Текст книги "Отягощённый Послезнанием. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Зеленин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 76 страниц)

Городок Хами – кучка глинобитных домиков в подножьях гор в снежных шапках и предгорьях покрытых лесами, возле которых паслись огромные стада верблюдов, яков, коров и баранов. Близ городка, прямо на поверхности глинистой степи расположился аэродром, служивший конечной точкой воздушного моста «Алма-Ата – Хами», по которой перебрасывались из Союза в Китай люди и особо важные грузы. Создал этот «воздушный мост» и в данный момент руководил им советский военный советник, Герой Советского Союза Тимофей Тимофеевич Хрюкин, который в прошлом году руководил бомбардировочной авиацией Китая и при котором та совершала ряд очень удачных налётов на тыловые объекты японцев.

Дмитрий Панов хоть и довольно «шапочно», но всё же познакомился с этим выдающимся советским лётчиком, которого друзья-товарищи прозвали «Петром Первым». Худой и длинный как жердь, с круглым лицом и порывистыми угловатыми движениями и, крепким как стальные тиски рукопожатием.

Это был его одногодок и земляк – родился в 1910-м году на Кубани, точно также с восьми лет батрачивший за кусок хлеба. Встав взрослее, Тимофей работал молотобойцем в железнодорожном депо, учился в вечерней школе, год в год с Дмитрием вступил в комсомол. По комсомольской путевке поступил на рабфак, после окончания которого поступил в сельскохозяйственный институт… И так же как Дмитрий по партийному набору, в 1932-м году был направлен в Луганскую военную школу летчиков «Им. Пролетариата Донбасса».

К сожалению, долго их знакомство не продлилось. Полковник Тимофей Хрюкин был отозван из Китая и направлен на «Курсы усовершенствования командного состава» (КУКС) при Академии Генерального Штаба Красной Армии.

По прибытию автоколонны, они на аэродроме в Хами собрали и опробовали свои истребители и, следуя за «лидером» – оборудованным средствами навигации самолетом ДС-3 «Дуглас» – взяли курс на аэродром Ланчжоу-Фу, что в четырехстах километрах южнее.

Видимо китайцы долго не могли решить как использовать их авиагруппу, поэтому перебрасывали её с места на место. Наконец сменив ещё пару аэродромов, они 1-го августа оказались на аэродроме Гуаньба близ города Чунцин – временной столице гоминдановского Китая. Это был ещё совсем недавно провинциальный город, имевший до войны всего 300 тысяч жителей. С вынужденным же переездом правительства, спасавшегося от японцев, население города увеличилось «по-китайски» – сразу на миллион.

Вот там они и обосновались словами Ильича – всерьёз и надолго.

Авиационная группировка в Чунцине состояла из трёх эскадрилий истребителей с советскими «добровольцами» и двух китайских – всего около шестидесяти самолётов в основном советского производства. Вместе с зенитными батареями они должны были защитить небо китайской столицы, не так давно подвергшейся варварской японской авиационной бомбардировке, принёсшей сильные разрушения и многочисленные жертвы среди мирного населения.

К сожалению истребителей И-16 им почти не досталось: по слухам они все ушли в Монголию, где этим летом тоже было «жарко». Советские лётчики-истребители в Китае же, в тот год были вынуждены воевать на бипланах И-15бис, которые устарели ещё в Испании. Впрочем, как и их китайские коллеги. Зато изобретательные китайцы придумали сделанные из непромокаемой бумаги и покрашенные серебрянкой дополнительные бензиновые баки – длинные, блестящие сигары, подвешиваемые к самолёту. Вместимостью двести литров, они позволили нашему истребителю держаться в воздухе до четырех часов…

Правда, сильно ограничив маневренность и скорость.

В истребительную группу ПВО Чунцина также входило два И-16 с 20-мм пушками ШВАК, которые пилотировали два известных летчика-испытателя: обладатель Ордена Ленина Степан Павлович Супрун и Константин Константинович Коккинаки. В их задачу входило опробовать в боевой обстановке новые пушки и пулеметы, установленные на самолетах…

Якобы это было заданием полученное ими лично от самого(!) товарища Сталина.

Виду «особенности» задания, эти двое «прикомандированных» имели некоторые «привилегии» – которыми по мнению Дмитрия, злостно злоупотребляли.

В отличие от разобранных истребителей, бомбардировщики прилетели в Китай своим ходом. В эту «смену» в авиагруппировке было две усиленные эскадрильи бомбардировщиков – каждая самолетов по двадцать пять: эскадрилья скоростных бомбардировщиков СБ-2 под командованием Изотова, а вторая ДБ-З под командой Кулишенко… Последние были довольно современными и мощными машинами и могли покрыть без посадки до пяти тысяч километров.

Но они базировались и воевали отдельно и, Дмитрий с ними практически дела не имел.

С начальством как это чаще всего бывает, им крупно не повезло.

По этому поводу у Дмитрия на языке всё время вертелся один и тот же вопрос:

«Раз уж «добровольность» – фиктивная, почему бы не направить в Китай уже готовый, слётанный авиаполк?».

Но он его так и не задал, руководствуясь мудрой народной пословицей:

«У начальства голова большая – ему видней».

Собранными по принципу «с бору по сосенке» со всей страны эскадрильями официально командовал Гриша Воробьев – человек в общем не плохой, хотя и любитель выпить. Но в командиры решительно не годившийся даже своим внешним видом: маленький, щуплый, рыжий, с остреньким носиком и слегка туповатом лицом. Когда его с группой авиационных командиров представили советскому военному советнику в Китае Власову, он только испуганно хлопал глазами и обильно потел.

Когда начались боевые вылеты, воздушные бои и первые потери, Гриша всё чаще и чаще сказывался больным и практически перестав учувствовать управлением полком, был отозван на Родину.

Комиссар полка был ничем не лучше – тот изначально не летал и, также вскоре сказавшись больным при первой же возможности вернулся в Союз. Таким образом, мало-помалу Главнокомандующим всеми истребителями ПВО Чунцина официально стал прославленный ас-испытатель Степка Супрун, а Дмитрий Панов комиссаром при нём.

Однако «Главнокомандующий» был натурой увлекающийся… В частности он «натурально увлекся» Министром авиации Китая госпожой Чан-Кай-Ши и во время отсутствия Генералиссимуса, частенько по несколько суток проводил в её резиденции, обсуждая «диспозиции и дислокации».

В отсутствии же этого «увлечения» (или же присутствия в столице Генералиссимуса), Стёпка увлекался богом виноделия Бахусом и, причём не имея привычки пить в одиночку – организовывал пьянки среди лётного персонала. Причём местом для гульбищ он почему-то выбрал китайское кладбище, где заросшие розами крышки склепов заменяли выпивохам стол и стул. Это оскорбляло религиозные чувства китайцев и на пилотов мешками приходили жалобы…

Естественно, отдуваться за эти проделки приходилось комиссару. Много раз он пытался «перевоспитать» Степана, но тот смотрел на него своими честными голубыми глазами и дыша в лицо коньячным перегаром, клялся, что с утра в рот не брал.

Что ему какой-то «комиссар эскадрильи», если он выдвиженец самого Ворошилова?

Если его лично знает сам(!) Сталин?

Вырвать Степана из объятий Бахуса могло только появление госпожи Чан-Кай-Ши.

Все бы ничего, да вот эти «увлечения» мешали Степе выполнять свои прямые обязанности. Летать в бой он не очень любил, особенно в неблагоприятную погоду или ночью – это была работа для бессловесно-безотказных «негров», вроде Дмитрия Панова. Великий испытатель и лётчик-ас предпочитал околачиваться на командном пункте аэродрома или главном командном пункте города Чунцина, расположившемся на склоне горы под огромной скалой. Используя хорошее знание английского языка, он демонстративно давал «ценные» указания и советы советским и китайским командирам, позванивал на аэродром комиссару – солидным голосом интересуясь, как обстоят дела и даже частенько недовольно на него покрикивал…

Набирал «очки» для своей дальнейшей карьеры в Союзе, как Дмитрий позже понял.

Как говорят в таких случаях в капстранах:

«Сначала ты работаешь на свой имидж, потом твой имидж работает на тебя».

«Негр» же просто делал работу за себя и за «того парня»!

По сути неофициально взвалившему на себя обязанности ещё и командира над всеми истребителями ПВО Чунцина, Дмитрию Панову приходилось часто встречаться и невольно знакомиться со многими – как с китайскими, так и с советскими «ответственными» господами и товарищами. От самого Генералиссимуса Чан-Кай-Ши – до Чрезвычайного и полномочного посла Советского Союза в Китае Панюшкина и, почти всего – довольно многочисленного советского дипломатического персонала.

Благо для передвижения по городу и его окрестностям, китайская сторона выделила ему личный автомобиль «Форд» с персональным шофёром-китайцем, которого на европейский манер звали мистер Шемо.

С Александром Семёновичем Панюшкиным он общался чуть ли не семейном уровне, часто бывая у него дома, обедая и беседуя за столом на котором обычно стояли супец, пельмени, селедка и свежий фруктовый сок. Имелось разнообразное спиртное: гостеприимный посол предлагал всем желающим выпить – но сам не употреблял и Дмитрий следовал его примеру, в самом начале переворачивая свою рюмку донышком вверх. Возможно это помешало его дальнейшей карьере:

Вверх выдвигали «своих» – компанейских, вроде Степана Супруна.

В Чунцине имелись посольства и других – в основном западно-европейских стран. Ему запомнилось немецкое посольство с огромной свастикой на крыше и английское, с пёстрым как матрац из борделя «Юнион Джеком». Через месяц после его появления в Китае, между этими странами вспыхнула новая, как оказалось позже – мировая война. Но посольства остались мирно соседствующими друг с другом.

Волей-неволей, но ему пришлось завести знакомства и среди дипломатов и, особенно среди журналистов других стран.

«Шапочные», конечно…

Но всё же знакомства.

Но конечно гораздо чаще он общался с военными. С китайскими генералами и советскими военными советниками. С Главным военным советником Андреем Власовым – высоким, худощавым человеком лет сорока пяти, со смуглым оттенком кожи, строгим взглядом и небольшой щеточкой усиков под острым носом. Из всех знакомых Дмитрию высокопоставленных командиров Красной Армии, он выглядел самым организованным, культурным и по-военному требовательным… Но вот только почему-то «требовательность» его была избирательной. Почему-то забыв, что старшим над истребителями официально был Григорий Воробьев, неофициально – Степан Супрун, Власов требовал только от Дмитрия Панова:

«Ты смотри, комиссар», «Ты следи, комиссар», «С тебя будут спрашивать больше всех, комиссар – и по партийной и, по строевой линии…».

От такой «требовательности» Дмитрий сперва усиленно потел, потом привык – поняв что это всего лишь пустая словесная шелуха от человека, который только видом был по-настоящему военным человеком.

Гораздо чаще он встречался с Начальником штаба главного военного советника Павлом Федоровичем Батицким – здоровенным мужиком с рыкоподобным голосом, большим острым носом и серыми напористыми глазами. Но за медвежьими повадками скрывалась хитрая лисья натура, что Дмитрий раскусил не сразу…

Но всё же раскусил.

А после того как «раскусил», стал с ним вполне нормально ладить, чуть ли не дружить – хотя и не забывая при этом соблюдать субординацию.

Ну и наконец Петр Анисимов¹⁶⁵ – военный советник супругов Чан-Кай-Ши по зенитной артиллерии. С ним у Дмитрия были почти ежедневные, по-настоящему деловые, конструктивные взаимоотношения по организации противовоздушной обороны временной китайской столицы.

Ещё надо обязательно упомянуть боевого лётчика Якова Лаврентьевича Мороза, который не будучи в высоких военных чинах, наравне с Дмитрием Пановым «тянул лямку». Он не только летал наравне со всеми – но и стал настоящим начальником штаба авиагруппы, ведя всю учетную и отчетную документацию и, журнал боевых действий. Дмитрию Панову оставалось только перелистывать (доверяй, но проверяй!) и подписывать бумаги.

Без Якова, Дмитрий был бы как без обоих рук разом!

***

На улицах Чунцина, сплошь и рядом состоящих из убогих глинобитных фанз (не считая иностранных посольств, конечно и, дворцов китайской знати), до сих пор были видны последствия майских бомбардировок – когда было убито около тридцати тысяч мирных жителей. В воздухе ещё стоял стойкий запах гари и смрадный дух трупов, из-за завалов до сих пор доставали скелеты погибших…

Но тем не менее китайцы и не собрались складывать оружие и сдаваться на милость захватчиков. Повсюду – на уцелевших домах и между нами над улицами, висели транспаранты:

«Никогда, никогда мы не простим японским агрессорам этих злодеяний!».

Чунцинцы истово верили, что с прилетом советских лётчиков они будут защищены и отомщены.

Советские военные и технические специалисты в Китае щеголяли в штатском и назывались «волонтерами». Пожалуй, за всю свою сознательную жизнь Дмитрий не получал столько впечатлений и информации, как за год правительственной командировки в Китае. Особенно поражали контрасты. Например, на одном и том же базаре можно было купить швейцарские часы, английские шерстяные, японский шелк, французскую косметику и…

И местную дохлую крысу, которую продавали для употребления в пищу беднякам.

То и дело он слышал слова своих товарищей:

«Да такого у нас даже при Самодержавии не было!».

Дмитрия и его товарищей до изумления поражали рикши – впряжённые вместо лошадей в лёгкие повозки люди, которые буквально за копейки… За горсть риса, или ту же дохлую крысу, готовы были отвести их в любой конец города. И причём очень обижались, когда «волонтёры» отказывались от их услуг по «идеологическим соображениям».

Нищета на грани смерти от голода и кричащая роскошь соседствовали бок о бок и, для советских «волонтёров» это было для них совершенно дико.

Китайцы относились к советским лётчикам и специалистам, как к самым желанным гостям: видимо их природная воспитанность совпадала с чувством благодарности.

Иногда это «чувство благодарности» зашкаливало за рамки приличия…

Советские рамки, приличия, конечно.

Мадам Чан-Кай-Ши, жена генералиссимуса и сама – министр авиации Китая, узнав о прибытии большой группы советских летчиков, приказала соорудить для них недалеко от аэродрома новый дом терпимости и укомплектовать его лучшими «кадрами» с полным объемом предоставляемых услуг.

Но «видит око, да зуб неймёт»!

Кто-то (возможно из вездесущих «особистов») пустил слух что коварные японцы подсунули в дома терпимости женщин, зараженных венерическими заболеваниями. Конечно, боевого лётчика триппером не испугаешь, но кроме того был издан строгий приказ, запрещающий советским «волонтёрам» посещать подобные дома. Пойманных «на месте» нарушителей сразу откомандировывали на Родину с весьма неприятными сопроводительными документами.

Но тем не менее, судя по ненароком подслушанным обрывкам разговоров, всё-таки советский «волонтёр» в том «новом» китайском борделе был довольно частым и желанным клиентом.

Для желающих же «выпустить пар» легально, послом Панюшкиным (дипломатом ещё «литвиновской школы»!) были организованны «танцы» и затем «романтические вечера» на первом этаже посольства – где имелся соответствующий «штат» состоящий из советских женщин. Правда, «выбор» там был не особо велик, ибо «штат» формировался по принципу «из того, что есть – а кому не нравится, тот свободен»…

Но «на безрыбье и рак рыба»!

***

Видимо у японцев было полно своих агентов во временной китайской столице и сразу по появлению в Чунцине советских «волонтёров», их аэродром на высоте примерно четырех тысяч метров посетил с «дружеским визитом» японский самолет-разведчик. Минут пятнадцать покружился над стоянками самолётов и городом, ведя аэрофотосъемку и подался восвояси, сопровождаемый «облачками» разрывов зенитных снарядов.

Для его перехвата в воздух поднялись два И-15бис, пилотируемых очень хорошими лётчиками – Кузьминым и Яшей Морозом. Пока «этажерки» минут двадцать пять крутились набирая нужную высоту, японец совершенно спокойно лег курсом на восток, дал газу и без всякого напряжения оторвался от преследования.

На следующий день чёрный самолёт прилетел вновь и как ястреб над курятником, принялся кружиться над Чунцином – в западной части которого сооружались военные заводы, оснащенные американским оборудованием.

В этот раз решив показать пример личному составу, на перехват пошли командир и комиссар – Гриша Воробьев и Дмитрий Панов. Сперва чтоб усыпить бдительность японского разведчика они ушли в сторону, поднявшись против течения реки Янцзы и набрав высоту 4300 метров. Потом, хорошенько разогнав машины, с «динамической горки» попытались атаковать японца.

Однако, «самурай» был начеку и примерно за полкилометра заметив истребители, врубил форсаж и с набором высоты стал уходить на восток. Минут через пять самолет-разведчик превратился в точку, едва заметную на горизонте. По самым скромным оценкам японский самолет делал как минимум километров четыреста в час, а наши И-15бис разгонялся не более чем до трехсот. Возможно имеющиеся в авиагруппе пушечные И-16 смогли бы его догнать и сбить, но…

Причины этому препятствующие, изложены выше.

Видимо у китайцев тоже были свои люди в местах базирования японской авиации и, вечером в ночь с пятого на шестое августа на командный пункт сообщили, что на аэродроме в Ханькоу идет подвеска бомб к бомбардировщикам. Такое бывает только перед подготовкой к авианалету и, сердца советских «волонтёров» тревожно застучали.

Истребительная группировка была приведена в состояние боевой готовности, самолёты заправлены горючим и боеприпасами, лётчики забрались в кабины. Для впервые собирающихся в бой лётчиков наступило тревожное ожидание, когда лётный паёк не лезет в горло, руки трясутся, а по спине обильно льётся пот…

Вскоре пришло подтверждение: в воздух поднялись четыре девятки японских бомбардировщиков, которые взяли курс на запад, в сторону Чунцина.

Осуществлять «морально-политическое руководство» так как орденоносец Стёпка Супрун – не выходя из подземного командного пункта, Дмитрий не собирался и когда примерно в полночь подали команду на китайском «Тимбо!» («Тревога!»), завыла сирена, он взлетел вместе с первой восьмёркой.

Система ПВО Чунцина строилась подобно кругам от брошенного в воду камня: на определённых расстояниях от столицы располагались посты ВНОС (Воздушное наблюдение, оповещение, связь), которые предупреждали командование истребителей, в каком именно секторе появились японские бомбардировщики. Расстояние от Ханькоу до Чунцина примерно тысяча сто километров, которые те преодолевали примерно за три часа полета.

Как только становилось ясным, что бомбардировщики нацелились именно на временную столицу Китая, в воздух стартовала большая группа истребителей, каждая пара из которых на высоте 4000 метров занимала над городом свою зону барражирования или прикрытия в ожидании противника. Когда бомбардировщики приближались, их брали «на прицел» прожектора – создававшие «световые поля». Вот тогда то и следовало их атаковать барражирующим в воздухе И-15бис.

Ближе к городу начиналась зона ответственности китайских зенитчиков, которых сказать по правде, Дмитрий боялся больше японцев. Те имели дурную привычку по принципу «бей своих – чтобы чужие боялись», бегло шмалять из советских 76-мм зенитных пушек по всему летающему, попадавшему в их прицелы.

Взлетали не только советские «волонтёры», но и китайские лётчики, у которых на тех же на самолетах И-15бис стояли американские радиостанции, работающие очень хорошо, без всяких помех – благодаря которым они свободно общались с землей и точно наводились на цель.

Советским истребителям же, приходилось довольствоваться допотопными методами. Например, направление полета японских бомбардировщиков им с земли указывали миганием прожекторов, а в случае если японцы «поковыряли» взлетно-посадочную полосу – на ней выкладывали большой крест из фонарей.

У китайцев были в запасе свободные радиостанции американского производства, но как Дмитрий не уговаривал-упрашивал – выделить хотя бы парочку для взаимодействия, они наотрез отказывались.

Тем не менее, «успехи» у советских «волонтёров» и китайских лётчиков были примерно равными…

То есть весьма и весьма скромными.

В тот раз они на встречных курсах атаковали поочередно все три девятки японских двухмоторных бомбардировщиков, получая ответный разноцветный пулемётный огонь – густой, как струя одеколона из пульверизатора. Огневой контакт продолжался две-три секунды – не больше и обладавший большей скоростью японский бомбардировщик, летел дальше без каких-либо видимых следов повреждений. Истребители разворачивались и пробовали догнать и, атаковать их вновь…

Но не тут-то было!

Японцы грозным строем прошли к цели – строящимся военным заводам на западе Чунцина, прицельно сбросили бомбы, после чего как ни в чём не бывало развернулись и легли на обратный курс. Сбить не удалось никого, хотя позже китайская разведка сообщила о четырёх сильно повреждённых бомбардировщиках, после приземления отправленных в капитальный ремонт.

Рисунок 47. В небе Китая: воздушный бой истребителей И-15бис и японских бомбардировщиков Мицубиси G3M (Тип 96).

Причинённый налетом японцев материальный ущерб был очень велик, но реально оценивая скромные возможности советских «волонтёров» и их деревянно-полотняных «этажерок», особых претензий китайцы не предъявляли. Их непосредственный начальник, командующий ПВО Чунцина полковник Джан, приехав на аэродром лишь вздыхал и сетовал, что лучше бы японцы как и в мае – ударили бы по городу…

И угощал сделавших всё что было в их силах лётчиков, коньяком из висевшей на поясе фляжке. Отъявленный антикоммунист, кстати, который терпеть не мог когда Панов или какой другой «волонтёр» называли его «товарищ полковник». Он тут же резко прерывал и поправлял, что он не «товарищ», а «господин».

От своих «товарищей» ему досталось больше.

Некий «наш» человек в китайской военной форме наорал на него и лётчиков, представляя их как «шайку разгильдяев, поставивших себе целью опозорить в Китае честь и достоинство Советского государства и Красной Армии».

Это был товарищ Качанов, которые позже сменил Власова на должности Главного военного советника и отношения с которым у Дмитрия не заладились с первого взгляда.

Первый бой – он и есть первый бой и Дмитрий лишь радовался, что из своих никто в этот раз не погиб. На всю жизнь запомнил он момент атаки, когда холодея и дрожа от страха прорываясь сквозь огненный рой пулеметного огня – заходил в ночном бою спереди-сверху на японский бомбардировщик и, тянул на себя рычажок гашетки.

И на всю жизнь же запомнил, что настоящая война очень отличается от той, какой ее порой показывают в фильмах.

Это очень тяжелая, опасная и редко когда удачная работа.

В следующий раз японцы ударили по аэродрому, применив хитрый тактический ход. Одна группа бомбардировщиков приблизилась к городу, но не атаковала его, крутясь вне «световых полей».

Поднявшиеся по сигналу «Тимбо» истребители около двух часов барражировали, дожидаясь возможности атаковать, а потом выработав горючее пошли на посадку. Вот тогда-то аэродром и был атакован другой девяткой японских бомбардировщиков – зашедших на него не с востока как обычно, а с запада.

Дмитрий и его товарищи, не имея возможности подняться в воздух – впервые в жизни пережили наземную бомбёжку, что тоже было малоприятно.

Хотя после авианалёта аэродром представлял из себя ужасное зрелище – не верилось, что хоть что-то на нём уцелело, но каким-то чудом стоянка с истребителями осталась практически невредимой. Небольшие повреждения машин от разлетевшихся после взрывов бомб осколков и небольших камней, были легко исправимы прямо на месте. Не было убитых или раненых и среди советских «волонтёров», вовремя укрывшихся в убежищах. Но вот охранявшие аэродром китайские солдаты, которые не имели право уйти с поста, были буквально разорваны в клочья. Досталось и неподалёку расположенной деревне, в которой погибло четыре десятка человек…

Дальнейшая боевая деятельность истребителей ПВО Чунцина проистекала в том же ключе что и начиналась и, вскоре стала обычно-привычной. По ночам японцы бомбили Чунцин и его окрестности, аэродром, а они пытались им помешать – в чём совершенно не преуспевали.

Была и первая потеря.

Комэск 1-й эскадрильи – горячий и смелый парень Дайбциев, увлекся погоней за японским бомбардировщиком, потерял наземные ориентиры и не смог вовремя вернуться на аэродром. Когда у него кончилось топливо и остановился мотор, он выпрыгнул с парашютом. Но приземление произошло на отвесную скалу, с которой Дайбциев сорвался и разбился насмерть.

Были и «потери» другого рода, но куда более серьёзные и обидные.

С началом серьезных боевых действий люди стали открывать свое истинное лицо. Ранее обещавший раздирать японцев на части прямо в воздухе, в принципе неплохой лётчик Корниенко оказался изрядно трусоват. Он то и дело, по надуманным причинам выходил из боя и в конце концов его пришлось «списать». «Бравый» командир Гриша Воробьев – у которого после первого же боя навек поселился страх, вдруг захворал, раскашлялся, объявил себя совсем больным и бросив своих подчинённых на по сути случайного человека – лётчика-испытателя Супруна и комиссара, улетел в Москву.

В первое время боевых потерь они не имели – кроме вышеописанной досадной смерти, конечно… Но и результаты в виде горящих обломков японских самолётов вокруг города отсутствовали напрочь. Удручающе низкая эффективность работы авиации ПВО, конечно же, не устраивала ни китайцев – не тем более наших военных советников и, Дмитрий после каждого авианалёта получал хорошенькую взбучку.

Возможно это имело бы для Дмитрия Панова серьёзные последствия (с обладателя Ордена Ленина и Депутата Верховного Совета – как с гуся вода), но тут его выручили братья по оружию – экипажи дальних бомбардировщиков ДБ-3, которые своими успехами отвлекли внимание начальства от неудач преследующих лётчиков-истребителей.

8-го августа два десятка наших самолётов разбомбили базу японской бомбардировочной авиации, 20-го августа – базу истребительной авиации на аэродроме Юнчен.

Самураи подобной наглости от «китайской» авиации не ожидали и нашим волонтёрам отбомбиться удалось как на учениях, без потерь. Даже если не брать во внимание трескотню в местной прессе, сообщающей об сотне уничтоженных на стоянках самолётов противника и казарм с лётным и техническим персоналом накрытых бомбами, успех был потрясающим: японцы на две недели оставили их в покое, по всей видимости зализывая раны.

После чего Дмитрий понял одну простую вещь:

Лучшая ПВО – это собственные бомбардировщики над аэродромами бомбардировочной авиации противника. Он часто беседовал на эту тему с военными советниками – особенно с Батицким и Анисимовым: мол, хорошо бы противовоздушной обороне китайской столицы обзавестись хотя звеном СБ, и парой дальних разведчиков…

Но возможности китайской бомбардировочной авиации были строго ограниченны поставками из СССР.

Появились успехи и у истребительной группы, которой по сути командовал Дмитрий Панов.

Правда, они были несколько другого рода.

Ещё перед отъездом из Москвы советских «волонтёров» строго настрого проинструктировали: при первой же возможности, покупать, или даже воровать и передавать в советское посольство все увиденные ими технические новинки.

Китайцы – очень древний и изобретательный народ и, были они явно себе на уме. На своих И-15бис, например, они вывели все гашетки пулемётов на одну, что было очень удобно. Дмитрий «со товарищи» технично копирнули это устройство и передали своим. Туда же отправился переключатель, позволявший свободно регулировать питание мотора из разных баков – одним щелчком можно было перейти на подпитку мотора горючим из подвесного бака.

Очень интересной была также осветительная свеча для аэродромного прожектора, не требовавшая электричества. Длинной в метр с лишним, она устанавливалась в закрепленный на треноге прожекторный рефлектор и, будучи зажженной – давала пламя и луч света очень хорошо освещавший аэродром, но при этом не слепящий глаза лётчику при посадке.

С дюжину таких «свечей» умыкнули воспользовавшись очередным японским авианалётом, тщательно упаковали с сопроводительной запиской отправили в СССР.

С разбившегося в горах китайского истребителя И-15бис, так же под шумок был «скоммунизден» и тайком передан в посольство американский крупнокалиберный пулемёт «Браунинг» с патронами. К глубокому сожалению, радиостанцией в тот раз обзавестись не удалось, так как та была разбита в хлам.

Японцы сравнительно быстро пришли в себя и, с конца августа и по середину сентября, большими группами совершая налёты на Чунцин… И даже расширив географию на другие города Китая – порой очень далеко находящимися от условной линии фронта. Ну и про аэродромы, где базировалась немногочисленная китайская авиация, они отнюдь не забывали.

Особенно Дмитрию и его товарищам запомнился авианалет 6 сентября 1939-го года, когда учтя прошлые ошибки и разработав соответствующую тактику, им удалось «размочить счёт» – сбив японский бомбардировщик, который рухнул южнее Чунцина и всю ночь догорал там, освещая большое горное пространство покрытое пологом темной безлунной ночи.

Кто конкретно его сбил было непонятно: у успеха тут же объявилось множество «отцов» – вплоть до китайских зенитчиков, выстреливших в ту ночь рекордное количество снарядов. Поэтому записали на общий счёт ПВО Чунцина, чтоб никому не было обидно.

Первый успех истребителей омрачился фактически полным разгромом китайской бомбардировочной авиации. Но японцы здесь были совершенно не причём. Собственная дурость наложилась на случайные стечения обстоятельств и в результате получилась катастрофа.

Видимо слава совершивших два удачных авианалёта экипажей дальних бомбардировщиков кое-кому не давала спокойно спать и в планирующейся очередной крупной операции, решила принять участие окопавшаяся за спинами лётчиков «теплая компания» далёких от авиации циничных дельцов – неуязвимых из-за связей, которые они заводили и поддерживали в Союзе при помощи иностранного шмотья. Был там один, помощник главного советника по авиации Петра Анисимова по политчасти Елисеев – несостоявшийся летчик-истребитель и пьянчуга, который любое посещение их аэродрома вместо «Здравия желаю» начинал словами:

«Наливай!».

Видимо это была его идея, потому что другие из этой шушеры – настоявшие на своём вылете в качестве бортстрелков, к авиации вообще отношения не имели, а пулемёты ШКАС и радиостанции РСБ видели в первый раз.

«Санкцию» же на такое вопиющее нарушение всего и вся – даже здравого смысла, без всякого сомнения дал Главный военный советник в Китае Кузьма Качанов – только он обладал такой властью. Была несмываемая вина и на командире авиагруппы и, на командирах экипажей, конечно – согласившихся на такую авантюру.