель, злых дворовых мальчишек, соседку, обозвавшую Анну «безотцовщиной» при живом отце и про то, что картофель дорожает с каждой неделей, а рабочие, возвращающиеся с деревообрабатывающего завода неподалеку, выглядят все угрюмее. Про то, что Анну не наняли в качестве приходящей учительницы виари, хотя она говорила на нем не хуже, чем на морхэнн. В одном доме ей отказали из-за того, что гимназическое обучение она проходила экстерном. В другом – не понравилась хозяйке, слишком молодая. В третьем – понравилась хозяину. Анна уже обрадовалась, но, когда мужчина назвал сумму, которую он готов ей платить за обучение его детей-гимназистов, она поняла, что речь явно идет и о каких-то сопутствующих услугах. В четвертом доме ей прямо сказали, что рассматривают в качестве кандидатов только коренных калладев, поскольку не хотят иметь проблем с жандармами. В метрике Анны в графе «национальность» стояло «калладка». А вот форма носа и цвет глаз подкачали. Уходя из того дома, Анна как никогда почувствовала всю безысходность своих метаний.
Чтобы хорошо жить в Каллад, надо родиться калладцем – нехитрая истина.
Правда, в столице при всем этом исправно строчили романы гуманистического толку. Досталось и тяжелой доле рэдцев, и бедным виарцам, и трудностям жизненного пути мойщиков паровозов, и проблемам северных деревень, и еще целому букету самых неожиданных бед и трагедий. Общественность умывалась слезами над мемуарами некоей «Марины А.», приехавшей в калладскую столицу за счастьем, брошенной безнравственным человеком и ставшей продажной девицей. Анна эти «мемуары» тоже прочитала. «Марина» так откровенно страдала над политическими реалиями, вопросами смысла жизни и философии, что ну просто никак не могла быть бедной девушкой из далекого рэдского хутора. Анна как наяву видела солидного господина – маститого писателя – бодро щелкающего по клавишам печатной машинки. В конце концов, почти любая бездарь, засунувшая лапы в «рэдский» или «рабочий» вопрос, могла рассчитывать на лавры прогрессивного писателя-гуманиста.
В этой невероятной стране самый утонченный вкус уживался с самым вульгарным безвкусием, самые передовые достижения юстиции – с охотой на ведьм, а самые порядочные люди – с самыми дрянными. Вот что бы Анна хотела написать Эрвину и о холодном городе на Моэрэн, и о своей жизни.
Но вместо этого она написала, что чувствует себя значительно лучше, и серьезных приступов не случалось уже больше полугода, а сосед-врач говорит, будто можно рассчитывать даже на полное выздоровление. Написала, что дает частные уроки. Написала, что готовится поступать на Высшие женские курсы и надеется через три года стать неплохой медсестрой и ассистировать при операциях. Надеется летом поехать к морю, мама не против. Надеется, что Эрвин еще напишет.
Завершив письмо, Анна невольно улыбнулась. Ни слова правды, зато вполне убедительно и жизнеутверждающе. Что-то оно ей напоминало, и это был вовсе не финал похождений прекрасной Марины, чудесным образом обретшей семейное счастье в лице храброго гвардейского офицера с широкими взглядами на вещи. Анна наморщила лоб в поисках подвоха. Потом схватила письмо Эрвина и перечитала его еще раз.
Расхохоталась так, что едва не начала задыхаться.
3
Жить с Зондэр оказалось не так уж и плохо. Правда общительной и милой майор Мондум не выглядела даже после Наклза. Магрит при виде Зондэр вспоминались рэдские сказки о Госпоже Стуже и ледяном веере, который та потеряла, пролетая над миром на тройке белых волков. Осколки веера упали на землю, и там, куда они вонзились, не росло ничего, кроме колючих кустов, усеянных мелкими синими цветочками. В Рэде их называли морозянками, потому что эти невзрачные цветочки не осыпались даже после первых холодов, стояли себе до конца ноября. Хотя, конечно, имелось у них и какое-то научное название. Магрит с детства помнила яркие синие пятна на пожухшей серой траве, и они всегда навевали на нее тоску. Увы, в сказке на землю упала только часть осколков – остальные ранили людей. Именно оброненным веером Госпожи Стужи рэдские бабушки объясняли черствость и жестокость землевладельцев, безжалостность судебных приставов и прочие вещи, которые, как теперь знала Магрит, являлись «порождениями скверной социальной системы». Так или иначе, в Рэде до сих пор существовало сильное предубеждение против людей с ярко-синими глазами. Лет триста назад, пока Каллад еще в серьез не взялся за искоренение древних предрассудков у братских народов, за такой цвет глаз могли легко отправить на костер. Сейчас синеглазым жилось проще, но найти женихов таким девушкам по-прежнему было трудно: суеверный рэдец – а рэдцы в массе своей отличались суеверием – ни за что не поцеловал бы потенциальную правнучку Госпожи Стужи.
И вот Зондэр Мондум казалась Магрит идеальным кандидатом на роль потомка изгнанной северной богини.
Впрочем, вопреки расхожему мнению о людях типа Мондум, она держала себя если не мило, то, во всяком случае, очень любезно. Зондэр ни словом, ни жестом не дала понять, что общество Магрит ее стесняет, хотя рэдка в первый же день успела нечаянно переколотить две чашки и разбить одну вазу. Магрит сквозь землю хотелось провалиться, такой коровой она себя чувствовала в обществе Мондум, с ее спокойными и плавными как вода движениями. Зондэр уходила из дома рано, около половины восьмого, а возвращалась к шести вечера. Большую часть дня Магрит была предоставлена сама себе, к чему она за время пребывания в Каллад вполне привыкла. Мондум не ограничивала ее ни в чем, за исключением одной вещи: она настоятельно просила Магрит не ходить в дом к Наклзу в одиночку. Вот уж чего, а этого рэдка и без просьбы бы делать не стала. Она скучала по Наклзу, сильно скучала, но не настолько, чтобы снова лезть в этот проклятый дом с привидениями. Сам же маг, разумеется, ее навестить времени не нашел. Рэдская инсургентка, которую он в первых числах марта пустил на порог, конечно, не была птицей достаточно высокого полета, чтобы его светлость Наклз наносил визиты.
«Холодная, бездушная сволочь», – обиженно думала Магрит, глядя в окно, за которым все никак не хотел появиться маг. Зато там стайками ходили студенты-художники в объемных беретах и длинных шарфах, дружно игнорировавшие приближающееся лето, бегали непривычно растрепанные девушки – Зондэр, на вопрос, кто это, несколько скривилась и ответила «музы» – и грохотали экипажи. Дом высокий, в пять этажей – в Рэде таких не строили – очень ей нравился, и Магрит иногда казалось, что она сидит на вершине башни и ждет рыцаря, как в старых рэдских преданиях. Увы, внизу не бродил ни рыцарь в белом плаще, ни даже этот невыносимый Наклз с его вечной правотой и безжалостно-умными глазами.
«Сгрузил меня как тюк какой-то!»
Из гостиной Зондэр открывался совершенно потрясающий вид. У такого окна Магрит нравилось даже скучать. Но скучать без дела больше, чем три дня, не позволяли природная любознательность и честь революционера. На четвертый день она накинула шаль, заперла входную дверь, с опаской покосилась на чудо техники, называемое лифтом, и все же спустилась по ступенькам. В парадной оставила ключ консьержу и вышла на улицу.
Местоположение дома-башни Магрит представляла только приблизительно, но помнила, с какой стороны из окон Зондэр виднелся кусок реки, а потому дорогу к набережной нашла довольно быстро. После этого поиски дома мага много времени не отняли.
Магрит неторопливо и с некоторой опаской приближалась к отделанному серым камнем особняку. Разумеется, у нее и в мыслях не было заходить. Она собиралась только позвонить в колокольчик и дождаться хозяина снаружи. Рэдка уже почти убедила себя, что никакая страшная женщина на нее сквозь дубовую дверь напасть не сможет, как эта самая дверь вдруг отворилась.
Магрит сама не поняла, что заставило ее остановиться, а потом отступить и спрятаться за тумбой с афишами. Она ведь не собиралась шпионить и вообще ничего плохого делать не хотела.
Рэдка из своего нехитрого укрытия проследила, как Наклз запер дверь на ключ, сунул связку в карман, не глядя по сторонам спустился с крыльца и зашагал куда-то в сторону рыночной площади.
Вот уж в то, что маг решил на ночь глядя прикупить морковки и молока по cниженным ценам, Магрит никогда в жизни не поверила бы. В борьбе здравомыслия и любопытства последнее одержало убедительную победу: вместо того, чтобы окликнуть Наклза, рэдка пошла за ним следом, шагах в тридцати.
Подозрения касательно покупки морковки, разумеется, не подтвердились. Наклз миновал рынок, не останавливаясь ни у одного лотка – он вообще шел так быстро и целеустремленно, что Магрит едва не потеряла его из виду. Ей приходилось едва ли не бежать, чтобы поспеть за широкими шагами мага. Будь он хоть чуточку заинтересован в том, что происходит вокруг, то, конечно, заметил бы свой бездарный «хвост», но Наклз по сторонам не смотрел и не оборачивался. Шел себе куда-то по направлению к окраинам.
За рынком Магрит думала было остановиться, потому что дальше города она не знала, а время приближалось к девяти вечера и без метрики в незнакомом районе девице ходить не следовало, чтобы потом не объяснять жандармам всю чистоту своих намерений. Но рэдка решила, что как-нибудь сумеет выкрутиться, если запомнит примерное положение относительно реки, и все же пошла за магом дальше. Расстояние пришлось сократить, потому что повороты теперь попадались чаще, а улицы стали кривее и уже. Магрит поверить не могла, что маг ее не заметил, но факт оставался фактом: Наклз бодро шагал куда-то вглубь одинаковых улочек и нисколько не обращал внимания на происходящее вокруг.
Маг перешел по мосту канал с мутной водой, вышел на пустынную улицу довольно зловещего вида – Магрит не понравились деревья, скрючившиеся у дороги – прошел несколько домов и нырнул в арку. Рэдка, уже смутно понимая, что дело нечисто, нырнула следом. Когда она оказалась во дворе – бесконечно мрачном месте с четырех сторон окруженном стенами и заваленном мусором – Наклз уже заходил в подъезд. Рыжие волосы мага мелькнули в дверном проеме и тут же утонули в тени за ним. Зеленовато-серая дверь с облупившейся краской захлопнулась.
Магрит поняла, что дальше идти не следует. Ей и без того неимоверно повезло, и испытывать судьбу снова было небезопасно. Во всяком случае, она теперь приблизительно представляла, где живет женщина, к которой ходит маг, – а рэдка не сомневалась, куда Наклз направлялся на ночь глядя. Но вот район ее удивил. Магрит казалось, что подруга мага должна жить в гораздо более приличном месте. Не то чтобы Наклз демонстрировал какие-то аристократические или хуже того барские замашки, но он мало походил на человека, способного отправиться на свидание к женщине, принадлежащей к более низкому социальному слою. Для этого у него не имелось ни романтизма, ни прагматизма самого подлого толку.
Магрит оглядела окна: большая часть не светилась. Она подождала еще минуты две и заметила, как загорелось боковое окошко на последнем этаже. Конечно, из этого еще ничего не следовало, но маг мог быть там. В любом случае, рэдка поняла, что ей более чем пора уходить. Тени становились все синее и гуще, и до наступления ночи оставалось совсем мало времени. Магрит вышла из арки, прочитала прибитую к стене дома табличку «улица Болотная, д. 8», и быстро направилась назад, оглядываясь через плечо. Никто за ней не шел, но рэдке все равно сделалось несколько не по себе, и она искренне обрадовалась, когда оказалась перед залитым светом подъездом дома Мондум.
В квартире, помимо хозяйки, обнаружилась Кейси, корзинка с игристым и конфетами и огромный букет роз, почему-то ярко-синего цвета. На это чудо природы Магрит смотрела с минуту, силясь понять, что происходит. Синие розы казались ей странной вещью, но человек, рискнувший подарить Модум розы – это вообще было что-то невообразимое. Пока рэдка хлопала глазами, Кейси приветливо улыбнулась, а Зондэр извлекла из серванта еще один бокал на тонкой ножке.
– Мы здесь обмываем мои, страшно сказать, тридцать три года, – пояснила она. Магрит смутилась. Она понятия не имела, что у Зондэр День рождения, иначе ни за что бы не явилась с пустыми руками. Вот уж чего, а денег ей Наклз оставил предостаточно. – Присаживайся, присаживайся, – улыбнулась Зондэр. Рэдке показалось, что она находится в необычно приподнятом настроении. А вот Кейси, напротив, когда переставала улыбаться, становилась несколько задумчивой.
– Простите, я не знала…
– Магрит, милая, право же, не стоит. Садись, пожалуйста, угощайся. Это марципан, там шоколад, а что вот это такое, мы пока не поняли, но тоже вкусно.
Магрит присела, аккуратно подняла бокал – из такой тонкой посуды она никогда не пила и все боялась случайно отколоть ему ножку – и с опаской попробовала игристое.
– Пей-пей, оно не отравлено, я специально проверила, – хмыкнула Кейси.
Магрит еще удивилась, зачем проверять на яд такое замечательное вино, но бдительная Мондум быстро налила ей второй бокал.
– Это штрафная порция, – пояснила она. – Применяется к тем, кто пришел последним.
– Последней придет Магда, – со знанием дела заметила Кейси. – Она у нас большой специалист по неписаным законам гостеприимства, и отлично умеет ими пользоваться.
Зондэр прыснула:
– Скажешь еще, Кейси… Они там, наверное, с Ингихильд еще грызутся. Наша богоизбранная все пытается дознаться, куда делся гимназический аттестат и диплом Магды, а Магда называет ей такие дальние дали, что та не вылезает из географических атласов и толковых словарей. Вот это я понимаю – давняя дружба.
– Я ставлю на то, что ее доконает не Магда, а Маэрлинг. Одно его «взлетела кура на насест» на мотив любовной арии Бернардо доведет до исступления даже Заступника. А уж когда к «куре» прибавляют лишнюю букву…
– И вовсе она не лишняя, – загадочно улыбнулась Зондэр. – В ожидании Магды предлагаю поднять бокалы за Маэрлинга и недосягаемо высокое искусство, неожиданно обретшее практическое применение.
– И за падающие с неба синие розы, – совсем уж загадочно довершила Кейси.
– П-падающие с неба? – у Магрит после второго бокала игристого начал слегка заплетаться язык. – Как так?
Зондэр, разрумянившаяся и помолодевшая лет на пять, принялась рассказывать.
За последний месяц обстановка в полку медленно подходила к той точке, за которой по нордэнским мифам начинали звонить колокола, а все живое – спешно гибнуть в братоубийственных воинах. Бикфордов шнур пока незаметно тлел где-то в глубине, до времени погребенный под светским лоском и правилами хорошего тона, но по мрачным глазам сослуживцев Мондум, восприимчивая к настроениям окружающих, понимала, что еще пара внеплановых ревизий и лекций от богоравной Ингихильд – и пиши пропало. Либо гостья с Архипелага случайно упадет с лестницы, либо на ее столе окажется очень много прошений об отставке. Учитывая, сколько стараний приложила Дэм-Вельда для назначения полковника Ингихильд, второе было вероятнее. Мрачную картину скрашивал только Маэрлинг, которого после первой встречи полковник если не побаивалась, то, во всяком случае, остерегалась задевать. Бесы знали, как разрешился вопрос с дуэлью, но Зондэр сильно сомневалась, чтобы они стрелялись. Скорее всего, Витольдг сделал то, чего не делал почти никогда, и нажал на пружины, используя родственные связи. Против Маэрлингов не рискнула бы пойти даже гостья с Архипелага.
Витольд, ставший вдруг вездесущим как ветер, напротив, не упускал возможности позлить нордэну так, чтобы по уставу придраться было не к чему. И вот здесь даже Магда, несколько недолюбливавшая аристократов, отметила изобретательность в очередной раз лишенного наследства виконта. Никто не запрещал ему в свободное время высаживать розы, петь оперные арии по дороге на обед и в приватных разговорах громко и со знанием дела пленяться золотом женских кос, к которым, правда, прилагалось полное отсутствие мозгов и бюста. Вопрос с умом Ингрейны для Зондэр оставался открытым, но вот формами ее небеса и впрямь несколько обделили, так что скрипела зубами новоявленная полковник громко. Однако в прямые конфронтации больше не вступала. Справедливости ради стоило отметить, что и Витольд обходился без совсем уж диких выходок. Видимо, понимал, что папенька папенькой, а Ингрейна второй раз унижения не спустит.
Что не помешало Маэрлингу в один прекрасный день осчастливить свой взвод и взвод лейтенанта Виро весьма проникновенным исполнением популярной любовной арии, некоторые слова которой каким-то образом оказались заменены. Особенно ария понравилась солдатам, большинство из которых даже не предполагали, что «господское» искусство так близко к народу. Ингрейна Ингихильд, по роковому совпадению поднимавшаяся по крыльцу именно в тот момент, когда Витольд трагически выводил «взлетела кура на насест», споткнулась и едва не упала. Обернувшись, она весьма резко осведомилась, какого беса Маэрлинг творит. Маэрлинг не моргнув глазом ответил, что он изливает душу в любовной арии, попутно проводя культурно-просветительскую работу с личным составом.
– Вы уверены, что текст не содержит ошибок? – зашипела Ингрейна.
Маэрлинг только руками развел:
– Понимаете, я счел возможным погрешить против истины. Потому что курва – плохое слово, а ругаться мне нельзя.
– Отец запретил и грозит лишением карманных денег? – усмехнулась Ингихильд. Витольд зло улыбнулся, но с ответом не нашелся. Видимо, Маэрдинг-старший сына уволить не дал, но и отпрыска по головке за такое поведение не погладил.
Дэм-вельдскую красотку невозможностью избавиться от лейтенанта тоже здорово щелкнули по носу, и она стала вести себя сдержанней, даже с Зондэр. А Витольд по-прежнему состоял в полку и работал чем-то вроде барометра общественного мнения, периодически разряжая обстановку.
Самым странным было то, что Зондэр, все предыдущие годы слегка недолюбливавшая Маэрлинга за легкомыслие и привычку прожигать жизнь, а также крайне не одобрявшая подобные методы, теперь испытывала к нему искреннюю благодарность.
Ингрейна Ингихильд, разумеется, сделала все возможное, чтобы в день своего рождения Зондэр ушла домой только в половину девятого вечера и в самом скверном настроении.
– Будто вам есть куда торопиться, – на прощание улыбнулась Ингрейна, поправляя и без того идеальную прическу. – Поздравляю, Зоргенфрей. Мои наилучшие пожелания.
– Желаю вам того же, – не удержалась от прощальной любезности и Зондэр, вылетая из кабинета.
Как ни прискорбно, дэм-вельдская гадина оказалась права: Зондэр особенно не торопилась. Магда и Кейси бы раньше десяти не заявились – такая уж у них была традиция, Дэмонра сидела в Виарэ, а больше ей ждать никого не приходилось. Прочие сослуживцы дежурный торт и букет уже преподнесли. Может, не так уж и плохо сложилось, что Наклз попросил ее временно приютить Магрит. Во всяком случае, пропадал соблазн напиться в одиночестве.
Когда Мондум добралась до квартиры, рэдки там не оказалось. Желание оприходовать стоящий в серванте коньяк стало нестерпимым. Зондэр, как женщина умная, знала, что так проблемы не решаются, видела множество печальных доказательств данного тезиса и все такое прочее, но толку от этого было мало. Она уже распахнула стеклянные створки, как вдруг краем глаза увидела какую-то тень, медленно плывущую по полу.
Дальше Мондум долго моргала глазами и соображала, точно ли сегодня в офицерской столовой не подавали супа с какими-нибудь очень сомнительными грибами. Однако факт оставался фактом: мимо окон ее гостиной проплыла здоровенная корзина синих роз. Корзина медленно курсировала мимо трех окон, от стены до стены, и возвращалась обратно.
Мондум закрыла сервант, убрала выхваченный в панике пистолет, задумалась, а потом все же распахнула створки центрального окна. Корзина услужливо зависла прямо перед ней, слегка раскачиваясь на толстой веревке. Среди синих, как осеннее небо роз соблазнительно поблескивала золотой этикеткой бутылка игристого. Довершала приятную картину поздравительная открытка.
Мондум осторожно взяла дивное диво в руки – натяжение веревки тут же ослабло – и поставила его на подоконник. А потом резко высунулась в окно и поглядела наверх. На фоне уже почти темного неба мелькнули чьи-то кудри. Послышался скрип черепицы и глухой удар. Весенние небеса внятно ругнулись голосом Витольда Маэрлинга, а потом веревка упала Мондум в руки. С крыши не доносилось больше ни звука.
Зондэр отставила корзину на пол и прислушалась. Тишина.
– Это было приглашение. Честное слово, – заверила она вечерние небеса.
Небеса, как небесам и положено, молчали.
– Если решите распить, квартира двадцать два.
Маэрлинг на крыше – если это действительно устроил Маэрлинг – продолжал отмалчиваться. Но Зондэр не слишком беспокоилась: если неожиданный даритель не удосужился отрастить крыльев, спускаться ему бы пришлось через чердак. А уж она бы увидела, кто прошел по лестничной площадке. Мондум приоткрыла входную дверь, чтобы слышать, что творится снаружи, и принялась запихивать розы в вазу с водой. Роз оказалось тридцать три, так что охапка вышла солидная. В корзине под цветами нашлись конфеты.
«Маэрлинг. Великий сердцеед и знаток женщин», – мысленно оценила подарок Мондум. На лестнице по-прежнему висела тишина. Зондэр даже посетила мысль самой подняться на чердак и пригласить нахала в гости, но по здравом размышлении она решила этого не делать. Раз уж Витольд решил сохранить инкогнито, его право. Ей было только по-женски любопытно, ошиблась она в предположении относительно личности дарителя или нет. Она не знала больше ни одного человека, способного на подобную выходку.
Минут через двадцать явилась Кейси, при виде букета пришедшая в неописуемый восторг. Сначала она долго допытывалась, где Зондэр отхватила поклонника с таким замечательным вкусом и под какую кровать его спрятала от подруги юности. Потом, услышав историю, отправилась штурмовать чердак в гордом одиночестве. Чердак каким-то мистическим образом оказался пуст. Правда, на дощатом полу нашелся пепел и недокуренная сигара элитной марки. В принципе, «Северную корону» мог курить кто угодно, но, по мнению Кейси, вина Маэрлинга презюмировалась. Оставался вопрос, куда виконт мог деться. Ну не музы же из соседней квартиры его унесли. Кейси, впрочем, допускала и такой вариант. Она даже не поленилась сходить к художникам, якобы за штопором, проявила неподдельный интерес к современной живописи, нашла штопор, двух поклонников, трех муз, но Маэрлинга так и не обнаружила. Кейси вернулась, а спустя еще пару минут подошла и Магрит. Последней, традиционно, явилась Магда с «чернилами», и начались чудеса.
Утро встретило Зондэр более чем неприветливо.
– Убей ты к бесам эту кошку, она слишком громко топает, – не открывая глаз, проворчала Магда с дивана, едва Мондум оказалась на пороге.
Кошки у Зондэр не было никогда в жизни, но всю серьезность положения нордэна осознала. Магда вполне могла кинуть в невидимую кошку материальным стулом.
– Уже убила, выпотрошила и сейчас как раз зажарю, – в точности воспроизвела Мондум то, что в таких случаях говорила Дэмонра. Магда, получив привычный ответ, мигом успокоилась, сладко обняла подушку и снова заснула. Зондэр прокралась мимо и двинулась на запах кофе, доносящийся из-за закрытой двери кухни.
Кейси и Магрит, в отличие от Магды, никакой инфернальной фауны не видели. Они дружно пили кофе, и на лицах обеих застыло выражение неизбывной печали.
– Да говорю же, какая-то странная улица. То ли Дождливая, то ли Мокрая, то ли Туманная…, – меланхолично перечисляла Магрит.
– Да нет по эту сторону Моэрэн таких улиц, – возражала Кейси. – Может, это где-то за Литейным? Зондэр, доброе утро, если это так можно назвать. Ты когда-нибудь слышала об улице Мокрой?
– Нет. А что такое?
– Да наш загадочный друг, оказывается, ходит по еще более загадочному адресу.
«Дождливая», «Мокрая»… В голове Мондум быстро пронеслось несколько ассоциаций.
– Болотная? – тихо уточнила она, чувствуя, как малоприятное утро становится совсем уж отвратительным.
– Точно! Болотная, дом восемь! – обрадовалась Магрит.
Кейси подозрительно глянула на Мондум:
– Ты побледнела. Скажи мне, что там дорогой публичный дом, где всех девиц врачи проверяют раз в неделю, и я успокоюсь.
– Кажется, там раньше жила Фарессэ.
Чашка Кейси упала на стол, а оттуда – на пол. Мондум смотрела на белые осколки фарфора в темной луже, пытаясь понять, что все это может значить.
– Кто такая Фарессэ? – напомнила о своем существовании Магрит.
– Абигайл Фарессэ, – с тщательно скрываемой ненавистью пояснила Кейси. – Бывшая знакомая Наклза. Весьма… весьма практичная дама.
Зондэр показалось, что Магрит собиралась спросить что-то еще, но рэдка только хлопнула ртом, как выброшенная на берег рыба, и промолчала.
– Ты считаешь, она могла вернуться через четыре года? – медленно поинтересовалась Кейси, глядя мимо. Нордэна присела и стала собирать осколки чашки в салфетку. Магрит кинулась ей помогать, но, конечно, больше мешала. – Боги мои, четыре года, – повторила Кейси. – Это же невозможно.
С тем, что Фарессэ не могла вернуться, Зондэр готова была согласиться. Но вот причину невозможности этого события она видела вовсе не в прошедших четырех годах.
– Успокойся, Кейси, и держи себя в руках. Тебе из «Времени Вьюги» следовало бы знать, что никому не дано возвращаться. Никому, никуда и ниоткуда.
Кейси недобро прищурилась:
– Вот и проверим, не врет ли родной героический эпос. Болотная, восемь, значит. Славно, славно…
4
Дэмонра никогда не имела склонности подозревать людей во лжи. Причем, как она сама прекрасно понимала, шло это вовсе не от прекраснодушия, а лишь от безразличия к делам окружающих, которое, разумеется, не делало ей чести. Так или иначе, ее обычно не беспокоило, врали ей или нет. Важную информацию нордэна могла перепроверить, а в остальном желающие рассказывать сказки могли делать это спокойно. Может быть, именно поэтому жизнь Дэмонры сложилась так, что близкие люди редко утруждали себя лгать ей по-крупному. Даже Наклз – виртуоз невинного вранья – и тот на не нравящиеся ему вопросы обычно махал рукой и говорил: «Расскажу потом». Иногда даже потом рассказывал. И, наверное, именно поэтому вранье Рейнгольда она почуяла с ходу.
Глупее, чем предположить, что ее непогрешимый юрист подцепил что-то не совсем приличное и лечится тайком, было бы только написать потенциальной свекрови письмо с расспросами о врожденных болячках Рейнгольда. Хотя последний вариант Дэмонра долго обдумывала, но потом все же решила, что ей легче будет заставить сознаться Рейнгольда – пусть даже угрозами, скандалами и побоями – чем объяснить его благородной матушке, что залетная нордэна вовсе не претендует на состояние ее драгоценного сыночка и не хочет сжить его со свету.
О том, чтобы расспрашивать Рейнгольда «аккуратно», и речи не шло. Относительно своего умения идти обходными путями и ненавязчиво выведывать информацию Дэмонра не заблуждалась: если над ними подтрунивал даже не склонный к веселью Наклз, скорее всего, дело обстояло действительно плохо. Маг еще в самом начале их знакомства аккуратно заметил, что из представителей народа, в катехизисе которого прямо написано, что к победе ведут только прямые пути, редко выходят хорошие дипломаты. И, по своему обыкновению, оказался абсолютно прав. Ну а количества наивности, достаточного, чтобы поверить, будто она сумеет невзначай выведать что-то у блестящего адвоката, у нордэны не имелось даже в юности. Поскольку Рейнгольд недвусмысленно дал понять, что не намерен обсуждать состояние своего здоровья, Дэмонре оставалось только ждать и наблюдать. Это она и сделала.
