Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Кулак Петрович И Ада

сообщить о нарушении

Текущая страница: 73 (всего у книги 95 страниц)

– «В.В.Г.Ф.» Это у вас родители не могли договориться или просто много дедушек любимых? – буркнула она раньше, чем Витольд задал бы какой-то менее безопасный вопрос. Судя по лицу – собирался задать.

– Дедушек и дядюшек. Витольд Вигнанд Годард Фридрих, если это был ваш вопрос. – Паршивец, представляясь, поклонился, словно находился в бальной зале и впервые рекомендовался августейшей особе.

– Тяжело в гимназии приходилось?

– Ужасно. Мои товарищи успевали списать половину задания, пока я только заканчивал оформлять титульный лист. В этом смысле ваши северные патронимы гораздо изящнее.

– Ага. И никогда не знаешь, кто кому родственник и не закончится ли свиданка инцестом, – фыркнула Ингихильд. – Так себе национальная лотерея.

– Неужели нет специальных книг?

– Есть. Пять сотен страниц. Без картинок. Вы бы пошли с такой книгой в руках в питейное заведение?

– Только если бы хотел начать драку.

– Что-то северное в вашем мышлении, пожалуй, есть. Идите домой, Витольд, Вигнанд, Годард и Фридрих. Насколько я помню, дежурство не ваше, и уже поздно.

Маэрлинг, конечно, был не из тех, кто легко сдается:

– Если я спрошу у вас, случилось ли что-то, то, надо полагать, услышу массу оскорблений?

– Из уважения к вашей любезности, услышите, что не ваше дело.

Ингрейна, наконец, затянулась. Мир стал чуть менее отвратительным.

– И вы, конечно, не нуждаетесь в помощи?

– Конечно.

– Это ожидаемо. Двадцать шесть лет хожу по земле и не видел еще ни одного нордэна или нордэны, которые бы в ней нуждались, – широко улыбнулся Витольд.

Все-таки этот человек обладал каким-то непобедимым обаянием. Ингрейна невольно усмехнулась в ответ.

– В точку.

– Могу я полюбопытствовать, почему так? Честно сказать, этот вопрос не дает мне покоя, – Маэрлинг оперся о подоконник, искоса поглядывая на Ингихильд. Не будь она в курсе некоторых ярких деталей его биографии, нордэна решила бы, что видит перед собой доброго Заступника. У этого, правда, помимо совершенно золотых в солнечном свете волос, имелась военная форма и десяток любовниц, да и взгляд был скорее заинтересованным, чем сострадательным. Последнее ее необыкновенно утешало – Ингрейна с юности не выносила сочувствующих доброхотов.

Нордэна кое-как зажгла вторую сигарету от первой и покачала головой:

– Понятия не имею. Впрочем… На Архипелаге бытует мнение, что все, достойное спасения, спасет себя само, а остальное должно сдохнуть молча, по возможности, никого не отвлекая.

– И на Дэм-Вельде все так и происходит?

– Примерно. Вы бы там не выжили. Из развлечений у нас остались только армия, точные науки и проповеди Нейратез.

– Вот теперь я точно в жизни туда не поеду. Меня пугают люди, которые полагают, что математика – это развлечение. В мою интститутскую юность ее считали божьей карой. Один мой однокурсник даже утверждал, что, если переписать некоторые формулы наоборот и прочитать их вслух, можно вызывать демонов. Мы, правда, чаще пытались вызвать эфирных созданий из женской гимназии неподалеку, но, увы, ни разу не получилось… Простите, а у вас там нет ни театра, ни оперы, ни балета, вообще ничего такого?

Ингрейна фыркнула:

– Балет? Нерационально тратить наши великолепные жизни на балет. Даже бардаки все позакрывали, еще когда меня на свете не было…

– Тоже из рациональных соображений, надо думать?

– Маэрлинг, у нас до сих пор топят младенцев с дефектами. Уж не из морально-этических, можете мне поверить.

– Вполне допускаю существование у вас морали и этики, наверное, даже более строгой, чем у нас. Просто ваша мораль… она какая-то нечеловеческая.

Любые разговоры о том, что у нордэнов нечеловеческая мораль, всегда казались Ингрейне чистым словоблудием. Может, Нейратез и верила в то, что они – богоравная раса, стоящая выше остальных смертных и имеющая карт-бланш на любые действия в адрес всех прочих отсталых народностей, но вот все прочие недоразвитые народы последние пять сотен лет более-менее удачно размножались, тогда когда совершенные обитатели Архипелага вымирали. Со всеми их совершенствами и необыкновенной моралью, что характерно.

– Ровно такая же, как и у всех прочих. А у вас, Маэрлинг, разве не лгут ради своих детей? У нас там лгут. И чем меньше детей остается, тем складнее сказки. Кстати я бы сказала, что в образ бесстрашных северных бестий не от мира сего калладцы внесли куда больший вклад, чем сами нордэны. Даже Ингмар Марград – вот уж певец гордых северных бестий – и тот скорее ваш, чем наш.

– Вы так думаете?

– Насчет Марграда? Да я не думаю, я уверена. На уроках музыки мне в детстве все уши прожужжали его гением. Мещанин из столичных предместий, плод запретной любви прекрасной Гретхен и какого-то фон барона! Не удивительно, что до того, как накатать «Время Вьюги», Марград написал с дюжину слезливых баллад и даже пару опереток о порядочных девушках, обольщенных распутниками, и их несчастных ребятишках, которым злобный мир отказал в титуле и наследстве. Увы, потом критики недвусмысленно объяснили ему, что мода на мораль умерла в еще в прошлом столетии вместе с какой-то утопившейся цветочницей, и он решил взяться за «серьезное». И с немытыми руками и мозгами истинного южанина – извините, Маэрлинг, это не оскорбление, считайте это термином – полез в наши мифы. Ну, в ту часть, которую ему показали, конечно, а показали ему, гм, детскую версию. Но даже она, видимо, впечатлила гения достаточно, чтобы нам всем мало не показалось. А дальше он и ощутил, и предвосхитил, и в жизнь воплотил саму судьбу мира в мерном звоне…

– Как-то я не слышу в ваших словах восторга.

– А его там и нет. Не знаю, насколько вы религиозны, но на минутку представьте, что всю мораль имперского религии свели к тому, что один Заступник плохо помыл руки, и поэтому мир падет. Марград выкинул шутку в таком же духе, только еще глупее. Рай в конце горит не потому, что кто-то извлек на свет проклятое золото и как-то не так его поделил. Золото можно было утопить вместе с доставшим, а рай горит потому, что должен сгореть. Все.

– Серьезно?

– Абсолютно. И вообще, помяните мое слово, Маэрлинг, подыхать мы все будем без колоколов и хора, поющего о любви, которая сметает все преграды. Лично я как-то больше верю в иприт. И слушаю только вальсы.

– Право, это самая полезная лекция по истории музыки, которую я слышал за всю свою жизнь, но вообще я спросил, правда ли, что могучих северных бестий придумали скорее мы, чем вы?

– У нас точно такая же красная кровь, у нас тоже по одной жизни, которую хочется прожить по возможности хорошо, нам тоже не всегда понятно, почему мы должны отдавать ее за вещи, которых в глаза не видели и не увидим, и да – нам тоже страшно умирать.

Положа руку на сердце, Ингрейна не представляла, зачем все это рассказывает. То ли на нее действовало странное обаяние Маэрлинга, очень живо изображавшего заинтересованность, то ли она уже сто лет вот так запросто ни с кем не говорила. И, принимая во внимание обстоятельства, вряд ли еще поговорит.

– Но ведь все нордэны попадают в рай? Ну, если они при жизни не отличились детоубийствами и чем-нибудь подобным…

Ингихильд невольно прыснула, но тут же поджала губы. Маэрлинг, в конце концов, не виноват, что и он читал какую-то очень детскую и пропущенную через цензуру версию.

– Это вы в какой книжке прочитали?

– Ну, я имею в виду, все правильные нордэны.

Ингрейна беззлобно фыркнула. «Правильные нордэны» – это было очень сильно сказано. Возможно, в отличие от многих других народов каждый нордэн и знал, как правильно, но вот не делали они так абсолютно нигде. Если судить по результатам.

– Правильные нордэны – это какие? Как Мондум? Или как Магда? Или как сестрица Магды? Или, может, как я?

– Ну, в моем понимании – скорее как вы, чем как сестрица Магды, хотя я бы воздержался от того, чтобы давать какую-то оценку ее поведению, – красиво вывернулся Маэрлинг. – Каждый сам в праве выбирать.

– И вот тут вы ошибаетесь.

– Насчет права выбора?

– Да бесы с ним, с правом выбора, это фикция, но счастливчики вроде вас этого никогда не поймут. Насчет рая. В нордэнский рай Эйрани Карвэн войти будет куда проще, чем мне или Мондум. Магду могут пропустить, как блаженную, а вот нам придется много чего декларировать на входе и, скорее всего, нас развернут со всем нашим багажом прямиком в Дом, с окнами на север.

– Погодите. Эйрани ведь известна довольно свободными нравами и, скажем так, отсутствием большой личной храбрости. Последнее женщине, конечно, простительно, но я никогда не думал, что ваша вера так же… лояльна…

– …как убежденный в слабости прекрасного пола аристократ? – беззлобно поддела Ингихильд. – Наша вера куда более лояльна чем все, что вы можете себе представить, Маэрлинг. И все же большинство из нас ждет холод и мгла. В рай при хорошем раскладе может войти шлюха, лгунья, детоубийца, клятвопреступница – кто угодно. За одним исключением: нам нельзя наемничать. Наемники идут прямиком в ледяной ад. Без объяснений на границе.

Витольд явно удивился.

– Почему?

Ингрейна поежилась и ответила:

– Потому что клятвы иногда полезно нарушать, детей в некоторых случаях тоже стоит убивать как это модно говорят – превентивно, и шлюхи продают то, что им принадлежит. А наемники – нет.

– Непонятно. Наемник продает свою отвагу.

Ингрейна покачала головой:

– Вот и нет. Наемник продает победу. Не свою.

– Погодите. А если победы не случилось?

– Не имеет значения, что там в итоге случилось. У нас за войну и за справедливость отвечает один бог. Тот, кто продает свое оружие, продает заодно и справедливость. А она не может принадлежать никому. Поэтому нам запрещено воевать за любую страну, кроме собственной.

– Тогда я не вижу проблемы. Вы же все воюете за Каллад.

– Проблема в том, что Каллад – это Каллад. Мне разрешено воевать только за Дэм-Вельду.

– Дэм-Вельда входит в состав кесарии, разве нет?

– Скажите это нашим богам, Маэрлинг. Думаю, они политически безграмотны и будут ржать как кони. Дэм-Вельда тоже не может принадлежать никому. Ни Каллад, ни Аэрдис, ни их Создателю и всем его белокрылым легионам.

Маэрлинг удивленно вскинул брови:

– Поправьте меня, если я ошибаюсь. Нордэны в армии – совершенно обычное дело. И все медики военнообязанные. Вы все заочно приговорены к аду, по вашим же словам. Я чего-то не понимаю?

– Вы понимаете все на удивление верно. Пока дела идут нормально, но, если у преемника Его Величества и Нейратез разойдутся интересы, я и еще порядка сотни тысяч профессиональных неудачников и неудачниц окажемся в очень двусмысленном положении. И вот тогда нам придется быстро выбирать между Каллад и раем.

– Я, конечно, ни беса не понимаю в домах с окнами на север и ледяных безднах, но, по логике вещей, рай должен быть более долговечным, чем любая страна. То есть он представляет собой более надежное политическое убежище.

– Не скажите. В Последней битве разнесут и его.

– Чтобы нордэны чего-то да не разнесли… И, кстати, разве мир не возродится заново, под новым солнцем? Отстроите ваш казарменный рай, с драками, гульбой и пальбой, и маршируйте там сколько душе угодно – разве не так все должно быть?

– Это вам Магда сказок нарассказывала? Такое… жизнелюбие не пропьешь.

Маэрлинг прыснул.

– Ну, вообще да, вклад госпожи Карвэн в мое послеинститутское образование действительно трудно переоценить. Она научила меня собирать самогонный аппарат и рассказала ваши легенды. Ну, ту их часть, которую вроде как можно рассказывать…

– А про переписанное «Время Вьюги» она вам не рассказала? Есть мнение, что новый мир и новое солнце – это более поздние вставки в канонический текст.

– Страшновато, наверное, жить людям, которые это мнение разделяют.

– Мне здесь трудно что-то сказать. Сторонники обеих версий умирают и с конспектами с того света не возвращаются.

– Вы верите в богов, госпожа Ингихильд? Извините за такой вопрос.

Ингрейна пожала плечами. Этот вопрос в трезвом состоянии она в жизни не обсуждала, но, увы, вероятность поболтать с Маэрлингом в другой раз была минимальна. Жалко его было: красивый, веселый, молодой. Родился бы в другое время – лет сто назад – жил бы припеваючи, ходил бы в атаки, пулям не кланяясь, балы бы давал, всех крестьянок в округе перепортил бы, а в старости писал бы мемуары про вольность, да завещал внукам решение проблем. Увы, не застал бедняга золотой век дворянства. А попал прямиком в дымовой.

– Ну… раз уж пошла такая пьянка. Да, я безоговорочно верю в наших богов. И я также безоговорочно верю, что они не смогут помочь ни нам, ни себе, когда придет срок.

– Почему? – неожиданный собеседник Ингрейны удивился или очень хорошо сделал вид, что удивился.

– Потому что боги умирают вместе со своим народом. Если бы они могли нам помочь – они бы уже помогли. Но они либо не смогли, либо не посчитали нужным. Мы вернулись к тому, с чего начали. Все, достойное спасения, спасет себя само. Помогать остальному – только время тратить.

– Мы так можем однажды проснуться в мире без балета, – улыбнулся Маэрлинг. – А также без музыки, борделей и страшно подумать, без чего еще.

Ингрейна усмехнулась:

– Все будет куда как проще. Однажды вы проснетесь в мире без нордэнов. Не то чтобы это будет особенно огорчительно для тех, кто любит балет, хотя старому доброму миру, наверное, будет грустно потерять последний народ, который верит, что к победе ведут только прямые пути.

– Разве с изобретением огнестрельного оружия и артиллерии эта заповедь не стала чересчур обременительной?

– Скорее с изобретением политики. То есть очень давно. Но нет, не думаю. К победе ведут только прямые пути. Все остальные пути ведут к отсроченному поражению.

– Вы так думаете?

– Я в это верю. Под прямыми путями я, разумеется, не имею в виду гнать людей под картечь… Это про другое, про вещи, которые более…. Трудно объяснить, да и вера с логикой не очень хорошо уживаются, обычно побеждает или одна, или другая, – уточнила Ингрейна, перехватив взгляд Маэрлинга. Тот тряхнул кудрями:

– Логика и здравый смысл – это, конечно, замечательно. Но, знаете, шмель по законам аэродинамики тоже летать не может, правда ему, видимо, забыли об этом сказать, поэтому он летает и не жужжит. То есть еще как жужжит, конечно.

– Вот уж чушь. Шмель, наверняка, летает как раз по всем законам физики. Нельзя же мерить одной меркой шмеля и аэропланы, аэропланы крыльями не машут…

– Именно это я и хочу сказать, – неожиданно серьезно заметил Маэрлинг. – Шмели летают не так, как аэропланы, миледи Ингихильд. Одних выведет кривая, других – только прямой путь. Третьих не выведет ничто, потому что они или идут не туда и не должны дойти, или должны своими трупами вымостить дорогу и первым, и вторым. Но в любом случае эти три категории никогда не пересекутся.

– Вы уже решили, с кем вы, Маэрлинг?

– Нет. А вот вы, я вижу, решили.

– Вы забыли четвертую категорию, Маэрлинг. Тех, которые не идут никуда. И, если верить нордэнским сказкам, есть еще пятая. Те, кого гонят мельницы богов.

– Я, уж простите, не верю в ваших северных молодцев с топорами и жерновами, но я верю в вашу северную храбрость как в истину последней инстанции. И, когда я вижу нордэна, которому не по себе, я инстинктивно чувствую что-то, близкое к ужасу. Потому что, если вас пугает не тень на стене или не отражение в зеркале, вас пугает что-то действительно очень страшное.

– Тяжело, наверное, рядом с Зондэр Мондум? – поддела Ингрейна, без особенной, впрочем, злобы.

– Госпожа Мондум не боится теней и зеркал и к тому же верит в Создателя. Она скорее наша, чем ваша. И я бы предпочел не обсуждать даму в ее отсутствие.

Ингрейна собрала в кулак всю свою волю и спокойно сказала:

– Маэрлинг, если что-то случится, дорогу в будущее для вас будут мостить не такие, как Зондэр. Не перебивайте! Это не хорошо и не плохо. Вы можете любить ее всю жизнь и обращаться с ней как с богиней, но упаси вас ваш Создатель ей доверять. Если что-то… что-то пойдет не так, я бы поверила Магде. У нее в голове не заложено самой мысли о том, что можно спасать свою жизнь, когда надо спасать что-то еще.

Темные глаза Маэрлинга стали совсем черными:

– А теперь вам осталось только рассказать мне, какой бури вы ждете, и я сделаю все возможное, чтобы вам помочь.

Наверное, в словах Маэрлинга имелся резон. В конце концов, Ингрейна почти неделю только и мечтала о том, чтобы хоть от кого-то услышать это простое предложение. Она еще могла попробовать спастись. Она же не собиралась переложить ответственность на чужие плечи, ей только нужно было выпутаться из заговора, а такое невозможно совершить в одиночку.

Боги послали ей помощь. В свое время или чуть позже.

Ингрейна на несколько мгновений закрыла глаза, представила себе орущую толпу. Для этого ей требовалось воображение: ничего подобного нордэна в жизни не видела, и вообще в ее понимании калладский «народ», с которым так носились писатели-гуманисты, представлял собой нечто бесформенное, косматое и доброе в той же мере, что лесной пожар или разлившаяся река. Что-то довольно страшное и предельно чуждое лично для нее. Вряд ли это «что-то» оказалось бы Маэрлингу с его четырьмя именами и непоколебимой верой в хорошее ближе, чем ей.

«Сказать или не говорить?»

Наверное, прошедшие три секунды показались самыми долгими за всю ее жизнь. А потом из коридора донеслись шаги, тихие-тихие, на грани слышимости.

Момент был упущен.

Ингрейна вскочила на ноги и повернулась к двери. Любопытно, хватило бы у шпика наглости войти или он только кашлянул бы снаружи, давая понять, что поезд ушел. Маэрлинг тоже смотрел на дверь. И, видимо, делал какие-то свои выводы, потому что его рука потянулась к кобуре. Нордэна быстро покачала головой. Вот только пальбы и не хватало. Здравствуй, заговор в пользу имперской разведки. Сама пропадет и излишне любезного виконта втянет. Кто же виноват, что Маэрлинг пока не научился бегать от чужих бед как бес от ладана. А они все равно провернут все, что хотят, с ней ли, без нее ли.

– Прошу вас, одно слово, только одно слово, – неожиданно глухо произнес Маэрлинг. Прежде чем Ингрейна успела спросить, не лишился ли виконт ума, тот уже вполне ловко сомкнул жаркие объятия. – Умоляю вас, имейте же хоть каплю милосердия…

Умница-Маэрлинг в процессе умудрился развернуть ее спиной к двери, так, чтобы наблюдатель не увидел ошарашенного лица новоявленной возлюбленной виконта.

– Ничего не бойтесь, я вот уже ничего не боюсь, – прошептала Ингрейна. – Спасибо. И… Если вам однажды прикажут палить по собственному народу, у вас по-настоящему будет только два варианта. Застрелиться самому или застрелить приказавшего. Выбирайте с умом, Маэрлинг.

Шаги за дверью стихли. То ли человек тихо ушел, то ли все еще стоял там.

– Еще можно остановиться, – не то утешил, не то спросил виконт. Пожалуй, по ту стону двери это и впрямь должно было звучать как страстный диалог, вернее, монолог.

Ингрейна никогда не имела ни малейших актерских способностей, поэтому рисковать не стала и все также почти беззвучно ответила:

– Один раз струсишь – потом всю жизнь будешь трусить. Так можно сдохнуть от тоски в какой-нибудь бардачной Виарэ, и никакого радужного будущего костями не вымостить.

– Так значит – нет?

– Нет, Витольд. Берегите себя. И никогда никого не жалейте: шмели и аэропланы летают по-разному. Тогда, может быть, дойдете до будущего.

Прежде чем очевидно недовольный таким оборотом событий Маэрлинг успел что-то возразить, Ингрейна запечатлела на его виске вполне сестринский поцелуй, улыбнулась и пошла к дверям, аккуратно смазывая помаду. Ее впервые за долгое время посетила мысль, что все шпики любого звания могут дружно провалиться в ледяной ад – другое дело, что норны всякую шваль не приговаривали даже к такой участи – и что, если так много людей нагнали, чтобы застращать ее одну, значит, они боялись ее не меньше, чем она их. Их, конечно, больше. Они, конечно, сильнее. Они, по всей вероятности, ее убьют. А вот кто из них победит – это еще большой вопрос.

Правда, в отличие от лжи, могла позволить себе многое – могла даже умереть в бою – и все равно победить. Ее живые носители имели не такое уж большое значение и были вполне взаимозаменяемы. На этом сходилась и жизнеутверждающая – то есть с новым солнцем – и грустная версия нордэнского катехизиса.

4

Магрит сама не могла сказать, почему она пошла кормить кошку, чей ор так мешал Наклзу жить, не захватив с собой еды. Наверное, она просто хорошо помнила пустые письма и белые астры. Кошачьего крика девушка за день не слышала ни разу, но маг морщился и, как ни странно, изредка чихал.

В чем-то Наклз не обманул. Кошка на заднем дворе действительно отыскалась и, наверное, день назад она еще имела шансы принести котят, но для усатой мурлыки все закончилось очень плохо. Магрит, прижав ладонь ко рту, смотрела, как по всклокоченной полосатой шерстке ползают мухи. Кошка была, скорее всего, совсем молоденькая, мелкая, раза в полтора меньше Матильды, и, видимо, так и не смогла разрешиться своим первым котенком. А теперь лежала неподалеку от двери черного хода, в густых кустах.

При мысли, что Наклз до сих пор отлично слышит, как кричит мертвая кошка и ее нерожденный котенок, несколько месяцев назад Магрит стало бы жутко. Теперь она с удивившим ее самим спокойствием вернулась в дом, взяла из комода простыню – маг был беспредельно выше того, чтобы считать количество подушек и наволочек в своем доме – надела перчатки, вернулась во двор и довольно быстро упаковала свою находку, а потом отнесла в дальний конец заросшего сада и положила под дерево, между кривых корней. Набросала сверху листьев, подумала, что, когда маг уйдет на лекции, вернется с лопатой. А весной, конечно, посадит здесь жимолость.

– Они больше не будут тебе мешать, я отнесла их знакомой с рынка, котят разберут. Кошку накормила, – объявила Магрит по возвращении, и маг то ли поверил, то ли сделал вид, что поверил, то ли вовсе не интересовался этим вопросом. Он поблагодарил в своей обычной манере – то есть немногословно и предельно отстраненно – и продолжил читать газету.

Рэдка знала, какие вести он там хотел найти, и надеялась, что они не придут. Ждать для Ингрейны Дэмонры чего-то хорошего казалось глупым, а плохое Наклза бы добило. Не то чтобы за прошедшее лето он постарел – человеку с таким худым, практически белым и лишенным всякой мимики лицом можно было дать и тридцать, и сорок пять, и больше – но он явно «сдал», никакого другого слова Магрит на ум не приходило. Раньше маг никогда не сутулился – как и всякий приличный калладец, хоть и не по рождению, он мог похвастаться почти военной выправкой – а теперь ходил и сидел, втянув голову в плечи, словно ему холодно или некомфортно. В довершение всего, он практически перестал умничать и огрызаться – последнее пугало Магрит больше всех мертвых орущих кошек разом. А еще ей казалось, что Наклз, почти переставший говорить с ней, начал говорить с кем-то другим. Магрит не покидало ощущение, что маг видит кого-то за кухонным столом. Во всяком случае, один из стульев он обходил старательнее, чем другие. Впрочем, рэдка бы не удивилась, обнаружив, что это всего лишь игра ее воображения.

После ее маленькой проделки с похоронами кошки неделя прошла спокойно. Наклз дважды ходил читать лекции, с которых возвращался усталым, но чуть более живым, чем обычно. Магрит приводила в порядок дом. Приходящая служанка, спору нет, оказалась умницей, если уж Наклз за лето не сдох с голоду и не узнал, где расположена прачечная или чем травят моль, но явно была слишком стара, чтобы снимать паутину с высоких люстр. Рэдка с удовольствием выпустила всех собранных пауков в чулан, поболтала с Гнидой, не утратившей ни живости характера, ни хищных повадок, и самостоятельно ощипала и зажарила приобретенную на рынке курицу, есть которую не смог даже предельно дипломатичный, когда речь шла о ее кулинарных талантах, Наклз. В целом, если сделать скидку на то, что маг иногда по нескольку минут совершенно осмысленным взглядом смотрел на пустые углы и стул у окна – Магрит не сомневалась, что, выйди она из комнаты, он бы с ними заговорил – все шло если не хорошо, то во всяком случае нормально. Ей даже пришли два письма от Миклоша. Судя по письмам, все шло не так уж и плохо. О самом конфликте между Виарэ и внезапно осмелевшей Эссой, почти открыто поддержавшей еще более осмелевших горцев, Миклош не писал ничего. Правда, он был не тем человеком, чтобы писать о звездах и цветущих садах, разбавляя эту муть стихами собственного сочинения. Послания Миклош составлял по-военному четко: жив-здоров сам и Бублик – вообще коня Миклоша звали Буцефал, но Магрит драгун позволил некоторую вольность – тоже жив-здоров, дяде Миклош передает поклон, Магрит целует, будет – как сможет. Второе письмо, по большому счету, отличалось только датой и мимолетным упоминанием, что Миклош получил свой первый крест на грудь. Не понравилось рэдке то, что письма пришли с разницей в две недели, а последнее было написано больше двух месяцев назад. То ли почта не справлялась – чего в идеальном Каллад не могло быть – то ли при перлюстрации там нашли нечто такое, что помешало отправить письмо дальше, то ли ее бравый кавалерист перестал писать.

В конце концов, она не придумала ничего лучше, как показать эти письма Наклзу. Если там что-то и удалось бы прочесть между строк, то сделать это мог только он. В принципе, с той же просьбой Магрит могла бы обратиться и к Зондэр, но она почти нюхом почуяла, что ее дядюшка и синеглазая нордэна в большой ссоре. Наклз бы, конечно, и слова не сказал, но Магрит как-то перехотелось идти к Зондэр в гости. К тому же, она ей писала, что возвращается, а приглашения зайти на чай по прибытии так и не получила. Возможно, все смешала смерть Кейси, в которую до сих пор верилось с трудом. Как ни подло это выглядело, но Магрит радовалась, что находилась на другом краю мира, когда Кейси хоронили. Так рэдке было проще думать, что ее золотоволосую подругу не зарыли в холодную черную землю, а живую и здоровую отправили в какую-нибудь длительную поездку по прекрасным местам, из которых она просто не сможет вернуться и откуда не придет писем. Магрит отличалась большим любопытством, но после первого же разговора с Наклзом ей как-то расхотелось выяснять, что именно произошло с Кейси.

Маг, увидев протянутые ему письма, пожал плечами и сообщил, что солдаты в основном играют в шпионские игры в романах, а не в жизни, но все-таки прочитал. Конечно, ничего подозрительного не обнаружил.

– Ты собираешься замуж за этого человека? – по прочтении уточнил маг, возвращая Магрит исписанные неаккуратными каракулями листы.

– Да. Ну, то есть… Ты сейчас скажешь, что он не дворянин и не богат, но…, – Магрит сама не поняла, почему сразу перешла к оправданиям. Она как-то помимо логики поняла, что маг против, хотя он еще ничего плохого на ее невысказанный вопрос не ответил. Не то чтобы Магрит серьезно считала Наклза своим опекуном или дядей – хотя, безусловно, считала родным человеком, и эти две установки легко уживались в ее голове – но спросить хотя бы ради приличия ей следовало. В Виарэ Магрит почему-то пребывала в полной уверенности, что маг поддержит ее желание выйти замуж. Бесконечно одинокий Наклз, как Магрит довольно быстро поняла, с большим почтением относился к институту семьи.

– Вот уж такой глупости я не скажу никогда, – почти добродушно фыркнул маг. – Нашла дворянина и борца за чистоту породы.

– Но мое желание выйти за Миклоша тебе не нравится, – продолжила допытываться Магрит.

– Я этого не сказал.

– Конечно, ты же не говоришь невежливые вещи. Я просто это чувствую.

Наклз, вопреки ее ожиданиям, не поморщился и не стал смотреть на девушку, как на внезапно заговорившую табуретку.

– Хорошо, – довольно мирно согласился он, и снова взял письма. Пробежал глазами первое, вздохнул. – Мое мнение таково. Миклош – хороший человек. Но, будь я твоим отцом и имей я право тебе приказывать, я бы этот брак не разрешил.

– Потому что он виарец? – вскинулась Магрит.

– Магрит, ты кого подозреваешь в национализме? Рэдца с калладским паспортом? – все еще вполне доброжелательно отшутился Наклз, а потом резко посерьезнел. – Нет, Магрит, потому что он солдат.

– С каких пор защищать родину перестало быть самым почетным занятием?

– О почетных занятиях я бы поговорил после того, как закончится эта война.

– Это локальный конфликт!

– Ты что, начала читать либеральную прессу? Выкинь эту дурь из головы, Магрит. В Виарэ идет самая настоящая война, дальше запылает Рэда, а потом – все остальное. Нравится тебе это или нет, пока все это не закончится и Миклош не явится сюда, живым и хотя бы относительно здоровым, он может мне никаких поклонов не передавать. Если тебя волнует мое мнение – а оно тебя волнует, потому что ты имела полное право его не спрашивать – я против, так и знай.

– Ну и за кого мне выходить? За банкира? – Магрит не хотела кричать, но почему-то все же начала.

Вот тут маг уже поморщился, но говорил все еще очень ровно:

– Да, можно за банкира. За торговца. За мойщика паровозов, за художника, за драматурга, за кого угодно – только не за военного в ситуации, близкой к войне. Станешь сперва соломенной вдовой, а потом просто вдовой. В твои годы это не лучший выбор…

– Ты-то что знаешь про армию и войну?

Наклз скрестил руки на груди и недобро сверкнул глазами:

– Все же несколько больше, чем ты.

– Можно подумать, ты состоял в армии!

– В какой армии, Магрит? В небесном воинстве с начищенными кирасами, которое на белых конях несется через поля и спасает невинных людей, попутно отправляя в ад злых недругов и никогда при этом не ошибаясь? Не состоял. Когда в следующий раз представишь себе армию и войну как совокупность красивых мундиров и красивых поступков, напомни мне, я попрошу Сольвейг показать тебе пару фотографий. Мне кажется, за крылатым воинством ты не видишь обозов, лазаретов, шлюх, тифа и братских могил!

– Ты-то откуда можешь это знать?

– Магрит, девочка, очнись. Я восемь лет таскался за калладским полком не хуже маркитантки, пока не получил увольнение по профессиональной пенсии, а до этого еще лет шесть – за имперским. Медалей мне, конечно, не досталось, но кое-какие знания об этом богоданном ремесле – защите родины – у меня есть. Так вот, твой Миклош, может, и защищает родину, но, если он нормальный человек, надолго его не хватит. Он или дезертирует, или сопьется, или застрелится.

– Но ведь это не продлится долго! Там локальный конфликт, я читала…

Наклз устало потер виски и вздохнул.

– Никогда не думал, что это скажу, но лучше б ты дамские романы читала. Они тоже формируют иллюзии, но не такие опасные. Это будет долгая война, Магрит, долгая и страшная. Страшная не столько для Виарэ даже, сколько для нас с тобой.