Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 91 (всего у книги 95 страниц)
– Моего рода занятий, – спокойно подсказала Эйрани, когда пауза затянулась.
– Скорее в людях вашего уровня защищенности, – невозмутимо поправилась Стефания. – В людях вашего уровня защищенности просыпается жалость к проигравшим. Это странно.
Эйрани мысленно согласилась с кесаревной. По их диким временам в принципе было странно, когда в людях просыпалась жалость к себе подобным и близким. Это не бездомных собачек защищать и не приюты на другом конце кесарии патронировать.
– Потому что я стою на какой угодно стороне, только не на стороне победителей. И еще я вообще не уверена, что тут будут победители, а, если и будут, что я до этого светлого дня доживу. Считайте, я испугалась и сделалась сентиментальной, Ваше Величество. А если вам нужна какая-то менее умозрительная причина… Я сегодня увидела свое отражение в зеркале, когда шла к вашим покоям в компании трех вооруженных молодчиков.
– И что же?
– Не знаю, поверите вы мне или нет, но мне никогда в жизни не было противно смотреть на себя в зеркало. А сегодня вдруг стало. Как вы понимаете, при моей профессии – это слишком большое неудобство, чтобы я могла себе его позволить, Ваше Высочество.
Кесаревна улыбнулась, как человек, услышавший невеселую, но в какой-то мере забавную шутку:
– Пожалуй, в такую причину сложно не поверить. Что ж, Эйрани, если все-таки упомянутое вами светлое время наступит и вы до него доживете, пусть мои дети посадят первоцветы где-нибудь в этой крепости. Сожалею, что не встретила вас в другие времена. Фрейлиной, конечно, не смогла бы сделать, но беседовать с вами было бы приятно. Я представляла вас иначе. А теперь я желаю вам всего наилучшего, что возможно в нашем положении. Прощайте.
5
Неделя прошла так, как, наверное, она прошла бы в раю, если бы Койанисс по какому-то недосмотрю Создателя попал в рай. Осень баловала их последними теплыми деньками, и они с Маргери дважды ходили к железной дороге, смотреть на поезда. Кормили белок. Собирали грибы. Один раз даже приволокли домой ежика, за что получили строгий выговор от Элейны. Выговор-выговором, а молока неожиданному домочадцу она, поджав губы, все-таки налила и мисочку на крыльце оставила. Маргери смеялась и едва не приплясывала, глядя, как ее лесная находка лакает молоко и поблескивает черными бусинками глазок.
Топала эта тварь ночами немилосердно. Как будто не ежик, а эскадрон драгун по крыльцу прогуливался. Койаниссу с его чутким от природы сном иногда хотелось ежа придушить, но вспоминалась улыбка Маргери и он засыпал, спрятав голову под подушку.
В его снах мелькал поезд, но какой-то не такой, не тот, в котором его увозили из Рэды и не тот, в котором они с Элейной ехали сюда. Просто пустой товарный вагон, тихий и нестрашный. Совершенно обычный, только без дверей и с белой мутью за окнами, как будто поезд проезжал мост над рекой ранним-ранним утром. Но этот вагон никуда не ехал.
В принципе, пустой вагон без дверей был самым невинным из всего, что мог увидеть во сне дипломированный маг двадцати шести лет отроду, так что Койанисс не нервничал. Если уж на то пошло, его сильнее беспокоило, что листки отрывного календаря лгали. За тринадцатым октября наступило двенадцатое, потом одиннадцатое, десятое, а утром, когда маг оборвал листок, оказалось шестое. Впрочем, он не исключал, что неправильный порядок цифр – просто игра его воображения. Во всяком случае, ни Элейну, ни Маргери этот странный обратный отчет не смущал. Жена, услышав его замечание, пожала плечами и бросила на мужа удивленный взгляд:
«Милый, тебе давно это кажется?»
Мамины затрещины еще в детстве выбили из него всякое желание обсуждать вещи, которые ему «казались» или могли казаться.
Конечно, с календарем все было в порядке. Койаниссу представлялось более разумным допустить, что у него начинается расстройство психики, чем то, что время в отдельно взятом доме потекло назад. К тому же, он, как ни бился, не мог вспомнить, на какой срок выхлопотал отпуск. Дольше, чем на две недели его бы точно не отпустили. Вероятно, ему настолько не хотелось оставлять семью и возвращаться к работе, что он сам придумал отрывной календарь, ведущий отчет дней задом наперед.
Еще сильнее его нервировало то, что зимние розы цвели все гуще. Проходя мимо них, Койанисс испытывал почти непреодолимое желание остановиться и посмотреть. Белые цветы и притягивали, и отталкивали. Как будто содержали в себе какую-то интригующую загадку вместе с крайне неприятной отгадкой. Рэдские «Белинды» начисто игнорировали осень и выбрасывали к синим небесам острые бутоны.
Впрочем, рядом со смеющейся и ласковой как котенок Маргери и благосклонной Элейной, вполне удовлетворенной результатами проведенного Койаниссом ремонта крыши, забора и покраски дверей, все это представлялось мелкими и ненужными частностями. Пироги с грибами, аромат которых пропитывал весь дом снизу доверху, явно были куда более материальны, чем самые сильные страхи мира.
Все началось с пустяка. Как-то ночью Койанисс протянул руку, чтобы обнять жену, и обнаружил только пустую подушку. Звать ее в глухую полночь казалось дурацкой затеей – скорее всего, он получил бы нагоняй от Элейны и разбудил дочь – поэтому маг повертелся еще пару минут и незаметно для себя заснул, Элейны так и не дождавшись.
Утром календарь показывал пятое октября. Скорее всего, это был тот редкий случай, когда маг видел правильную цифру, если считать, что он приехал двадцать девятого сентября и прожил с семьей неделю.
За окном зарядил мелкий дождь и Койанисс, обычно не ленившийся встать пораньше и хоть чем-то помочь Элейне по хозяйству – из кухни она его гоняла не как дворянская дочь, а как крестьянка, но от того, чтобы он натаскал воды или порубил дрова, не отказывалась – лежал в постели, слушал шум капель, бьющихся о стекло, и не думал ни о чем конкретном. Мысли ворочались тяжело. Ну осень, ну отпуск, ну обманул судьбу – наверное, в мире и не такие чудеса случались.
– Поданные Его Величества так себя не ведут! – резко сказала – почти прикрикнула – Элейна снизу.
– Я не хочу, – захныкала Маргери.
«С уроками они что ли что-то не поделили», – подумал маг, а потом его буквально подбросило от звука затрещины.
Маргери снизу заревела.
Койанисс мигом выкатился из кровати, на ходу впрыгивая в халат. Нет, в воспитательный процесс он не лез никогда – жене виднее, чему учить и как воспитывать дочь. Уж точно она знала об этом больше, чем даже не окончивший школы и не прочитавший ни единой книги, кроме учебных пособий, сын дворовой девки из глухой рэдской деревушки. По сути, он умел только хорошо считать и вовремя молчать. Но затрещины всегда казались ему наихудшим методом вбивания любых знаний в головы. Они даже для того, чтобы выбить дурь, не всегда годились.
– Девочки, вы что?
Элейна и Маргери оглянулись на него совершенно синхронно. И да, одна щечка у Марегри была краснее другой.
– Немедленно приберись, – ледяным тоном проговорила Элейна.
Дочка, шмыгнув носом, опустилась на пол и стала быстро собирать рассыпанные карандаши.
Койанисс, долго не думая, присел рядом и стал ей помогать. Он никогда не спорил с Элейной. И любил он ее всегда. Нравилась она ему, правда, не всегда.
– Пусть все сделает сама!
– Элейн, я не думаю, что это такой принципиальный вопрос, чтобы ссориться, – как мог мягко сказал маг. – Это просто рассыпанные карандаши.
– Это непорядок. Бардак. Грязь, – отрезала Элейна. Койанисс уже хотел пошутить, что с такой склонностью к глобальным обобщениям из жены вышел бы неплохой вероятностник, но что-то в ее тоне заставило его насторожиться.
– Прости, милая, что?
– Я сказала, пусть уберет сама. Хорошие подданные Его Величества не мусорят. Они поддерживают порядок – в стране, в городе, в доме, в головах.
«Сегодня не убрал ты карандаш, а завтра родину продашь», – мысленно фыркнул маг. Он не был патриотом. Элейна, вроде бы, тоже такой дурью не страдала. Что-то на нее нашло.
– Хорошо. Я просто помогаю поддержать порядок в отдельно взятом доме.
Элейна скрестила руки на груди и ледяным тоном процедила:
– Ложь. Тебя никто не обвинял ни в чем.
Койанисс удивленно поглядел на жену. Он в жизни не высказывал ей никаких претензий на предмет ухода за домом – да и вообще никаких претензий, какие могли быть претензии у рэдского мага к аэрдисовской дворянке, вышедшей за него замуж и родившей ему дочь – а больше сюда никто не заходил. Уж точно не молочник, привозящий им продукты по средам, учил Элейну родину любить и дом блюсти.
– Элейн… Милая, ты о чем? Тебя никто ни в чем не обвиняет, ты прекрасная подданная…
Жена только усмехнулась:
– Тебе легко говорить. Тебя никогда не бывает дома. Особенно когда ты нужен дома.
– Я не понимаю…
– Поймешь, – посулила Элейна. – Маргери, да собери ты уже эти бесовы карандаши!
Койанисс ощутил дурноту. Не страх, не волнение, а именно легкое головокружение, как будто ему не хватало кислорода. Маг, не вступая в дальнейшую полемику, вышел на крыльцо и облокотился о перила.
Зимние розы цвели и почти светились на фоне серого дня. Чистые, как первый снег. Холодные. Чужеродные. Нездешние. Лишние. Такие же лишние как он сам.
– Я сказала – сядь и рисуй! – донеслось из-за приоткрытой двери.
Маргери внутри старательно заскрипела грифилем.
Койанисс слушал монотонный скрежет, отдававшийся в висках. И думал, что где-то что-то сделал не так.
Ночью Элейны в спальне снова не оказалось. Койанисс коснулся подушки жены, ожидая, что почувствует тепло. Подушка была холодной, даже несмятой.
Маг отвернулся и закрыл глаза, надеясь уснуть. Легче было заснуть и не думать, чем проводить в голове совершенно лишние и ненужные параллели между вещами, которые связаны быть просто не могли. Элейне некуда деться ночью из дому – кругом лес, густой, черный, враждебный. Она и днем-то туда никогда не рвалась. Возможно, просто пошла к Маргери. Дочь могла увидеть кошмар и позвать ее, вот Элейна и ушла.
«Ты вообще уверен, что она приходила перед тем, как уйти?»
Койанисс уверен не был. К восьми часам вечера его голова начала трещать так, что он буквально уполз наверх, не слушая причитаний Маргери. Дочь бросила ему вслед, что папа скоро уедет и все равно отказывается с ней играть, а ведь она полгода вела себя хорошо. В общем, поднимающемуся по лестнице Койаниссу хотелось сдохнуть, но получилось только заснуть – как провалиться.
А еще в доме не шли эти бесовы часы. Как маг ни бился и ни подзаводил их – два дня назад встали намертво. Койанисс, все больше нервничая, слушал глухое уханье сов и тишину дома, мертвую такую тишину, без тиканья, без шагов, без дыханья. Ему в голову лезли рэдские страшилки о людях, запертых в доме на холме, где не слышно шагов, не наступает рассвет и в старинных мутных зеркалах отражаются только мертвые, а живые – не отражаются. Маг, конечно, был слишком взрослым, чтобы бояться такой чуши – если уж на то пошло, он боялся совершенно определенных и других вещей – поэтому ощущал все возрастающее глухое раздражение. Ему было не пять лет. А он как дурак забился под одеяло в собственном доме и ждал рассвета, как избавления.
Маг выскользнул из постели, накинул халат и, ориентируясь больше на осязание, чем на зрение, пошел к дверям. Пол тихо поскрипывал под мягким ковром.
Газового освещения в лесной дом, конечно, не провели. Обычно Элейна просто оставляла на площадке второго этажа масляную лампу в стеклянном плафоне, чтобы ночами имелся хоть какой-то свет. На этот раз лампа не горела, хотя стояла на своем месте. Койанисс пошарил рядом в поисках спичечного коробка, ничего не нашел и стал на ощупь спускаться по лестнице, держась за перила. Маргери спала на первом этаже, через стенку от кухни, в самой теплой комнате. Маг замер перед закрытой дверью, прислушиваясь.
Ничего. Ну ровно ничего. Ни единого проклятого звука в темноте.
– Элейна? – тихо спросил Койанисс.
Тишина.
Маг осторожно толкнул дверь, та подалась и поехала внутрь, мягко клацнув смазанными петлями. Внутри было так же темно, как и снаружи. Льющегося в окно рассеянного света хватало ровно для того, чтобы понять – Элейны у кровати нет. И вообще нигде в комнате нет. Как и Маргери. Ровно застеленное покрывало – и все.
«Чушь какая-то».
Койанисс несколько раз сморгнул, но картинка не изменилась. Разве что он стал видеть чуть резче и разглядел какие-то листки, валяющиеся на полу. Маг тенью проскользнул внутрь и наклонился над находкой. Брошенный, как будто в спешке, альбом, рассыпанные карандаши, частью укатившиеся под кровать.
Маг поднял альбом и пролистал. Ничего «неправильного» там не нашлось. Ни темного леса, ни забора с колючей проволокой, ни черного зева крематория. Ничего такого, чего он до смерти боялся там увидеть. Домик, лошадка, солнышко, мама, похожая на себя, и папа, на себя не очень похожий. Конечно, дочь не видела его месяцами. И фотографий его у нее тоже не было, поэтому Койанисс в исполнении Маргери больше походил на какого-то абстрактного мужчину с красными волосами и в голубой форме. Маргери ее видела всего пару раз, а, надо же, запомнила отца неотделимым от этих бесовых тряпок.
В другой момент Койанисс, наверное, разрыдался бы. Он старался не тащить работу домой и вообще предпочел бы, чтобы дочь не знала, где он состоит и чем занимается. Окладу «цетника» следовало конвертироваться в ее хорошее приданое и счастливое будущее, а не в рисунок с незнакомцем вместо родного отца.
Сомнительным утешением в данной ситуации могло служить только то, что у него действительно не было никакого другого выбора. Или голубая форма и семья, или ни того, ни другого.
Койанисс положил альбом на тумбочку, собрал карандаши, пошарив под кроватью – никакого неведомого нечто ему в руку при этом не вцепилось и в черноту не уволокло – постоял еще несколько секунд с чувством глубокого непонимания происходящего, чихнул, видимо, от пыли под кроватью и вышел в коридор. Добрался до входной двери, прислушиваясь.
Даже ежик – и тот решил в порядке исключения не топать. Койанисс мимоходом глянул на календарь на стене и оцепенел. Двадцать девятое сентября.
«У меня едет крыша. Просто у меня едет крыша. Крыша у наркомана съедет скорее, чем время пойдет назад».
Поежившись, маг дернул ручку двери. Конечно же, закрыта. Как ни странно, не на защелку, а на ключ.
Где лежала вторая пара ключей, он знал прекрасно, так что через минуту сумел открыть двери.
«Зачем они меня заперли? От кого тут закрываться?»
Койанисс вышел на крыльцо. В лицо немедленно ударила сырая ночная прохлада. И уханье сов стало ближе.
Маг бросил взгляд на стул, под которым ночевал ежик. Топотыги в пределах видимости не оказалось. И миска его куда-то делась.
Пора было признавать, что разум шутит с ним какую-то странную шутку и возвращаться в спальню. Дощатый пол холодил ноги, по телу бежали мурашки, а кое-как освещенная бледной луной площадка до забора выглядела совершенно пустынной.
«Если бы это был сон, он стал бы кошмаром гораздо раньше. На меня уже вышли бы две обугленные головешки. Или тени бы вели себя неправильно, или углы».
Но все тени лежали правильно, никаких проблем с перспективой не наблюдалось, картинка казалась детальной – вплоть до неровностей подогнанных досок на крылечке – и маг отлично осознавал себя и осознавал, что проверяет реальность на «реальность». Мир проверку выдерживал. Стало быть, маг не спал. И вполне мог разжиться воспалением легких, постой он еще минуту босым на крыльце глухой октябрьской ночью.
Надо было соглашаться на объяснение «проблемы с головой» и идти досыпать.
Но Койанисс всю жизнь с каким-то детским упрямством не хотел признавать у себя проблемы с головой, хотя прекрасно знал, что не быть их не могло. Мать талдычила ему, что он ненормальный, сколько он себя помнил. Койанисс даже в это верил, пока не понял, что серый мир, населенный мертвыми, так же реален, как мама, небо, ветер и он сам. Потом о его будущей ненормальности стали талдычить ученые господа в белых халатах, но наученный горьким опытом маг не слушал. И вообще, очень обидно сходить с ума в двадцать шесть лет, когда можно протянуть еще хотя бы года три, а то и все пять.
Маг, передернув плечами, спустился по ступенькам и побрел к калитке. Он не знал, что хочет увидеть за ней. Но увидеть там жену и дочь он хотел меньше всего. Калитка, при попытке ее открыть, надсадно заскрипела. Позавчера он лично привел ее в порядок, не могла она так скрипеть.
Чувствуя нехорошее, маг выглянул за забор.
Ночь. Полянка. Несколько отдельно стоящих деревьев. Черная – чернее неба – кромка леса от края до края. Легкий туман у самой травы. После медблоков, перемазанных кровью от плинтусов до потолков – ничего страшного в пустынном ночном пейзаже не было и быть не могло.
– Бочка! – позвал маг.
Пони не откликнулась.
– Бочка! Бочонок, иди сюда.
Тишина. Маг, поплотнее запахнувшись в халат, вышел за калитку. Сделал несколько шагов по мокрой от ночной росы и холодной как лед траве. Огляделся. Дом стоял без единого огонька, как мертвый. Только по крыше скользило бледное пламя луны. Облака плыли в черном небе очень быстро, то закрывая единственный источник света, то снова позволяя белым лучам вынырнуть из клубящейся мути.
При таком неровном освещении и думать было нечего, чтобы что-то разглядеть вдалеке. Но маг и не разглядел – он услышал. Тихий звук, нехарактерный для ночной природы. Где-то впереди, в тени деревьев, скрипела веревка. Как будто что-то тяжелое раскачивалось.
Скрип веревки вызывал у Койанисса одну-единственную ассоциацию. Белая фата и громкий смех Элейны в пустом доме. «Делай, что собирался, только быстро».
Мага передернуло, на этот раз уже не от холода.
«Ну хорошо. Положим, реалистичность моих кошмаров прогрессирует. Положим, да, я схожу с ума. Но сейчас я пойду на звук, увижу там все, что должен – Элейну на ветке, наверное, и меня выбросит. Я просто проснусь в постели, и все. Просто проснусь – и выпью таблетки».
Сон делался чем дальше, тем хуже. Пора было заканчивать. Маг не испытывал ни малейшего любопытства на предмет того, что же висит и поскрипывает там, в тени, но быстро пошел на звук. Если нельзя выйти из кошмара, следовало как можно скорее встретить его концовку.
Койанисс был готов ко всему – от повесившихся жен и дочери до какой-нибудь твари из Мглы, ласково улыбающейся ему четырьмя рядами человеческих зубов – но все равно оторопел, увидев источник шума. Скрипела не веревка, это поводья поскрипывали. На поводьях, задрав оскаленную морду к небу, висела Бочка. Вернее, висели только голова и шея, а тело лежало на земле, и ноги казались необыкновенно длинными. Бочка выглядела тощей, как скелет. Маг узнал ее исключительно по заплетенной в косички белой гриве, спускавшейся до земли. Больше у этого обтянутого шкурой конского костяка ничего общего с толстенькой маленькой лошадкой не нашлось бы.
Вся трава вокруг дерева была объедена. Привязанная лошадка просто умерла от голода, когда есть ей стало нечего, а упасть на землю целиком ей помешали намотавшиеся на ветку поводья. Потрясенный Койанисс смотрел на запрокинутую морду и тусклый глаз, повернутый в его сторону и слабо поблескивающий в лунном свете. На черную дорожку от слез под ним.
«Маргери бы никогда не забыла ее покормить…»
«Лошадь и не может умереть от голода за одну ночь».
«Маргери ездила на ней вчера – я сам это слышал…»
«Она мертва минимум неделю».
«Кто – она?»
«А ты подумай хорошо, кто здесь мертв уже неделю…»
Койанисс не помнил, ни как вернулся в дом, ни как поднялся в комнату.
О ночных приключениях утром ему напомнила только земля и трава на простыни, да Элейна, закатившая по этому поводу страшный скандал.
«Грязь, грязь… Не должно быть грязи, мы хорошие подданные Его Величества, мы должны быть безупречны, только тогда нас не тронут», – как в бреду бормотала жена, лихорадочно стягивая с кровати простынь и комкая ее в руках. Койанисс, уже выслушавший все, что Элейна думала о безумцах, ночью бродящих по дому и окрестностям, стоял у окна и боролся с сильнейшим желанием закурить. У Элейны имелась аллергия на табачный дым, и жена уже была на взводе, как пружина.
– Послушай, я сам все застираю. Незачем так нервничать…
Элейна подняла на мужа какой-то нечеловечески тяжелый взгляд:
– Они тоже говорили, что нервничать не нужно, – это она произнесла тихо, спокойно и очень внятно. Ослышаться просто не представлялось возможным.
– Они? – опешил Койанисс, чувствуя что-то очень недоброе.
– По командировкам езди чаще! Пока тебя не было, к нам трое приходили.
Маг понял, что сейчас сорвется на крик вслед за женой. Но Маргери не следовало слышать, как взрослые ссорятся.
– Кто «они»? Скажи ясно.
– Два жандарма и дед, конечно.
– Я здесь был, когда они приехали. Я их спровадил. Они не говорили с тобой, Элейн, очнись! Я их близко к вам не подпустил.
– Ты уверен?
Маг быстро прокрутил в голове это воспоминание. Четкое, стройное, логичное, вряд ли бывшее бредом его сознания.
– Да, родная, я совершенно в этом уверен. К тому же, ты же тут, с Маргери, со мной…
– А в этом ты тоже уверен? – усмехнулась Элейна и, прижав к себе простынь, вышла из спальни.
Койанисс привалился спиной к подоконнику и закрыл глаза, перебирая события последней недели. Все выглядело нормальным. Все логические сцепки на месте. Никаких нестыковок, никаких провалов – ровным счетом ничего.
Только проклятые розы и отрывной календарь.
Терять было уже практически нечего.
Когда маг спустился вниз, Элейна с остервенением полоскала простынь в жестяном тазу. Под ее руками кипела пена. Золотые волосы сбились на бок, лицо раскраснелось, губа зло закушена.
– Я хотел тебя спросить… Милая, зачем ты посадила зимние розы?
– Что? – Элейна подняла на мужа глаза. – Койанисс. Койанисс, проснись, ты уже ничего не понимаешь.
– Нет, не понимаю, – легко сдался маг. – Зачем ты их посадила?
– Да какие к бесам розы?! – заорала Элейна, поднимаясь и отшвыривая мокрую простынь. Та громко чавкнула о пол. – Там шиповник в саду, да посмотри же ты, там шиповник, там всю жизнь рос шиповник и сейчас растет шиповник!
Койанисс сел у стены, обхватил себя за плечи и крепко зажмурился, чтобы не заплакать. Хорошо было то, что с Эленой и Маргери все оказалось в порядке. Плохо было то, что с ним все оказалось кончено.
Он все отчетливее ощущал в воздухе какой-то горьковатый привкус. Скорее всего, так выглядело подступающее безумие.
– Койанисс, – уже тише и ласковее сказала Элейна, опускаясь рядом. – Давай я его срежу? Ну его к бесам, этот шиповник, если он так тебе жить мешает…
– Мне ничего не мешает. Все хорошо, я просто не выспался, – не поднимая ресниц, соврал маг. Лгать, глядя Элейне в глаза, он скверно умел и совсем не любил. – Наверное, я устал.
– Когда ты возвращаешься?
«Я не помню. Я просто не помню…»
– Через неделю.
– Хорошо, значит, еще семь дней ты можешь спокойно спать. Но не пугай больше никого своими ночными блужданиями.
«Куда они исчезают ночами?»
«Почему ты уверен, что они исчезают ночами, а не ты сам?»
Койанисс по-собачьи затряс головой, как будто надеясь хоть так вышвырнуть оттуда панические мысли.
Вот именно – почему он уверен? Он уже ни в чем уверен не был.
День закончился спокойно и мирно, почти идиллически. Элейна, заставившая его принять таблетки, держалась необыкновенно нежно и предупредительно. Убедившись, что он не собирается молоть чушь и шарахаться от стен, она позвала Маргери. Они поиграли втроем и разыскали ежика, удравшего в сад. Милый семейный ужин, милый разговор ни о чем. «Я пойду уложу Маргери», – сообщила Элейна, поднимаясь из-за стола, за которым вышивала остаток вечера.
Дочь, недовольно сморщив носик, сползла с коленей Койанисса и пошла к себе. Маг молча проследил, как его девочки скрылись за дверью. Еще минут с десять созерцал белый прямоугольник с нарисованными по краям цветами, а потом поднялся к себе.
Койанисс даже не очень удивился, что в спальню жена так и не вернулась. Маг ждал долго, наблюдая, как по небу медленно движется желтовато-белый круг луны и тени на полу меняют расположение. Прошло никак не меньше трех часов. Пустота и тишина, ни звука, ни шороха, все как вчера. Только на этот раз у него не осталось ни малейшего желания гоняться за призраками.
Он уже начал смутно подозревать, что ни разу не видел ни жены, ни дочери после темноты, не считая первой недели, когда он только приехал.
Тогда они еще были живы в обеих реальностях, если вообще эти обе реальности существовали где-то, кроме как у него голове. В любом случае, его рассудок они кромсали в клочья, как два лезвия ножниц.
«Важно не то, в чем я ошибся. Важно не то, что я вижу. Важно не то, чего я боюсь. Важно только то, что они здесь и они живы».
«Что такое это твое прелестное „здесь“? И где оно находится?»
Койанисс не знал. Он зарылся головой в подушку и ждал рассвета.
6
Обратная дорога до заимки выдалась еще хуже, чем сама атака на поезд, если это только было возможным. Витольд кое-как устроился в седле, опершись на бедро, и изо всех сил пытался поверить, что от таких ранений люди не умирают и в обмороки бесславнейшим образом не падают. Позор усугубляло то, что Гюнтер и Эрвин, объективно имевшие более высокие шансы быть нашпигованными свинцом, отделались куда менее обидными ранениями – драгуну пуля прошлась по касательной, оцарапав ногу, Эрвину пропороло левое плечо, а у Магды – у Магды-то, которая там больше всех врагов положила! – вообще ни царапинки. А вот он еле держался в седле, чувствуя, как по вискам катится пот. И думал только о щепотке кокаина, которой непременно занюхает такую несправедливость мироздания, едва окажется в безопасном месте.
Нет, Витольд нисколько не желал зла своим соратникам. Просто выходило безумно обидно, что кошка-жизнь, до этого двадцать семь лет льнущая к нему и дарящая все радости скопом, словно сбесилась в последние недели и отыгралась за все, что было и чего не было. Бесов мир то тускнел, то наоборот играл какими-то неестественно яркими красками при каждом лошадином шаге, а еще подлая тварь, видимо, замерзнув, попыталась рысить. Витольд с удивившей его самого злостью дернул поводья так, что лошадь громко всхрапнула, но дальше пошла ровно.
Драгун метнул на него неодобрительный взгляд.
«Тоже мне, защитничек животных выискался, мать твою. Только открой рот».
Но Гюнтер колючим взглядом решил ограничиться, что было очень правильно, потому что Витольд чувствовал огромное желание начать скандал. Разумеется, он отлично понимал, что никто из присутствующих в его неудачах не виноват, но рана от этой умной мысли слабее не болела, Дэмонра тише не постанывала, а маг, кое-как трусивший последним, меньше не бесил.
Вот уж от кого Витольд точно ничего про наркоманию выслушивать не собирался. И вообще, он наркоманом не был. Подумаешь – понюхать кокаин, чтобы успокоиться. Половина гвардии так делала. Да что там – по их временам это как бокал игристого опрокинуть, но вряд ли дворянину стоило объяснять такие очевидные вещи безродной малолетней крысе, отчего-то назначившей себя самой умной и самой правой.
В общем, Витольд стиснул зубы и терпел, только и мечтая, как избавится от лишнего куска металла, а потом уйдет куда-нибудь в лес, достанет кисет и, наконец, придет в норму. Ну или то же самое, но в обратном порядке. Но у жизни, похоже, уже вошло в привычку мало интересоваться его планами. Маэрлинг, конечно, и не думал, что, оказавшись в заимке, все первым делом кинутся помогать именно ему – в конце концов, Дэмонра почти умирала и, если кто и нуждался в срочном медицинском вмешательстве, так это она – но такого полного пренебрежения к себе он не ожидал.
Кай попытался развести бездымный костер и, естественно, дым повалил как от лесного пожара, а прихрамывающий Гюнтер с беззлобной бранью отогнал криворукого мага и занялся костром сам. Витольд, оставивший кисет в заимке под вещами, вошел в тесное помещение с низком потолком, разделенное на две части ширмой из шкур. В передней комнатушке Магда отматывала бинт и уговаривала Эрвина успокоиться и дать себя перевязать, а тот отнекивался и твердил, что у него обычная царапина и он лучше все сделает сам. Из-за ширмы Дэмонра бормотала что-то монотонное, на что Кай отвечал ей одно и то же:
– Все он слышит. Слышит. Слышит.
Бесы его знали, что там этот малолетний недоумок слышал или думал, что другие слышат, но мог бы и помолчать, у Витольда и без того голова раскалывалась. Весьма интересное следствие попадания пули в задницу, если подумать.
Маэрлинг, убедившись, что ни Магда, ни Эрвин в спущенной с плеча рубахе в его сторону даже носов не поворотили, прошел к сваленным в угол вещам и принялся копаться в поисках кисета. Этот идиот-драгун нашвырял сверху своего барахла, которого хватило бы на десяток уездных артисток, и отрыть такую нужную сейчас собственность оказалось не проще, чем клад найти. Да еще и его табаком все провоняло. Не «Короной Севера», не «Звездой Кесарии», а каким-то чуть ли не солдатским самосадом.
Пока злой сверх всякой меры Витольд рылся в поисках кисета, Магда и Эрвин, наконец, перестали соревноваться в самопожертвовании. Иными словами, Нордэнвейдэ очень тихо и упрямо сказал, что все сделает сам, забился в угол и шипел оттуда что-то сквозь зубы, а Магда крыла его всякими словами, уверяя, что второго такого упертого тихоню свет не видывал. Витольда уже начала забавлять мысль, вспомнит о нем кто-то или нет. Может, и вспомнили бы, но тут явился Гюнтер собственной персоной и Магда, конечно же, кинулась обрабатывать царапину ему. Драгун, надо думать, не отнекивался, вольготно развалившись на единственной колченогой табуретке.
Растрепанная голова Кая показалась из-за ширмы:
– Воды чистой кто-нибудь притащите.
Никакими «пожалуйста» малолетний гаденыш, конечно, себя утруждать не стал. И сразу же убрался обратно в укрытие. Может, Витольд и ответил бы ему так, как он того заслуживал, но тут, наконец, нашелся кисет. Мир сделался чуть менее отвратительным.
– Витольд, ты не мог бы сходить за водой? – поинтересовалась Магда, благо, уже куда менее хозяйским тоном, промывая царапину Гюнтера. Бесы с ним, любовь зла, ну полюбила неотесанный чурбан, провонявший лошадиным потом и махоркой, Маэрлинг не то чтобы сам сильно лучший выбор сделал. Правда его полено – не менее, к слову, бездушное – хотя бы оказалось красиво выстругано.
– Сейчас принесу, – буркнул Витольд. Благо родник бил шагах в пятидесяти, и большой беды не случилось бы, задержись он буквально на минуту. Вообще, будь дело плохо, маг бы и сам за водой слетал, чай не кесарев родич, не переломился бы.
Магде сделалось стыдно. Она сообразила, что отправленный за водой Витольд вышел, прихрамывая, и что штанина у него в крови. Но она как раз перевязывала Гюнтера, а любовь, увы, штука слепая и грамотному сопоставительному анализу ранений мало способствующая. С другой стороны, случись с Витольдом что-то серьезное, он бы, наверное, сел у стены и послал всех просителей к бесам, а не выскользнул бы за дверь, прихватив кисет. И про пулю в заднице виконт, наверное, сказал метафорически: дворяне, которых Магда знала, вообще переносили стрессы хуже, чем те, кому голубой крови не досталось. Достойную конкуренцию им составляли разве только излишне совестливые порфирики, вколошматившие себе в головы, что они жутко заразны.
