Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 95 страниц)
Зондэр вздохнула и потерла виски.
– Тебе это не показалось странным? В темницу можно угодить и из-за меньших подозрений. А уж там допрашивают не под граммофон и бокал красного вина.
– Не показалось. Смотри на вещи трезво, Зондэр. Нас не арестуют, пока мы не выкинем какой-нибудь воистину великолепной глупости. Не потому, что нас любят и уж, конечно, не потому, что мир исполнен справедливости и за добрые дела не наказывают. Все столь же просто, сколь и мерзко. У каждого, знаешь ли, есть – такое современное словечко – социальная роль. Ну, там любимая… министра финансов – поставщик информации для банкиров. Или школьный учитель нравственного закона – поставщик идеалистов для будущей войны. Ну, вот и мы с тобой тоже исполняем полезную социальную роль.
– Любимые кесарские шавки?
– Гончие. Но это уже детали. Угадала. К счастью, мы не левретки, так что лизать руки хозяина нам совершенно не обязательно. А вот лаять придется в строго заданном направлении.
Зондэр мрачно молчала, созерцая стекло и мутно проступающий по ту сторону лес. Метель стихла и в небе плыла белая огромная луна. Колеса поезда мерно стучали, нагоняя сон. Нордэна отвела взгляд и сообщила не Дэмонре, а белой скатерти на столе:
– Я уволюсь после этой кампании. Жизнь, конечно, заново уже не начнешь, но это не повод оставаться.
– Это непрактично. Еще пара лет, и ты – полковник.
– Еще пара лет – я и покойник, Дэм. Живой такой покойник. Без семьи, без детей, без перспектив, зато с солидным пенсионом. Как твой любимый Наклз. Меня тошнит при мысли о такой старости.
Дэмонра поморщилась:
– Я бы на твоем месте молилась, чтобы поджидающая нас старость была именно такой. Мне кажется, она будет значительно более веселой, вот только нам от этого совсем не будет весело.
– А мне уже не особенно весело.
– Разговор беспредметен. Хорошо, когда все будет подходить к логическому завершению, сымитируем тебе какое-нибудь серьезное ранение, выдадим медальку и можешь отправляться на все четыре стороны.
Зондэр тяжело вздохнула:
– Мы вернулись к тому, с чего начали. «На все четыре стороны» – это куда? Учитывая, каким именно способом мы «смотрели мир» последние десять с лишним лет, про четыре стороны ты, Дэм, лучше забудь. Нам остается только север. Вечно закатывающая истерики Нейратез, подбирающиеся Гремящие моря и апельсины в тепличках. В классических трагедиях такое, кажется, называется «заслуженным финалом», нет?
– Нет, Зондэр, и не мечтай. Если я что-то помню с гимназии, в классических трагедиях герои совершали преступления ужасные, но в какой-то мере все же красивые. Они проливали моря крови, мстя за честь семьи, или сжигали дотла города во имя любви. Заметь, никаких денег там и близко не упоминалось. И врагов там, кажется мне, убивали за то, что они враги, а не за то, что они попали в «отбраковку» по методологии Кальберта или не угодили эстетическим идеалам императора Гильдерберта. То, что останется после нас – декрет о проститутках, исправительные лагеря, «тест на лояльность», система усовершенствования канализации – не предмет трагедии, Зондэр. Так что существует вариативность концовки. И давай уже спать. Утром будем в Тальде.
3
Эйрани рассыпалась в извинениях удивительно мило. Она, о ужас, сегодня как назло отпустила горничную! Кто бы мог подумать, она не рассчитывала принимать гостя… Но очень надеется, что Наклз не станет возражать, если она поухаживает за ним самостоятельно. У нее найдется отличное вино, а также бездна внимания и понимания.
Маг пропустил большую часть ее монолога мимо ушей. У Эйрани было на редкость приятное контральто, которое отчасти окупало всю произнесенную чушь. Хотя было бы значительно лучше, если бы она проговорила вслух таблицу умножения или какой-нибудь кулинарный рецепт.
Наклза все так же мило поставили перед фактом, что он предпочитает красное вино. Маг, наученный долгим знакомством с нордэнами, предпочитал чай, но вежливо не стал спорить. Он был уверен, что еще через полчаса его поставят перед фактом, что он предпочитает брюнеток.
– Вас пытались ограбить! – продолжала щебетать Эйрани, позвякивая бокалами. – В столице! В самом центре. Ужас какой…
«Нет, ну что вы, это определенно выглядело как покушение на мою добродетель», – лениво подумал Наклз, оглядывая комнату. Освещение было предельно тусклым, но канделябры Карвэн расставила стратегически правильным образом. В уютном полумраке пышно тонула широкая кушетка с обилием шелковых подушек медного и терракотового цвета. Чуть поодаль призывно поблескивал роскошный хрустальный сервиз, над которым Эйрани в настоящий момент колдовала, разливая темное вино в тонкие бокалы с золотой гравировкой. А разгоравшиеся в камине дрова бросали теплые отблески на шкуру какого-то предельно пушистого и экзотического зверя, крайне эффектно брошенную на пол. Наклза столь совершенная и функциональная подборка декораций заставляла вспомнить то ли о театре, то ли о дорогом борделе. Маг шарил взглядом по стенам и темным углам. Его интересовало исключительно наличие зеркал. По счастью, для разговора младшая Карвэн в собеседнике нисколько не нуждалась, а потому продолжала изливать на Наклза бездны внимания и понимания.
– Ах, я, признаться, так испугалась за вас. Какие страшные времена пришли. Раньше было иначе. Вот я помню…
Судя по тому, что помнила Эйрани, они с ней выросли в разных мирах. Либо лет ей было значительно больше, чем Наклз просто мог себе представить, и она все-таки застала легендарный золотой век, когда трава была зеленее, люди – добрее, а преступность существовала только для того, чтобы почтенным отцам семейств утром было интересно читать газетные сводки.
– Это, наверное, были какие-то очень важные бумаги? – такт Эйрани и ее умение идти обходными путями поражали воображение. Наклз окончательно перестал подозревать происки аэрдисовской разведки. Императорская служба вербовала шпионов очень избирательно и просто так денег не платила.
– Да, важные, – подтвердил Наклз, принимая условия игры. – Я чрезвычайно благодарен вам, госпожа Карвэн…
– Эйрани. И позвольте называть вас Найджелом.
Наклза можно было называть хоть Найджелом, хоть Грегором, хоть кесарем калладским – правды там было бы одинаково.
– Эйрани, – легко согласился маг. – Ваше мужество спасло много жизней.
Красавица улыбнулась, поглядывая на Наклза из-под ресниц.
– И вы потрясающе хорошо стреляете, – не удержавшись, навесил он. – Наверное, это семейное?
Эйрани с большим энтузиазмом стала рассказывать об их с Магдой фамильных талантах. Наклз слушал в пол-уха. Он вытащил из-под одежды бумаги и, не разворачивая их, направился к наконец-то обнаруженному на стене зеркалу в тяжелой раме. Маг ни минуты не сомневался, что оно должно найтись. Эйрани определенно относилась к тому типу людей, которые чаще смотрят в зеркало, чем в окно. Не требовалось выдающегося умения читать в душах, чтобы это понять.
– Что вы делаете, Найджел?
Наклз делал то, от чего сообщник Карвэн во Мгле сошел бы с ума от злости.
– Эйрани, у меня плохое зрение, – в меру своих скромных умений промурлыкал маг, поднося к гладкому стеклу предусмотрительно подхваченный со столика подсвечник. Мурлыканье вышло несколько металлическим. – А так света в два раза больше.
Наклз стоял к зеркалу почти вплотную. Он развернул документы и начал читать. Как и следовало ожидать, Дэмонра продемонстрировала нордэнское чувство юмора, на взгляд Наклза излишне специфичное. Маг держал в руках «Список калладских подонков и ублюдков, расширенный и дополненный, 8-ое издание под редакцией полковника Ингрейны Дэмонры». Сомнительной чести быть занесенными в данный перечень удостоились люди самых разных общественных слоев, но лидирующую позицию, вне всякого сомнения, занимали члены совета промышленников. Эйвон Сайрус гордо возглавлял первую колонку. Вторая, по-видимому, представляла собою оценочную характеристику. Во всяком случае, Наклз так подумал, потому что двух слов из трех он не знал. Третье было «демагог».
Умелец, благодаря поддержке которого Карвэн снесла полчерепа воришке, постарался совершенно зря. Но он едва ли узнал бы об этом, поскольку прочитать письмо из Мглы становилось возможным, только оказавшись у Наклза за плечом. А это была зона прямого отражения зеркала, да еще и точка, совсем близкая к поверхности стекла. Маги, конечно, в массе своей имели солидные проблемы с рассудком, но даже того, что от него оставалось, хватило бы, чтобы напрочь отмести саму мысль о подобном эксперименте.
Довольный своей в общем-то примитивной, но действенной выдумкой, Наклз снова аккуратно сложил листы, а затем с самым серьезным выражением лица отправился к камину и стал их жечь. Эйрани, не знающая о таких тонкостях работы во Мгле, как неприятности с зеркалами, довольно улыбнулась. Дама определенно полагала, что справилась с возложенными на нее обязанностями как нельзя лучше, у мага же и в мыслях не было ее разочаровывать.
Наклз для верности поворошил кочергой оставшийся от двух листков невесомый пепел и развалился на кушетке. Можно было со спокойной совестью засыпать. Карвэн меньше всего на свете была похожа на потенциальную убийцу. К тому же, наличие трупа мужского полу в доме красавицы могло очень дурно сказаться на ее дальнейших светских успехах.
– Это было очень секретно? – прошептала Эйрани, присаживаясь рядом. Значительно ближе, чем того требовали светские приличия. В воздухе запахло приморской весной.
– И очень опасно, – не открывая глаз, заверил ее маг.
– Какая отвага, – героически продолжала мурлыкать Эйрани. Не раскалывайся у Наклза голова, он, наверное, даже оценил бы ее старания – все-таки более красивую женщину нужно было еще поискать. Пока маг думал, что ему делать и делать ли хоть что-нибудь, предприимчивая красавица перешла к активным действиям. Далеко выходящим за границы скромного и разумного поведения, рекомендуемого всем калладским незамужним дамам. Сообразив, что объяснять про головную боль в данной ситуации будет совершенно неуместно, Наклз вывернулся, перехватил ручки прелестницы, притянул ее к себе – что не встретило у нее ни малейшего сопротивления – и тихо уточнил:
– А за это вам тоже заплатили? Или хотя бы скажите мне расценки, нужной суммы у меня с собой гарантированно нет, но я расписку напишу.
Медовые глаза Эйрани, в свете свечей – почти золотые, расширились, но тут же сузились в щелки. В золотистой глубине отражался огонь. Она не стала хлопать ресницами, деланно удивляться или пытаться оправдываться. Наклз с удивлением сообразил, что эта дама хорошеет до просто невозможной степени, когда перестает изображать из себя глупую куклу.
– Нет, – Эйрани невозмутимо продолжила разбираться с крючками на мундире Наклза, с вызовом глядя ему в лицо. – Вот за такие вещи мне никто и никогда не платит. И те, кто заплатил за остальное представление, в том числе. С вас я тоже ничего не возьму, кроме одного обещания.
– Это какого же? – прищурился маг. – Как порядочный человек, я обязан предупредить, что жениться не намерен.
Эйрани засмеялась низким, чарующим смехом:
– Да не бойтесь так, жениться не придется. Мужа я себе найду богатого, глупого и влюбленного. Размеры вашего состояния мне неизвестны, но по оставшимся двум пунктам вы мне гарантированно не подходите. Все значительно проще, – она закончила с крючками Наклза и принялась за собственное платье. – Я делаю вам подарок. Ценность этого подарка вы осознаете несколько позже. И, если найдете его достаточно ценным, отплатите мне тем же, когда придет срок.
– Если я найду, что это был очень плохой подарок, вы меня не переживете, Эйрани, вы знаете? – мягко полюбопытствовал маг. Наклз редко опускался до угроз. Но в определенных ситуациях он предпочитал дать исчерпывающие пояснения.
– Знаю, разумеется. А теперь перестаньте делать такое умное лицо. Оно меня бесовски смущает и лишает веры в себя.
Наклз усмехнулся:
– Какое есть.
– Ладно, я поняла, доминирование интеллекта над здравым смыслом. Случай тяжелый и запущенный, – Эйрани весьма пикантным образом выбралась из корсета. Нижнее платье из белого шелка больше демонстрировало, чем скрывало. Собственно, вопрос, зачем она при таких формах вообще носила корсет, для Наклза остался открытым. Но для понимания в мире существовала математика, у женщин же явно было какое-то другое предназначение. – Свечи оставить?
– Как угодно. И зеркало занавесить, – добавил маг. Никакого резона в этом действии не было, но, как подозревал Наклз, в происходящем на данный момент вообще было скорбно мало толку.
Эйрани выполнила просьбу, использовав для этой цели плащ гостя, а потом стала по одной задувать свечи.
– «И вашим, и нашим – все вместе попляшем», – как говорил мой дед. Вы не любите зеркала. А я не люблю, когда на меня смотрят, как на пособие по занимательной психологии. Стало быть, вам про меня очень много плохого рассказывали, не так ли? – промурлыкала Эйрани. – С удовольствием подтверждаю, что все это – чистая правда. Желаете проверить лично?
– В некоторых вопросах эмпирический путь бывает наилучшим из возможных, – кивнул Наклз.
Эйрани снова тихо рассмеялась:
– Я поняла. Сделайте милость, помолчите. Мне, не скрою, хотелось сегодня прикоснуться к чему-то умному и полному тайн, но еще пара таких ремарок, и этим умным и полным тайн будет толковый словарь. Я как-то рассчитывала на менее высокодуховное времяпрепровождение. Убийца и блудница вместе читают душеспасительные книги только в романах…
– Эйрани, повесить на меня обвинение в убийстве не легче, чем привлечь вас за проституцию.
– Вот именно. Все дело, как говорится, в масштабе.
4
Последние три дня перед отъездом прошли как в каком-то мутном сне.
Лет до двадцати Эрвин имел обыкновение вести дневник, записывая там события и впечатления, но потом у него появились чрезвычайно веские причины расстаться с этой привычкой. По дневнику «кровососа» можно было бросить в тюрьму любого упоминающегося там человека, если не как прямого пособника злобной бестии, то хотя бы как сочувствующего и, следовательно, недостаточно морально стойкого, чтобы быть калладцем. Но коренные жители кесарии в этом плане еще могли сойти за образчик гуманизма. В религиозной Рэде за «вампиризм» и пособничество «вампирам» добрые люди до сих пор могли нашпиговать осиновыми колами или забить камнями. Эрвин очень хорошо понимал, что делал, когда удирал из родной страны, оставляя там престарелых родителей и невесту.
С толстой тетрадкой в переплете пришлось распрощаться примерно тогда же, а вот привычка по вечерам перебирать в памяти события прошедшего дня сохранилась.
Три дня назад он первым делом бросился искать Дэмонру и передавать ей розу и привет от Винтергольдов, понятия не имея, что это может значить, однако ничего хорошего справедливо не ожидая. Получив привет и цветок, нордэна как-то невесело хмыкнула, но сообщила Эрвину, что никуда без ужина его не отпустит. Мотивировала она свой поступок тем, что офицерам ее полка не пристало бегать на посылках у какой-то шпионствующей камарильи. Пока лейтенант без особенного аппетита разбирался с шедевром кулинарного искусства Гребера – Эрвин подозревал, что до момента, пока его не тушили три часа, «это» было кроликом – в дом ввалилась Магда Карвэн. Она со свойственными ей учтивостью и предупредительностью настояла на том, чтобы лейтенанту положили добавку. «А то будет тощий, что твой Наклз» – резюмировала Магда свой приступ человеколюбия. Дэмонра, видимо, хотела, чтобы Наклз остался уникальным, а потому перед Эрвином возникла еще одна тарелка и крайне сомнительные перспективы ухода домой. Дамы тем временем расположились в креслах неподалеку, Гребер притащил печатную машинку, видевшую, наверное, еще закат прошлого столетия, прозрачный графин, который вряд ли содержал в себе воду, и пошла потеха.
– Эрвин, а как будет «курва» по-рэдски? – невинно полюбопытствовала Магда. Дэмонра замерла над печатной машинкой в позе пианиста-виртуоза.
Лейтенант чуть не поперхнулся.
– Так и будет, – любезно заверил он.
– Говорила я тебе, Магда, курва – слово интернациональное. Объединяет нас с Рэдой, Виарэ, Тальдой и, страшно сказать, самим Аэрдис, – довольно сообщила Дэмонра, стуча по клавишам. – Итого, Маделина Виссариа – шпионка, курва и…
– И б…! – радостно подсказала Магда.
– Не пойдет, смысл тот же, – покачала головой Дэмонра. – Пусть будет шпионка, курва и просто дура. Для женщины, работающей в министерстве просвещения, я считаю, набор неплохой. Едем дальше. Альберт Вильденсберг.
– Ну, во-первых, он рогоносец, но этим-то он Каллад не вредит, – задумчиво протянула Магда. – Ну, раз рогатый, стало быть, козел. Или баран.
– Так и зафиксируем. Весьма созвучно с титулом, которого он домогается. Итого, баран, казнокрад и лизоблюд.
Магда предложила еще несколько авторских вариантов. Эрвин к своему удивлению понял, что три слова оказались ему принципиально незнакомы. И это после шести лет калладской армии. Мир, воистину, был непостижим.
Весь вечер Дэмонра старательно печатала какой-то список. Клавиши старой машинки громко жаловались на жизнь, сопровождая это отчаянным клацаньем. Периодически нордэна лениво советовалась с развалившейся в кресле неподалеку Магдой. Та, не морщась, уничтожала запасы Греберова «лекарства от сердца» и не менее лениво давала советы. Консультативная помощь выражалась в словцах такой степени грубости, что Эрвину периодически хотелось провалиться сквозь пол. До этого дня он наивно полагал, что в морхэнн для него тайн нет. Магда в клочья порвала эту иллюзию.
По завершении работы весьма довольные нордэны вручили Эрвину два листка и посоветовали тыкнуть в них носом Винтергольда-младшего, если последний еще хоть раз попытается помотать ему нервы. Себе они оставили еще два. Лейтенант с большим трудом представлял, как список, состоящий из грубейшей площадной брани чуть менее чем полностью, поможет ему избавиться от представителя «золотой молодежи», но решил поверить начальству на слово. Между всякими емкими и непечатными выражениями все же проскальзывали «шпионы» с «пособниками террористов».
Домой он вернулся далеко за полночь и сразу завалился спасть. Весь следующий день паковал вещи, делал необходимые покупки и вспоминал, что же такое важное он забыл. К ночи вспомнил, что задолжал теплый платок даме по имени Марита. А иметь долги Эрвин терпеть не мог, поэтому следующим утром, едва пробило восемь, он взял остатки своего жалования и пошел улаживать это досадное недоразумение. На соседней улице находился небольшой магазинчик, где торговали предметами дамской одежды. Эрвин в данной одежде, а также в моде и вопросах «к лицу – не к лицу» не понимал ничего. Поэтому он честно изложил продавщице все, что мог вспомнить, умолчав только о профессии Мариты. Дальше ему был нанесен второй сокрушительный удар за два дня. Оказывается, салатовый, хвойный, изумрудный, бутылочный и травяной были разными цветами. Лейтенант в унынии созерцал пять минимально отличавшихся друг от друга кусков шерсти, которые в его понимании были просто «зелеными», и изумлялся глубине своего невежества. Добросердечная продавщица тем временем попыталась рассказать и без того озадаченному клиенту о последней моде и какой-то особой горной козе с шерстью мягкой будто волосы младенца. Тут Эрвин окончательно понял, как плохи его дела, кивнул на платок, который показался ему наименее марким, расплатился и дезертировал из страшного места, унося с собой добычу.
Найти «Зеленую Лампу» было не так уж сложно. Лейтенант Маэрлинг услугами борделей вряд ли пользовался, но почему-то всегда был в курсе, где они располагались. Даже в городах, в которых бывал впервые в жизни. Видимо, у него имелось что-то вроде чутья. Знаниями своими Маэрлинг всегда охотно делился с друзьями, так что приблизительным адресом дома терпимости Эрвин разжился легко, в качестве бонуса получив совет все-таки пойти в «Дыхание розы». Попытка попасть в «Зеленую Лампу» днем определенно не была самым умным из всех возможных поступков, но времени в запасе уже не оставалось. Сначала Эрвин очень долго и занудно объяснял вышибале, что он не шпик и не налоговый инспектор. Потом примерно столько же объяснял заспанной «маман», что он не извращенец, опять-таки не налоговый инспектор, и что любая другая пышная девушка ему не подойдет. Стоявшая рядом брюнетка с цветком в волосах – изумрудного, как Эрвин теперь знал, цвета – пообещала, что ради него ее будут звать как угодно, но лейтенанта такой расклад не устраивал. Наконец, маман, скрестив руки на груди, заявила, что ее «девочки», во-первых, все как одна здоровы, и не воруют – во-вторых, так что гость может смело идти к бесам и жаловаться им, ежели его что не устроило. К счастью, на шум выползло несколько «девочек», среди которых была и Марита. Окончательно издерганный Эрвин пообещал заплатить двойную ставку за неурочное время, лишь бы их оставили в покое. Марита пробормотала что-то очень диалектное, чего лейтенант совсем не понял, и потащила его куда-то вглубь помещения. За увешанной оберегами дверью оказался узкий обшарпанный коридор. Марита деловито миновала большую часть, свернула, распахнула створки и пропустила Эрвина в помещение, которое даже он бы иначе, чем конурой, не назвал. В комнатушке была кровать, помятая, но, вроде бы чистая, большое зеркало с отбитым уголком в простой раме, и еще ровно столько свободного места между стеной и постелью, чтобы там поместилось два человека.
Марита закрыла дверцу и довольно улыбнулась:
– Пришел-таки, красавец. Не думала вот, что придешь. Такие как ты к нам не захаживают. Приглянулась тебе Марита?
Эрвин потрясенно шарил взглядом по комнате. Не то чтобы жизнь обошлась с ним очень мягко, но он все равно смутно представлял себе, как человеческое существо может жить в таких условиях. Тем более – женщина.
– В первый раз в дешевом борделе что ли? Успокойся, вшей тут нету. Нас инспекция каждые две недели трясет. Знаешь ли, не охота пойти в тюрьму за «дисперсию против боеспособного населения», оно теперь так называется.
– Диверсия, – отстраненно поправил Эрвин. – Дисперсия – это когда белый свет, проходя через призму, разлагается на все цвета радуги. Или еще, – лейтенант осекся. Он нес явную чушь и сам это прекрасно понимал. Для Мариты не имело никакого значения, чем диверсия отличалась от дисперсии, и почему в небе можно увидеть радугу. – Я… я вообще-то пришел вам кое-что вернуть, Марита. Вот, возьмите, пожалуйста, – Эрвин протянул женщине сверток, перевязанный лентой.
Марита удивилась, но сверток приняла, развернула и ахнула.
– Красивый какой!
– Спасибо вам, – поблагодарил обрадованную женщину лейтенант и с некоторой опаской устроился на краешке кровати. Марита, накинув платок на плечи, довольно вертелась перед зеркалом. Не самый дорогой кусок зеленой шерсти отчего-то представлялся ей диковинкой.
«Я сплю, и мне снится страшный сон. Это какой-то другой город. Это не может быть сердцем кесарии. Это… это ад».
Отражение кривлялось Эрвину из мутноватого зеркала с паутиной трещин в нижнем углу.
– Извините, Марита, я пойду.
– Как? Уже?
– Я заплачу. Извините меня.
Марита уперла руки в бока.
– Ничего не понимаю. Странный ты какой-то. Ты что, думаешь, я не знаю, как оно передается? Не боись. Все можно устроить без лишних проблем.
– Вы не поняли. Я… тороплюсь. Понимаете, я должен ехать вечером. Я просто заходил отдать платок.
Женщина глубоко вздохнула, уселась на кровать рядом с Эрвином и уточнила:
– Так правда, что говорят? Что в Рэду снова едут? За… яблоками.
На «яблоках» Эрвина ощутимо передернуло. А еще он сообразил, что выражение «поехать в Рэду за яблоками» употребляют только коренные рэдцы. Калладцы о своих боевых подвигах говорили иначе и в гораздо более героическом ключе. Но даже самый ярый местный диссидент сказал бы «поехать в Рэду фонари проверять». Яблоки были чем-то уж очень рэдским и национальным.
– Вы откуда, Марита? Я из Мильвы.
– Я из Вели. Почти соседи.
– Я там шесть лет не был.
– А я – все десять. Как уехала в пятнадцать на годик-другой деньжат заработать, так и с концами.
– Да, Марита. За яблоками едем, – Эрвин не был уверен, что хочет услышать историю этой женщины. История, вероятно, мало отличалась от тысяч таких же историй. На сотню рэдок в замужние дамы или хотя бы в более-менее обеспеченные куртизанки выбивалась в лучшем случае одна. Все это знали и никого это знание не останавливало.
Марита не стала спрашивать, почему он едет, не стала укоризненно качать головой или милосердно уверять, что все понимает.
– Ясно. Ну, тогда ты уж под пули-то не лезь.
Эрвин запустил пальцы в волосы. Он совершенно не представлял, что тут можно ответить.
– Ты чего? Я зря спросила. Ты это, позабудь. Наверное, не поверишь, но к нам иногда приходят просто поговорить. Хочешь, расскажи мне что-нибудь? Нам, бабам, от этого всегда легчает. Или… слушай, по тебе видать, ты хороший парень. Хочешь, я тебе песню спою? На тебе ж лица нет.
На том, что отражало зеркало, лица действительно не было. Но от того, что Марита, выглядящая на все сорок в свои двадцать пять, спела бы песню, которую ему в детстве пела мать, лучше бы никому не стало.
– Марита, давайте мы с вами договоримся. Я вернусь и зайду к вам. Дорогу я уже знаю. Будет все хорошо – споете мне песню.
Назад из борделя Эрвин шел, как в тумане. Дома его ждало почти чудо: мадам Тирье, убедившаяся, что ее жилец – не поганая нелюдь и даже не беспринципный охотник за приданым, а заодно едет воевать в составе святого кесарского воинства, расщедрилась на прощальный ужин за свой счет. На собственный манер эта дама была ревностной патриоткой. Эрвина встретил стол, накрытый кипенно-белой скатертью, непривычно большая порция мяса, игриво поблескивающая бутыль драгоценной наливки и сама мадам в розовом чепце. В ее тени скромно держалась Анна.
– В эти тяжелые дни, когда каждый мужчина должен встать грудью на защиту нашей Родины, – механически, как по заученному изрекла девушка, – долг каждой доброй калладки, – Анна зашлась в приступе кашля, не договорив. Эрвин же понял, что на сегодня с него определенно достаточно. Пока он соображал, как сказать нечто не очень грубое, но дающее исчерпывающее представление о его отношении к тяжелым дням и защите огромной кесарии от крохотной Рэды, Анна исчезла в своей комнате.
– Долг каждой калладки – привечать героя, – закончила за нее Тирье, кажется, нисколько не смущенная. – Изволите поужинать с нами?
Отказаться – значило завести себе врага на всю жизнь. На саму Тирье Эрвину было глубоко наплевать, но вот Анну было жалко.
– Благодарю вас, вы необыкновенно добры. И очень патриотичны.
– Я верная слуга кесаря, – заверила его Тирье, не уловившая иронии.
«А я – поганый рэдский кровосос, нелюдь, негражданин и по совместительству почетный представитель святого кесарского воинства. Скверно же идут дела у означенного воинства», – зло подумал Эрвин и сам удивился своей злости.
Мясо было вкусным – уж что-что, а готовить Тирье умела даже лучше, чем цепляться к людям. Отвертеться от наливки лейтенанту удалось только после того, как он пересказал сотрапезнице половину уложения о наказаниях калладской армии, кое-что присочинив от себя. Тирье сдалась и выпила за грядущую победу кесари в гордом одиночестве, а Эрвину отлила во флягу, взяв с него слово, что и он выпьет за то же, как только обстоятельства позволят. Лейтенант рассыпался в благодарностях, предложил еще три велеречивых тоста в духе великой кесарии и окончательно споил правоверную калладку с чисто виарским носом и разрезом глаз. Тирье мирно дремала на столе и выглядела почти идиллически. До поезда лейтенанту оставалось два часа времени. И одно неулаженное дело.
Анна сидела в самой большой комнате мезонина, кутаясь в шаль, и смотрела на Эрвина совершенно измученными глазами.
– Я не хотела этого говорить…
– Я понял, – прервал ее Эрвин. Он вовсе не жаждал выслушать извинения за то, в чем Анна определенно не была виновата. – Вам совершенно не стоило имитировать приступ. Такое иногда плохо кончается.
– Вы ее не убили?
– Конечно, нет. Но я напоил вашу мать. Не могу сказать, чтобы мне было стыдно за этот поступок.
– Она хорошая. Просто… она боится. Вы этого не поймете. Она про Виарэ такие ужасы рассказывала. Впрочем, вам до этого вряд ли есть дело.
Эрвин вздохнул:
– Вы правы, мне нет никакого дела до Виарэ. Это было почти тридцать лет назад. Меня тогда еще на свете не было.
– Правда? – удивилась Анна и тут же пошла пятнами от смущения.
Тот факт, что он выглядит старше своих лет, давно не был для Эрвина секретом. И уж тем более никогда не был поводом для огорчения.
– Правда. Нельзя изменить то, что было тридцать лет назад. А то, что будет завтра, наверное, можно и нужно. Я, собственно, пришел к вам по делу.
– Делу? – Анна явно не понимала, какое у них может быть дело. Эрвин же все для себя решил, еще когда выходил из «Зеленой Лампы». До беседы с Марит он подумывал, не купить ли больной астмой девушке хороший букет белых лилий, раз уж она их так любила. Просто потому, что у нее не так много в жизни было поводов для радости. По дороге назад он уже точно знал, что станет делать.
– Да, делу. Вы, Анна, барышня очень разумная, а потому послушайте меня, не перебивая. Праведное возмущение изольете в конце. Я не оскорблять вас пришел, постарайтесь это понять.
Анна подозрительно прищурилась и медленно кивнула:
– Я вас выслушаю молча. Говорите, – фраза явно была взята из какого-то романа, но Эрвину было не до деталей.
– Я кое-что накопил за это время. Родных у меня нет. Вероятность, что со мной что-то случится, предельно мала, но Создатель любит хорошо пошутить. Я не доверяю банкам, – в банках слишком тщательно проверяли документы, поэтому дорога туда Эрвину была заказана, – и хотел бы оставить часть своего, гм, назовем это «капиталом», вам.
В сентиментальных романах, которыми была уставлена гостиная Тирье, дамы лепили кавалерам пощечины и за меньшее. Правда, злодеи там предлагали деньги в обмен на услуги, но это уже были тонкости.
– Продолжайте, – пробормотала Анна, побелев как полотно.
– Это, собственно, все. Там немного, но… на билет до Тальде и полгода скромной жизни этого хватит. Оттуда совсем недалеко до Мильве, это что-то вроде крупного села, но жить там вполне можно. В нем есть больница святого Стефана – я не знаю, как калладцы ее переименовали, но раньше она называлась так – при ней работала чета Триссэ…
– Эрвин, что вы такое говорите?
– То, что смерть от астмы может быть красивой только в книжке. В жизни все несколько иначе. Я прекрасно понимаю, что букет лилий выглядел бы значительно лучше, но толку больше будет от билета до Тальде. Дождитесь, пока завершится вся эта котовасия, и поезжайте.
