Текст книги "Время вьюги. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Кулак Петрович И Ада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 66 (всего у книги 95 страниц)
От этого «что я тебе сделал?» Магрит стало тошно. Наклз не был приятным человеком: он походя бил словами и бил больно. Холодный эгоист, без чувств, а порой и без совести. Маг не то чтобы презирал, а попросту игнорировал вещи, которые для Магрит являлись святынями. Вот только калладскую метрику, избавившую ее от массы проблем, тоже купил Наклз. А заодно он же купил ей саквояж, шляпку с лентами, платье, надетое на ней, билет до Виарэ и обратно и вообще практически все, что у нее теперь было. И даже не подумал попросить что-нибудь взамен. В конце концов, добрые поступки, даже отдавая холодком, оставались добрыми поступками. Да, он относился к ней как к приблудной кошке, с той поправкой только, что она умела говорить и ему приходилось периодически отвечать, но вряд ли от профессионального мага кто-то мог бы ждать большего. От почти калладца в адрес почти нелегального мигранта и этого ждать не следовало.
Наверное, то, что он сделал для нее, было важнее чем все, что он сказал и мог сказать. И, наверное, все, что произошло между ним и Кейси, так и должно было остаться между ними.
Уж во всяком случае, не Магрит имела право его судить и прощать.
Рэдка сжала пальцы, чтобы унять дрожь, и тихо ответила:
– Прости меня. Прости, пожалуйста. Я… я просто буду страшно по ней скучать. Она была очень хорошая.
Наклз стоял, прикрыв глаза рукой. Вторая – сжатая в кулак – у него тряслась.
– Скорее всего, ты права, и она действительно была очень хорошая.
– И ты очень хороший! Наверное, это просто… просто…
– Что именно кажется тебе здесь простым, Маргери?
Магрит вздрогнула. Наклз впервые назвал ее по имени, не уродуя его на калладский манер. Видимо, ему действительно пришлось очень плохо.
– Я просто подумала… если Кейси хорошая, и ты – хороший, и Дэмонра – хорошая, а все вот так, значит, наверное, это мир плохой.
У Наклза задрожали плечи. Сначала Магрит показалось, что он, наконец, разрыдался, но потом она поняла, что маг смеется так же беззвучно, как плакал с полчаса назад.
– Блестящий логический вывод, Маргери. Но я должен тебя разочаровать: проблема не в мире. Вернее, в мире есть только одна по-настоящему большая проблема, но она лежит скорее на нашей стороне, чем на его.
– Это какая? – навострила уши Магрит. Ей казалось, что сейчас она узнает какую-то страшную тайну, которая объяснит все разом. Может, заговор могущественных человеконенавистников, или роковую ошибку в наследственности некоторых людей, или некий чудовищный вероятностный закон, неумолимо заставляющий зло порождать все большее зло в каждом новом круге.
Все, что угодно, но не то, что Наклз ответил, просто и устало:
– А неразрешимая, Маргери. Мир справедлив.
– Что?!
– Не замечал у тебя проблем со слухом. Но да, мир справедлив.
– Как так?
– Абсолютно справедлив, Маргери. И вот это та проблема, с которой каждый из нас рано или поздно сталкивается. А там уже начинаются интеллигентские выверты, поступления в армию без малейшей склонности к военному делу, мальчишки, обкачанные наркотиками, и горластые патриоты, пытающиеся перепатриотить друг друга в чистом поле. Ну и все прочие, с нашей точки зрения паскудно выглядящие, проявления его абсолютной справедливости.
Больше всего Магрит напугали даже не слова Наклза – он говорил какую-то настолько парадоксальную, но интуитивно страшную муть, что смысл улавливался с трудом – а сам тон. Мало того, что маг нес жутковатую чушь, он явно верил в нее. А Наклз вряд ли был способен поверить хоть во что-то, не имея твердых доказательств.
– Это какая-то злая шутка. То, что ты говоришь.
– Нет, это Аксиома Тильвара в самой общей ее трактовке. Мне кажется, если бы ее преподавали вместо нравственного закона, обывателям бы жилось лучше. Вас с детства кормят враньем о пользе добрых дел. А потом вы пускаете себе пулю в голову, столкнувшись с тем неприятным фактом, что мир не поделен на квадратные поля черного и белого цвета и не торопится выдавать ответные конфетки.
– Лучше пустить пулю в голову себе, чем соседу! – огрызнулась Магрит, чтобы хоть что-то противопоставить этой холодной страшной правде. Которая, как ей хотелось верить, все же правдой не была, даже если в нее верил такой умный человек, как Наклз.
Маг пожал плечами:
– Лучше головой думать, а стрелять ходить в тир. Извини, Маргери, если тебе не нравится то, что я говорю. Никакой другой правды я тебе предложить просто не могу. Я ее сам не знаю.
– Но это правдой быть не может!
– На основании того, что она лично тебе неприятна? На том же непреложном основании в мире не может быть слякотного ноября, ворующих политиков и цензовых законов.
Магрит вспомнила немногие лекции Кассиана по идеальному социальному устройству и сделала практически запредельное мыслительное усилие:
– Это частности. Цензовые закон и ворующие политики – частности отдельно взятой страны.
Наклз даже не опустился до опровержения этой идеи.
– Ну или группы стран, или даже всех стран, неважно. Но небо, Наклз, небо-то для них закрыто! – скороговоркой продолжила Магрит.
– На тяжелый амбарный замок? Или как-то еще? – презрительно полюбопытствовал маг.
– Ты сам прекрасно знаешь, как!
– Как раз об этом ничего я не знаю. Ваши клирики обещают справедливость на небе, поскольку ничего не могут предложить на земле, кроме этого утешения. Мол, паши, сей и жни, а потом отдавай урожай богачу-помещику, и всегда помни, что лет через пятьдесят ты сможешь сказать ему: «Пошел прочь – небо мое!», а Заступники помогут выпроводить обидчика, если он слов не поймет. И тут-то сбудется вековая мечта и отольются кошке мышкины слезы. Это сказка из того же разряда, что Беловодье с молочными реками, где все поровну и работать не надо, которую обещают уже не клирики, а инсургенты и провокаторы всех мастей. Независимо от того, какая сказка тебе милее, ты делаешь неверный вывод из неверной предпосылки. Мир не будет справедлив где-то там, он уже справедлив здесь, нравится нам это или нет.
– Наклз…
– Маргери, довольно меня перебивать, ужаснешься потом наедине с собой, вселенская трагедия – дело индивидуальное. Ты или хочешь узнать кое-что о мире, или нет. Во втором случае предлагаю вернуться к омлету или моей безнравственности по отношению к Кейси, если угодно.
– А в первом?
Наклз тяжело вздохнул, опустился на стул и подпер подбородок ладонью.
– А в первом – коньяк стоит у граммофона в гостиной, принеси мне стакан и себе – рюмку. Закуску я соображу. Есть вещи, которые в трезвом виде сложно объяснить и еще сложнее – понять.
Магрит, ушам своим не веря, быстро сбегала и исполнила несложную просьбу мага. Водрузила на стол бутылку отличнейшего коньяка, поблескивающего тремя золотыми звездочками, и запрошенные емкости. Дальше было труднее. Рэдка в жизни не пила ничего крепче вина и вовсе не чувствовала желания пробовать вещь, у которой даже запах горчил невыносимо. Наклз щедро плеснул себе и чуточку налил Магрит. Сам выпил залпом, даже не поморщившись для приличия, а она попробовала, обожглась, закашлялась, но все же проглотила. Наклз протянул ей конфету и фыркнул:
– Ну что, начинаем урок математики для невежественных романтиков?
– Угу…
Маг снова разлил коньяк и подвинул Магрит рюмку:
– Хорошо. Тогда пей и слушай. И будь снисходительна: бесовски давно не читал лекции для первокурсников… Для начала – и это очень важно – выбрось из головы ту сказку, что справедливость имеет какое-то отношение к людям, а мы все пришли в мир быть счастливыми. Это, как я уже говорил, рассказывают ваши священники – и всякие там социалисты-утописты, которые за неимением возможности дать вам приличную жизнь сейчас обещают рай на земле в третьем поколении. Про небо они знают не больше тебя или меня. Наверное, если бы там была благодать, кто-нибудь бы обязательно вернулся оттуда с хорошими вестями.
– Думаешь, там плохо?
– Думаю, «там» не существует, но это не то, о чем я могу тебе хоть что-то рассказать. Все, что можно с уверенностью утверждать, сводится к одному простому факту: мы здесь ненадолго по сравнению хотя бы со сроком существования этого «здесь». И не стоит думать, будто каждый кусочек упорядоченной материи, залетевший сюда на полсотни лет, что-то решает.
– А кто тогда решает?
– А это как посмотреть. Рэдская юдоль. Аэрдисовский Промысел. Калладский рок. Нордэнская Вьюга. Горский секмет. Виарская стезя. Справедливость, необходимость и необратимость. Иными словами, Аксиома Тильвара. Как-то более научно звучит, чем судьба, правда? И более утешительно, что ли. Мне как-то всегда было легче получать затрещины от непогрешимой Аксиомы, чем от диковатой Вьюги.
– А она точно существует?
– Кто? Вьюга? В наших с тобой интересах, чтобы ее не существовало. Для твоего понимания: нордэны считают, что раз в энное количество лет, когда мир перестает быть красивым, красота приходит и спасает его сама, делая чистым, белым и светлым. К сожалению, перед этим он успевает побывать очень грязным и красным. Ты же не хочешь пережить три страшные зимы, когда война будет и на земле, и в небесах? Лично я не хочу. Мне обязательно нужна какая-нибудь Виарэ, где за деньги можно окопаться хоть до скончания мира и перековки солнца.
– Да нет. Я про эту Аксиому твою.
Наклз пожал плечами:
– Ну, как говорится, всегда есть положительная и отличная от нуля вероятность. Лучше бы Аксиома существовала.
– Почему?
Маг в третий раз разлил коньяк по емкостям, но пить не спешил. Не то рассматривал напиток на просвет, не то подбирал слова.
– Это забавно, Магрит, но мне лично она нужна, поскольку снимает все остальные «почему» в этом мире.
– Так их не любишь?
– Почему – применительно к прошлому – как по мне самый чудовищный и бессмысленный из всех вопросов. Почему – это для настоящего и для будущего. Так или иначе, любое «почему» – вопрос не ко мне. «Почему» все устроено именно так, как устроено, тебе расскажет Кассиан или любой священник – они-то это доподлинно знают. А я могу только примерно рассказать, что именно происходит и, скорее всего, будет происходить. Насчет существования Аксиомы Тильвара…
Наклз поднялся и прошелся по кухне туда-обратно. Магрит не в первый раз удивилась, до чего тихо он двигается и как легко обходит препятствия на своем пути. Она бы в жизни не назвала это ловкостью, изяществом или грацией. Но маг никогда ничего не цеплял, не толкал, не ронял. Как будто природа, лишив его такта при общении с людьми, в качестве компенсации подарила какую-то особенную вежливость в отношении предметов.
«Бедный ты, бедный».
– Я не утверждаю, что все обязано стремиться к некоей Вселенской Гармонии – на этот счет при сотворении мира с моим мнением никто не справлялся, а добрые Заступники не являлись мне даже под наркотиками и ничего не рассказывали. Но лично мне приятнее думать, что у последствий есть какой-то конечный или хотя бы промежуточный смысл. Потому что, если нет его, то есть стотысячная армия профессиональных психопатов, говорящих с пустотой, и, что даже хуже, есть правительства, которые их слушают и поступают в соответствии с тем, что им наобещают. И тогда в будущую бойню нас втягивает не некая чудовищная с нашей точки зрения, но все же необходимость, заложенная в самом мироздании, а бред параноиков, подслушанный и повторенный дураками.
– Но подожди, она же не говорит «иди и воюй»… А что она утверждает вообще, эта Аксиома Тильвара? Ну, аксиомы обычно что-то утверждают, и вроде принимаются без доказательств, – напрягла мозги Магрит. В толковый словарь после насмешливого совета Наклза она все же заглянула, и «аксиома» как раз начиналась на «а», до нее она добралась.
– А это неправильная аксиома, она как раз хищно требует доказательств, – криво усмехнулся Наклз. Магрит казалось, что этот тяжелый разговор в какой-то степени мага забавит. А, может быть, он просто соскучился по человеческой речи. Магрит была далека от мысли, что ему часто наносят визиты. – На самом деле, она говорит следующее: будущее в настоящем. Граница, отделяющая первое от второго, условна и существует только в нашем сознании. То есть не является материей, если вспомнить, что материя – не зависящая от разума объективная реальность. А мы не можем воздействовать ни на что, кроме материи. Если серьезно, в долгосрочной перспективе будущее не меняется, Маргери. На самом деле, оно и в краткосрочной или среднесрочной не особенно-то меняется, но необратимость последствий как-то принято иллюстрировать на примере долгих грядущих лет.
– Тогда я не понимаю, зачем нужны «Вету», «Цет» и все остальные. Если будущее неизменно.
Наклз поморщился:
– Уж поверь, я тут понимаю не больше тебя. А «Вету», «Цет» и их социальная роль… Допустим, у власти стоят оптимисты. Я бы даже сказал, идеалистически настроенные идиоты. Это такие блаженные, которые верят, что от них и вправду что-то зависит. И да, это они строят будущее, разумеется, народы в него ведут…
– А не они?
– Разумеется, нет. Роль личности в истории – прекрасная пропагандистская сказка, которая может заставить тебя хорошо учить уроки в школе и унтер-офицера прилежно дослуживаться до генерала, но никакого столкновения с реальностью она не выдерживает.
– Подожди… Кто же тогда, если не мы сами?
– Будущее строит себя само. И – это чтоб ты не питала глупых иллюзий – ему совершенно нет дела до того, будешь ли его маленьким кирпичиком ты или кто-то другой. Нас в одном Каллад сто миллионов уникальных и рожденных непременно быть счастливыми… Кстати кровь склепывает, гм, материал лучше любого цемента.
Наклз, за время своей короткой лекции опрокинувший уже третий стакан, все еще выглядел вполне трезвым. Разве что донельзя издерганным. Магрит же хотелось то ли плакать, то ли молиться. Все, что сказал маг, было слишком плохим для правды. Просто плохим – и все. Возможно, достаточно умным и правдоподобным, но все равно – плохим.
– Но Наклз… Но этого же просто не может быть.
– Почему? – хлестко спросил маг. – Потому что нам не нравится?
– Потому что это жестоко и бессмысленно.
– Ошибаешься, Маргери, это как раз вполне осмысленно, хотя и жестоко. Никакой другой осмысленной концепции мне не рассказывали. Будущее строит само себя, и мы все в нем вполне взаимозаменяемы. И – раз уж ты так хотела знать, зачем нужны всякие цетники и вету – отвечу. Чтобы взаимозаменять. Каждый раз, когда мы кого-то спасаем, кто-то умирает. И когда рэдская сестра милосердия под пулями вытаскивает с поля боя раненого солдата, а все Заступники в небе аплодируют ей стоя, калладская шашка раскраивает череп кому-то, кто имел все шансы вернуться домой. Потому что мир всегда остается прежним. Я думаю, трех рюмок тебе как раз будет достаточно, чтобы понять, а четырех – чтобы забыть навсегда. Рекомендую так и сделать.
Магрит долго пыталась осознать смысл сказанного. Сперва ей снова хотелось кричать, что это ложь. Потом захотелось заплакать, метнуть бутылку в стену, высадить окно. Потом она медленно опрокинула рюмку для храбрости и сказала Наклзу в лицо:
– Да вы тогда все хуже, чем просто убийцы.
– Конечно, – почти весело согласился маг. Серые глаза поблескивали как у человека, рассказавшего не вполне пристойную, но убийственно смешную шутку. – Мы еще и воры. Но ты-то хорошая рэдская девочка, так что можешь спокойно нас ненавидеть.
– То есть будущее не меняется совсем? – проигнорировала выпад Магрит.
Ответ последовал после довольно долгой паузы, которую маг залил еще половиной стакана коньяка и, наконец, изволил скривиться и отломить кусок шоколадки:
– Будущее не меняется к лучшему. Как бы ни хотелось верить в обратное. Итог задан экзогенно.
– Что? Экзо…
До буквы «э» в толковом словаре Магрит не дошла, на «в» ее запал кончился.
– Экзогенно – значит со стороны, внешне. Ладно, Маргери, давай так: существует причинно-следственная связь событий, которая стабильна – потому что дважды два стабильно четыре и не станет пятью по средам или потому, что мне так хочется. И существуют хаотические – бессистемные – попытки эту связь нарушить. Которые обычно не заканчиваются хорошо. Скажу больше: на самом деле они никогда хорошо не заканчиваются. Просто порой, чтобы окончательно оценить последствия, должно пройти некоторое время.
События, которые происходят ранее – ну или должны произойти, исходя из логики, потому что время так же условно, как и мы с тобой – первые, те самые, обусловленные причинно-следственной связью и равнодействующей всех сил, оказавших на них влияние, оставляют некий след на… можешь называть это тканью мирозданья вслед за поэтами, как угодно. Наши термины скучнее и тебе не пригодятся. Говоря примитивно, они формируют некую ось, первичный поток. Все остальные события могут только в большей или меньшей степени колебаться вокруг этой оси, но расхождение не бывает значительным.
– А еще попроще можно? Или предел достигнут?
– Предел чего? Благоразумия? Лежит далеко позади, раз уж я тебе такие ужасы рассказываю. Хорошо, давай с примера, хоть это и не совсем правильно. Итак, допустим, перед нами студент, с, гм, повышенной устойчивостью к восприятию информации. Он отдыхал весь год, но на носу экзамены, и, как следствие, отчисление, возможно, огорченные маменька с папенькой и прочие ужасы. Студенты – народ, который не отчаивается. И вот, наш студент, из всего курса усвоивший только то, что «маги видят будущее», – при этих словах Наклз скривился совершенно натурально, как от зубной боли, – решает, что за некоторое вознаграждение хороший вероятностник скажет, какой именно билет стоит выучить – дешевле же, чем идти с взяткой ко всем принимающим поочередно и в деканат заодно. Предположим, наш герой находит такого специалиста, а специалист соглашается – это единственное допущение в нашем примере, потому что как раз специалист бы не согласился. Но допустим, он был сердобольный, потрепыхался немного, объясняя, что так ничего не получится, но слезы студента растопили ледяное сердце. И наш герой узнает, что вытянет билет номер пятнадцать. Который тем же вечером и учит. Приходит на экзамен и… угадай, что происходит дальше?
– А что происходит дальше?
– А дальше происходит то, что наш герой вытягивает билет под номером двадцать один, неубедительно мычит что-то печальное и идет домой, в душе проклиная подлого «мага», который так цинично ему соврал. Совершенно незаслуженно. Потому что вероятностник сказал чистую правду. Если бы студент ничего не спросил, он вытянул бы пятнадцатый билет и завалил экзамен. А так он провалился, вытянув двадцать первый. Но суть в том, что экзамен все равно не сдан. А теперь экстраполируй эту печальную историю на все прочие аспекты жизни и пойми…
Слово «экстраполируй» тоже было на букву «э» и из загадочной для Магрит области, но кое-что в этой истории ей показалось странным и без умных терминов.
– Погоди! А если студент все же возьмется за ум и выучит не только пятнадцатый, но и все прочие билеты?
– Тогда по дороге на экзамен ему на голову, скорее всего, упадет кирпич. По счастью, на такие жертвы студенты решаются куда как реже. Вообще, чтобы ты понимала, отклонения от первичного потока стремятся к нулю, таков закон. Если говорить совсем уж примитивно, можно нечеловеческими усилиями отыграть пару партий в покер, но не изменить, допустим, итоги войны. Победители останутся победителями, проигравшие – проигравшими, а мертвые – мертвыми.
– Ужасно, – грустно сказала Магрит, веря и не веря одновременно.
– Ужасно не это, – вполне лекторским тоном заверил Наклз, рассматривая на просвет стакан. – Ужасно то, что существует еще один закон, касающихся попыток манипулировать первичным потоком, последствия которого обойти пока никому не удавалось. Я, разумеется, исключаю феномен «бокового коридора», о котором после. Известно, что всякое действие порождает противодействие. Так вот, в случае операций с вероятностями противодействие всегда будет несоизмеримо больше, чем действие, которое его повлекло. Соотношение сил ну… примерно, как между хлопком по плечу и ударом шашки в исполнении Магды Карвэн, если не хуже. «Хуже» происходит довольно часто.
– А за что бывает это «хуже»? – живо заинтересовалась Магрит. Магда ее никогда не била, но масштаб катастрофы представлялся без особенных усилий: улыбчивая нордэна легко гнула в пальцах монеты.
– За попытку так или иначе вмешаться в чужую жизнь. Если совсем примитивно, попытка нечестно сдать экзамен, безусловно, провалится, но с большей вероятностью сойдет студенту с рук легко. В нашем примере, вероятностник бы заплатил дороже, если бы не формально ответил на вопрос о номере билета, а, допустим, сделал бы так, чтобы самый строгий преподаватель на экзамен прийти не смог. Собственно, нам никто никогда не платит за то, чтобы мы называли номера билетов – только за сданные экзамены. Рухнувшие мосты. Заклинившие пистолеты. Горы, расколотые новым ущельем. В газетных заголовках это называют куда более красиво, а самые талантливые вероятностники даже избегают определений вроде «сенсация» и «внезапно» в передовицах. Нас для этого нанимают, хотя в девяноста девяти процентах случаев формулировка запроса звучит по-другому. По большому счету, любую задачу мы решаем в два этапа: сперва досконально выясняем, какой именно результат хочет получить наниматель, а потом – возможно ли это в принципе, и, если да, какой ценой. Если нет – какой очень дорогой ценой. Такие дела, Маргери.
– Ты очень не любишь свою работу, да?
Наклз фыркнул:
– Без нее я, вероятно, пахал бы в поле от утренней зорьки до вечерней и, в лучшем случае, оставил бы детям домишко, корову да пару сапог. Правда, дети бы у меня все-таки были. Не знаю. Дело не в работе, дело в заказчиках. Без шуток, специалисты с низким классом порою занимаются вполне полезными делами: удои всякие и всхожесть озимых повышают.
– Мне как-то не верится, что ты бы стал заниматься удойностью.
– Почему нет? Я вырос в селе и знаю, с какой стороны подходить к корове.
– Ты очень… городской даже для городского, не говоря уж про деревенского.
Наклз пожал плечами, но возражать не стал.
– А как именно… ну… как именно вы работаете? Предска… Ну, прикидываете, что будет и как с этим быть?
– Технически Мглу ты можешь просматривать и вперед, и назад. Я бы, конечно, не стал называть подобные вещи путешествием во времени, хотя чем-то подобным они отдают. И если, просматривая во Мгле вероятности будущих событий, ты вряд ли сумеешь увидеть что-то такое, чего не увидят и не примут во внимание все остальные, то с прошлым все не так однозначно.
– Подожди… разве же вероятности бывают в прошлом?
– Да. Единицы и нули. То, чего ты никогда не встретишь в текущих вероятностях.
– Ну, это более-менее понятно. На фоне всего остального.
– Тогда делаем следующее мыслительное усилие и представляем одну очень простую вещь. – Наклз допил содержимое стакана, снова даже не поморщившись, а потом с совершенно тем же отрешенным выражением лица запустил им в стену. Брызнули осколки. Магрит дернулась, но удержалась от вскрика. – Какие у него были шансы уцелеть? – безмятежно полюбопытствовал маг.
– Э… никаких.
– В ту самую секунду, как я его швырнул – уж точно почти никаких. Но еще десять секунд назад я мог его не куда не швырять, а поставить обратно на стол. И все. Никакой трагедии, все живы.
– Извини, я, видимо, совсем мало понимаю…
– Все вероятности в прошлом действительно выглядят как нули и единицы, если смотреть от настоящего момента. Но не все они выглядят как нули и единицы, если ты смотришь на них из условного прошлого, то есть из Ближней или Дальней Мглы. Мглу как раз делят на Ближнюю и Дальнюю именно по тому принципу, в каком виде она отображает уже реализовавшиеся исходы. И тут-то, Маргери, начинаются самые настоящие чудеса. Как в сказке. В том смысле, что чем дальше, тем страшнее.
– Расскажи, – попросила Магрит. Ее, если уж быть до конца честной, не столько интересовала Ближняя и Дальняя Мгла, сколько замкнутый человек, неожиданно пустившийся в самый длинный и живой их диалог на ее памяти. Хотя это скорее был монолог, прерываемый ее глупыми вопросами.
– Ближняя Мгла – условно говоря, это последние три-четыре дня, если вообще смотреть на Мглу с такой точки зрения – показывает не только нули и единицы, но и любые другие величины между ними. И они отлично прослеживаются во времени, если крутить его «вперед». Та вероятность, которая в итоге реализовалась, возрастает, та, что не реализовалась – уменьшается, и все идет как надо. На самом деле, Ближняя Мгла дает отличный материал для анализа, и только. Ты отслеживаешь изменения нужного параметра, уясняешь закономерность, проверяешь, точно ли уменьшается вероятность реализации альтернативного события или событий, а потом с умным видом выдаешь прогноз, который, скорее всего, окажется верным. Все взаимосвязи и влияния учесть все равно невозможно, но, если учтешь те, которые наиболее сильно коррелируют с рассматриваемым параметром, скорее всего, ты не ошибешься. Неучтенные факторы, конечно, остаются и никуда не исчезают, но, в классической теории вероятностных манипуляций они не играют большой роли. Потому что будущее обычно стабильно. Не в плане стабильно хорошо и спокойно, а в том смысле, что вероятности не смещаются резко под воздействием случайных факторов. Если это все же происходит, значит, мы, скорее всего, изначально неверно оценили причины и случайности не так случайны, как хотелось бы думать. Но я отвлекся. Речь шла о разнице, между Ближней и Дальней Мглой. В Дальней Мгле вероятности условно будущих событий не так стабильны, как в Ближней. Там реже встречаются четкие тенденции, когда одна альтернатива устойчиво стремится реализоваться, а другие стремятся к нулю. И – что самое важное и самое страшное в нашей сказке – там вероятности меняются.
– То есть прошлое меняется, а будущее – нет? Это… это просто очень странно.
– Будущее не меняется ровно потому, что его не существует. Не существует без конкретно определенного прошлого, если так понятнее. И самая жестокая ирония судьбы заключается в следующем: будущее можно эффективно менять только из Дальней Мглы. В настоящем, и даже в Ближней Мгле мы не более чем играем в поддавки, заменяя одни коэффициенты другими. Иногда с успехом, но обычно – без него. В долгосрочной перспективе вероятностные манипуляции в настоящем не меняют ничего. Это как отнести часы в заклад ростовщику и еще взять в долг сверху – получаешь гроши, выплачиваешь чудовищные проценты, а когда – и мы говорим о большой удаче – поднакопив, идешь назад, чтобы вернуть свое и чужое, то забираешь все те же часы, только с трехкратным убытком. Все.
– Про ростовщика я поняла. Но тогда вы можете править прошлое, да?
– А ты можешь торговать собой. А любой лавочник может убить. То, что мы что-то можем, не значит, что мы должны.
– А воровать у людей жизни из настоящего вы, значит, должны?
Маг фыркнул:
– Если не думать о людях как о людях, это, знаешь ли, проще. Смотришь в стену, думаешь о деньгах. Ну ладно, так и быть – о благе Рэды, или Аэрдис, или Каллад – смотря кто платит. Как юные девицы перед тем самым…
– Я не верю, что ты на самом деле так думаешь!
– Верить или не верить, как это сейчас модно говорить, дело совести. Зато теперь ты, по-видимому, начинаешь понимать, почему нас считают по головам и не дают шагу в сторону ступить без идеологически правильных некромедиков. В Аэрдис магов разве что на цепь не сажают и, помяни мое слово, если любезная твоему сердцу Рэда в итоге достанется империи со всей ее Создателевой благодатью – там будет ровно то же самое. Но вообще, Маргери, именно здесь ты не совсем права. Если бы ты меня дослушала, то заодно узнала бы, что мы не можем править прошлое. Вернее, технически-то мы это как раз можем. А вот потом запускается механизм, который я описал тебе раньше. Аксиома Тильвара. Противодействие к действию. Если совсем просто, попытка мага вернуться в прошлое и из Дальней Мглы «исправить» более серьезные события, чем покерный проигрыш, допустим, кого-то убить или спасти, в самом лучшем случае убьет только этого мага.
– И «самый лучший случай» наступает редко, конечно?
– Насколько мне известно, он не наступает вообще никогда. Я знаю только одного мага, рискнувшего на это пойти. Во все калладские учебники этот случай вошел как «Аксиома Тильвара», по имени участника событий, и претенденты данную аксиому проверить пока в очередь не строятся. И не столько потому, что за такие подвиги во всем цивилизованном и не очень мире предусмотрена смертная казнь.
– И чем славен этот Тильвар, раз в честь него назвали эту вашу самую главную аксиому?
– Да ничем особенным он не отличился. Родился, жил и умер, как все. А потом умер еще раз, но уже не как все, в застенках инквизиции. Что по тем временам, впрочем, тоже мало претендовало на оригинальность. Дело происходило в Рэде, лет эдак триста пятьдесят назад.
– Совсем ничего не поняла.
– Даже у меня мозги не настолько набекрень, чтобы я понял. Но, если вкратце, этот Тильвар, Алоис Тильвар, коренной эфэлец, служил придворным магом при одном рэдском корольке на час. Это случилось еще до Семидневной войны, когда Каллад Рэду завоевал. Но на нашей исторической родине, будем честны, и до калладцев между собой грызлись прилично. Это Кассиан потом сочинил, что у нас в Темные века была тишь, гладь да Создателева благодать, а недоразвитые нордэны люто завидовали, сидя на елках. Суть не в этом. А суть в том, что работал этот Тильвар на своего королька и работал бы дальше, но ему пришла в голову крайне опасная для мага блажь.
– Он захотел совершить переворот? – догадалась Магрит. В каждой рэдской сказке при короле-узурпаторе служил злой колдун, чарами проложивший ему дорогу к трону. В фольклоре ее земли маги вообще всегда являлись отрицательными персонажами, и, глядя на Наклза, она понимала, почему.
Наклз хмыкнул:
– Это относительно безопасная блажь. В Рэде такое можно было сделать за неделю что тогда, что сейчас. Нет, он решил жениться. В те годы четырнадцатилетним магам еще не выбивали романтизм из головы, рассказывая, как уберечься от сифилиса в борделе, так что все прошло хорошо. Он женился и собирался, наверное, прожить долго и счастливо, но тут как раз закончилась сказка и началась быль. Его жена умерла молодой из-за нелепой случайности – в колодец упала, бывают в мире глупости. А Тильвар вернулся домой из поездки недели на две позже этих событий и успел аккурат к поминкам. Он был хороший маг и знал, что из настоящего нельзя поменять практически ничего. Собственно, Алоис Тильвар и стал первым в истории человеком, сумевшим спуститься в Дальнюю Мглу и действовать оттуда. До него ее, кстати, просто считали преддверием ада – все серое, страшное и мертвые ходят.
