Текст книги "Марвуд и Ловетт. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Эндрю Тэйлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 145 страниц)

Кэт опустилась на колени, повернула ключ в замке, подняла крышку, достала бумагу и карандаш. Разгладив лист на крышке сундука, Кэт прижала края подсвечником, Хефцибой и ключом. Загораживая левым локтем свечной огарок, Кэт быстро набросала очертания элегантной шестиугольной площади, в которую, как реки в море, впадали широкие улицы. На открытом пространстве будет разбит сад со статуями и по меньшей мере одним фонтаном.

Грифель скользил по бумаге, и перед мысленным взором Кэт оживали здания и улицы, сосуществующие в гармонии и образующие сердце великолепного безлюдного города.

Только эта работа помогала Кэт забыть о вопросах, которые не давали ей покоя с тех пор, как господин Хэксби безо всякой задней мысли упомянул о молодом человеке в зеленом камзоле. «Ничего удивительного, что Бога называют Великим архитектором», – подумала Кэт. Если ты всесилен и в твоем распоряжении целая вечность, лучший способ распорядиться этими благами – создать мир и наполнить его своими творениями. Да и лучшего способа забыться тоже нет.

Ветер дул все сильнее, окно дрожало от шквалистых порывов. Кэт трудилась над эскизом, а свеча между тем догорала. Марджери посапывала во сне.

Вдруг дверная щеколда пришла в движение.

Кэт обернулась. В дверях, кутаясь в шаль, стояла госпожа Ноксон, в ночной рубашке и чепце.

– Что ты делаешь? – прошипела хозяйка.

Кэт отодвинула лист бумаги, попытавшись спрятать его в складках одеяла:

– Простите, госпожа…

– Я думала, ты уснула и не потушила свечу. Боялась, дом спалишь.

Кэт решительно покачала головой. В ее снах часто пылал огонь и рушились здания, но страшнее всего был яростный треск пламени, пожиравшего все на своем пути.

– Простите, – с искренним раскаянием прошептала Кэт: в нынешние времена пожаров боялись все.

Госпожа Ноксон вошла в чердачную комнату и подняла повыше собственную свечу:

– Что у тебя там? Бумага?

Поняв, что отпираться бесполезно, Кэт откинула одеяло.

Госпожа Ноксон взяла лист и поднесла его к огоньку свечи, поворачивая так и этак, чтобы лучше разглядеть рисунок. Хозяйка нахмурилась.

– Ох и странная ты девица, все не как у людей! – тихо произнесла она, но теперь гнев в ее голосе сменился удивлением. – Зачем тебе улицы рисовать?

– Они меня всегда интересовали, госпожа. Сама не знаю почему.

– Да ты совсем полоумная.

А Марджери все храпела.

– Такая уж у меня склонность. Это моя мечта.

– «Склонность»? – фыркнула госпожа Ноксон. – Скорее придурь. В жизни не слыхала ничего подобного! Ну а что касается остального…

– Вчера я делала копии для господина Хэксби, и…

– Знаю-знаю – вместо работы. У тебя, между прочим, обязанности есть.

– Доктор Рен тоже видел мои чертежи и сказал, что они недурны. Сегодня господин Хэксби попросил, чтобы я и дальше ему помогала.

– Он джентльмен одинокий, – заметила госпожа Ноксон. – Как и любой вдовец, привык к определенным удобствам, а значит, желает и дальше ими наслаждаться. Нет, ты к нему ходить не будешь. Знаю, что у него на уме.

– Нет, госпожа, мне кажется, что дело не в этом. Господин Хэксби хочет, чтобы я помогала ему с чертежами. У него руки трясутся – говорит, что от озноба.

– От озноба? Так он это называет?

– Господин Хэксби сказал, что поговорит с вами.

Госпожа Ноксон вздохнула и вернула рисунок Кэт. Некоторое время она молчала, потом тихо-тихо произнесла:

– У тебя всегда был трудный нрав, еще с детских лет.

– Вы же не знали меня в детстве, госпожа.

– Зато мой дядя знал, – парировала госпожа Ноксон. – Пожалуй, даже лучше, чем твои родные отец и мать. Говорил, ты будто подменыш – феи младенца забрали, а тебя на его место подкинули.

Взгляд Кэт снова обратился на эскиз. Может быть, заменить сад в центре площади церковью? Шестигранной, с квадратной башней, над которой плавно поднимается шпиль?

– Охота тебе ночью такими глупостями заниматься! – произнесла госпожа Ноксон.

– Мне не спалось. Я боюсь. – Даже площадь не помогла развеять страх. – Мужчина, который вчера заходил во двор и следил за Джоном от Барнабас-плейс… Наверное, он ищет меня.

– Совсем умом тронулась! Да кому ты нужна? Убирай свои бумажки и ложись спать.

Оставшись одна, Кэт задула свечу и в темноте почувствовала себя спокойнее. Девушка лежала, сжимая в руке Хефцибу и передавая ей свое тепло. До нее доносился только стук капель о стекло да храп Марджери.

Нет, никто не заставит ее вернуться в Барнабас-плейс. Кэт предпочтет смерть. Дядя силой выдаст ее за сэра Дензила, обрекая племянницу на кошмар наяву и вдобавок лишая ее всяких прав на тетино имущество. Но это в лучшем случае, а в худшем Олдерли донесут на нее, и Кэт предстанет перед судом за покушение на жизнь кузена. Наверняка дядя Олдерли уже поговорил по секрету с кем-нибудь из своих друзей в Уайтхолле. Но кто им нужен больше? Кэт или ее отец?

Однако Хефциба постепенно оказала свое успокаивающее воздействие, совсем как в прежние времена. Может, секретарь и шел за Джоном, чтобы посмотреть, куда везут сундук, но он никак не мог узнать, что Кэт живет во дворе «Трех петухов». Даже серый плащ в соборе Святого Павла не наведет молодого человека на ее след. Нужно только сидеть тихо, и все обойдется.

А пока Кэт будет ждать, что преподнесет ей будущее. Живи она в совершенном мире, кузен Эдвард погиб бы от ее руки, ведь разве он не убил что-то в ее душе? В совершенном мире Кэт работала бы на господина Хэксби. В совершенном мире она никогда не отправится в ссылку вместе с отцом – конечно, при условии, что Кэт его найдет, – ведь для Томаса Ловетта служение его Богу намного важнее, чем любовь к дочери.

При мысли об отце Кэт охватило неизъяснимое чувство, и даже Хефциба оказалась не в силах ее утешить. Он ведь все-таки ее отец, а это что-то да значит, хотя Кэт сама толком не знала, что именно. Однако бросить его она не может.

Глава 21

С утра дождь полил еще сильнее. Усадив отца у очага, я строго-настрого запретил ему бродить по саду или беспокоить госпожу Ральстон. Я спустился к реке и нанял прогулочную лодку, которая отвезла меня вниз по течению к общественной лестнице Уайтхолла.

Господина Уильямсона в Скотленд-Ярде не оказалось. Я отправился в его кабинет в канцелярии лорда Арлингтона в Собственном саду. Высокомерный секретарь отправил меня в Тихую галерею. По ней, раскланиваясь со знакомыми, неспешно прогуливались многочисленные придворные. Эта галерея была излюбленным местом отдыха во дворце, особенно когда погода не позволяла гулять в парке.

Я заметил Уильямсона в дальней части: он стоял у окна и глядел на раскинувшийся внизу сад. Мой начальник напевал себе под нос какую-то мелодию: он часто так делал, когда был погружен в размышления.

– Его светлость в кабинете герцога, – без предисловий начал Уильямсон: он заметил меня, только когда я подошел вплотную. – До чего же некстати! Его светлость приказал ждать его здесь, а ведь у меня тысяча дел.

Уильямсон взял меня за локоть и повел в нишу, в которой стояли старинные часы. Начальник смотрел куда угодно, только не на меня: он постоянно обшаривал взглядом толпу людей в галерее.

– Хорошо, что вы пришли, – продолжил Уильямсон. – Мне нужно кое в чем удостовериться. Вы упоминали о некоем Колдридже. Вы уверены, что именно эта фамилия была написана на листе бумаги в сундуке у слуги и ее же использовал сообщник Снейда?

– Вне всякого сомнения, сэр. Гинеи в сундуке Лейна были завернуты в бумагу, на которой было написано: «Колдридж. ПСП», вот только почерк был не его. – Я не понимал, почему для Уильямсона так важно то, о чем я рассказал ему вчера. – А госпожа Снейд с уверенностью сказала, что ее муж отправлял письма для своего товарища по фамилии Колдридж.

– Вы спрашивали о нем отца?

– Да. Никакого Колдриджа он не знает.

– Не знает? – с подозрением переспросил Уильямсон. – Или не хочет его выдавать?

– Я расспрашивал отца, когда его рассудок прояснился. Полагаю, что могу судить, говорит он правду или кривит душой.

Уильямсон хмыкнул:

– И больше вы ничего об этом Колдридже не узнали?

– Не то чтобы совсем ничего. – Я решил поделиться с начальником догадкой, озарившей меня в соборе. Вчера я умолчал о своем предположении, посчитав его надуманным. Однако сейчас я хотел отвлечь внимание Уильямсона от батюшки. – Мне пришло в голову, что «ПСП» может означать «проход Святого Павла». А если так, то на бумаге указаны фамилия и место. Не здесь ли кроется причина, заставившая Лейна прийти в собор Святого Павла во время Пожара?

– Он должен был встретиться с Колдриджем?

– Или у Колдриджа была назначена встреча с другим человеком, а Лейн за ними следил. Может быть, Колдридж ждал Джема Брокхёрста, слугу, которого забили до смерти?

Уильямсон пожевал нижнюю губу.

– Возможно, – согласился он. – Тут надо поразмыслить. – Но вдруг задумчивое настроение Уильямсона исчезло без следа, уступив место его привычной деловитости. – Я не могу отлучиться, Марвуд, однако вам я бездельничать не позволю. Составьте свежий список моих новостных корреспондентов. Это много времени не займет. Потом отнесите гранки нового выпуска «Газетт» обратно господину Ньюкомбу. Передайте ему, что… – Господин Уильямсон посмотрел мимо меня и внезапно расплылся в улыбке. – Сэр Дензил! К вашим услугам, сэр. – Он отвесил низкий поклон. – И к вашим тоже, сэр! – Во второй раз Уильямсон склонился еще ниже. – Очень рад снова видеть вас при дворе.

Я обернулся. К нам рука об руку направлялись господин Олдерли и сэр Дензил Кроутон. Расцепив руки, они поклонились господину Уильямсону в ответ. Я тоже отвесил поклон, но оба взглянули на меня лишь мельком и не ответили на мое приветствие.

– Мы к герцогу Йоркскому, – сообщил сэр Дензил. Его высокий голос звучал устало. – Он лично приказал нам явиться. Но сейчас у герцога милорд Арлингтон.

Уильямсон поклонился еще раз: если его собеседникам была оказана такая высокая честь, им нужно выразить почтение.

– Герцог нуждается в вашей помощи, сэр? – обратился мой начальник к господину Олдерли.

– Да. Дело пустяковое, но срочное. Во всяком случае, для его королевского высочества.

– Пустяковое? – Сэр Дензил рассмеялся. – Пустяковое?! – Он понизил голос почти до шепота. – Сэр, немногие в этой галерее – да что там, во всей Англии! – назвали бы сумму в две тысячи четыреста фунтов пустяковой. А тех, кто способен выложить ее по первому требованию, и того меньше.

– Вы мне льстите, сэр, – улыбнулся господин Олдерли. – Речь идет не о наличных деньгах, а всего лишь о предоставленной в срочном порядке ссуде. Сущая мелочь.

– Ха! – воскликнул сэр Дензил. – Да чтоб меня! Если это мелочь, сэр, то я заразная голландская шлюха!

Я опустил взгляд на грязную циновку на полу. Разумеется, для этих джентльменов я столь незначительная персона, что при мне им незачем стесняться в выражениях. Как странно одалживать человеку деньги, которых у тебя нет! Эти люди расплачиваются друг с другом не золотом и серебром, а обещаниями и воздушными замками.

Три джентльмена медленно зашагали по галерее. Олдерли шел посередине. Поскольку меня никто не отпускал, я следовал за ними на расстоянии двух шагов от господина Уильямсона.

Вдруг сэр Дензил остановился:

– Смотрите.

Он указал на дверь с той стороны галереи, которая выходила на реку. Вход охраняли двое солдат. Один из них распахнул дверь перед джентльменом, пропуская его в располагавшиеся внутри покои.

Джентльмен остановился в дверях и окинул взглядом галерею. Это был пухлый мужчина средних лет в неброской одежде темных тонов. Я сразу узнал его по бородавке на подбородке.

– Значит, его хозяин наконец-то зашевелился, – произнес господин Уильямсон.

Сэр Дензил тихонько рассмеялся:

– Зашевелился, сэр? Вопрос в том, какая именно часть его тела зашевелилась.

Между тем за джентльменом закрылась дверь. В этот момент к нам через толпу направился слуга в королевской ливрее. Сэр Дензил и Олдерли повернулись к нему.

Слуга остановился перед ними и поклонился с важностью, на какую способна только придворная челядь:

– Его королевское высочество готов вас принять.

– Наконец-то, – проговорил господин Олдерли.

– Пойдемте вместе, – предложил господин Уильямсон. – Ведь это означает, что лорд Арлингтон тоже освободился.

И трое господ оставили меня ломать голову над тем, кто такой этот загадочный пухлый джентльмен с бородавкой на подбородке.

– Пожалуйста, сэр, – обратился я к слуге в ливрее, праздно бродившему по галерее. – Скажите, куда ведет эта дверь.

Слуга издал презрительный смешок: в Уайтхолле так смеются, когда находят чье-то невежество одновременно и возмутительным, и забавным.

– Неужели вы не знаете? Если вам приходится задавать подобные вопросы, при дворе вас вряд ли ожидают блестящие перспективы, – заметил слуга. – Эта дверь ведет в личные покои короля.

– Господин Марвуд!

Я остановился, не успев выйти через северные ворота Скотленд-Ярда на тянувшуюся за ними улицу. Взяв снабженные отметками и комментариями гранки «Газетт», я направлялся к печатнику господину Ньюкомбу.

Под внешней аркой укрывалась от дождя женщина. Я смотрел на нее против света и мог различить только высокую стройную тень. Лицо женщины было наполовину скрыто воротником плаща, из-за чего ее голос звучал приглушенно.

– Что, простите?

Женщина опустила воротник, открывая узкое лицо с тонкими губами.

– Кажется, я вас знаю, – произнес я. – Вы ведь горничная госпожи Олдерли?

– Да, сэр. Госпожа велела передать вам, что завтра она нанесет визит подруге в Сити, и, если после обеда вы будете свободны, госпожа просит вас прийти туда.

– Не знаете зачем?

– Об этом вам придется спросить у нее самой, сэр. Дом ее друзей в Колыбельном переулке стоит бок о бок со зданием, на котором висит вывеска с тремя звездами. Знаете, где Колыбельный переулок? Рядом с воротами Мургейт.

– Я думал, Колыбельный переулок сгорел.

– Только западная часть. Госпожа намерена там отобедать. Она пробудет у друзей, пока господин Олдерли не пришлет за ней карету.

– И когда же это будет?

– Вы должны встретиться с ней в три часа.

– Хорошо. Пожалуйста, скажите ей…

– Это конфиденциальная встреча, – перебила горничная. – Госпожа желает, чтобы вы никому о ней не рассказывали.

Печатник господин Ньюкомб встретил меня весьма приветливо: в последнее время он пребывал в добром расположении духа.

Ему посчастливилось. Среди других печатников Сити немногим удалось сохранить станки и найти новое помещение после Пожара, не говоря уже о том, чтобы и дальше получать от работы прибыль. Ньюкомб потерял львиную долю товара и часть личного имущества. Однако дела у него по-прежнему шли неплохо.

В конечном счете связи при дворе сослужили Ньюкомбу добрую службу, причем речь шла не только о поисках новой мастерской. Господин Уильямсон доверил печать «Газетт» именно ему: 600 экземпляров дважды в неделю. Постоянная гарантированная работа не только позволяла платить за аренду, но и вполне достойно кормила самого Ньюкомба и его семейство.

Когда я добрался до печатни, с моей шляпы капала вода, а единственный оставшийся плащ вымок насквозь. Я застал Ньюкомба в лавке – сама мастерская располагалась в задней части помещения. Это был открытый, пышущий здоровьем мужчина, едва достигший среднего возраста. Услышав щелчок щеколды, Ньюкомб вскинул голову:

– Рад вас видеть, сэр! – Ньюкомб подал знак своему подмастерью. – Возьми у господина Марвуда плащ и повесь его у кухонного очага. И шляпу тоже.

Я шагнул вперед и запустил руку во внутренний карман камзола:

– Я принес вам гранки.

Ньюкомб взял два листа и проглядел дополнения и исправления Уильямсона.

– Надеюсь, от бокальчика вина не откажетесь? Велю его подогреть, а то сегодня ужасная сырость.

Оставив лавку под присмотром подмастерья, Ньюкомб передал гранки наемному работнику и поднялся со мной наверх, в гостиную.

Госпожа Ньюкомб сама подавала нам вино. Стоило ей войти в комнату, и я сразу заметил, что она опять в положении. Я уже сбился со счета, сколько у Ньюкомбов детей, живых и покойных, по моим прикидкам, это была ее восьмая беременность.

– Вы прямо на глазах тощаете, – заметила хозяйка, ставя поднос на стол. – Видно, совсем ничего не едите.

– Не докучай господину Марвуду, дорогая, – пожурил ее господин Ньюкомб. – Дай ему спокойно попить вина.

Госпожа Ньюкомб по привычке пропустила слова мужа мимо ушей:

– Приходите к нам на обед, сэр, и уж я вас откормлю. И батюшку приводите, если ему здоровье позволяет. Как там бедный старичок?

– Лет прибавилось, а ясности рассудка убавилось, госпожа. Но в остальном он чувствует себя вполне сносно.

– Слышала, вы живете в Челси. Угораздило же вас забраться так далеко от города! – заметила госпожа Ньюкомб. – Наверняка ужасно неудобно.

Я пожал плечами:

– Зато там воздух свежее. Да и вообще, я рассудил, что так будет разумнее, когда… когда отец поселился у меня.

Ньюкомбы переглянулись. Они были знакомы с батюшкой до тюремного заключения: он был примечательной фигурой среди других печатников и владельцев писчих лавок, и в гильдии его прекрасно знали. Отец пользовался удивительной популярностью – даже вопреки тому, что согласно его религиозным воззрениям бо́льшая часть рода человеческого, за исключением его самого и немногих избранных, в загробной жизни обречена на вечные муки. Но если закрыть глаза на батюшкино вероисповедание, он был известен как порядочный и при этом добрый человек, прекрасно владеющий ремеслом и всегда готовый прийти на выручку попавшему в беду другу.

– А вашему батюшке по душе жизнь в деревне? – спросила госпожа Ньюкомб.

– Сейчас для него не важно, где он живет, госпожа. Отец редко выходит из дому, а за пределами сада бывает и того реже. Почти весь день он дремлет на кухне, у огня.

– Значит, и дальше собираетесь жить в Челси?

Я помедлил с ответом.

– В ближайшее время нам придется съехать – наше присутствие причиняет неудобства хозяевам.

Ньюкомбы снова переглянулись: как свойственно дружным супружеским парам, они делились друг с другом мыслями молниеносно, не произнося ни слова.

– Вам бы подыскать жилье поближе к Уайтхоллу, – посоветовал господин Ньюкомб.

Еще один обмен взглядами.

– Так уж совпало, что мы с господином Ньюкомбом и сами подумываем о том, чтобы найти жильцов, – с наигранной небрежностью произнесла госпожа Ньюкомб. – У нас есть две свободные комнаты – сбоку, на втором этаже. Небольшие, но достаточно удобные. Сейчас одну из них занимает подмастерье, однако он может спать и на кухне. Ну а вторая у нас вместо кладовой.

Откуда-то из дальней части дома донеслись пронзительные вопли.

– Ох уж эти негодники! – покачал головой Ньюкомб. – Дорогая, сделай так, чтобы они помалкивали, хотя бы пока господин Марвуд не уйдет.

– Обычно они сидят тихо, как мышки, – произнесла госпожа Ньюкомб, с милой улыбкой направившись к двери. – Но так уж получилось, что и у Мэри, и у Генри одновременно болят зубы, и стоит одному из них разреветься, как второй тут же подхватывает. – Выйдя на лестницу, она поглядела вниз и стала звать невидимую служанку: – Маргарет! Угомони детей, да поскорее!

– Аптекарь готовит для них капли, – пояснил господин Ньюкомб. – Иначе они не успокаиваются, а цена меня не смущает – за покой в доме никаких денег не жалко.

Раскрасневшаяся госпожа Ньюкомб по-прежнему стояла в дверях.

– Маргарет разрешает детям на головах ходить. Вот глупая! Совсем распустила мальцов. Я ей уже тысячу раз повторяла! – Госпожа Ньюкомб снова улыбнулась мне и уже более спокойным тоном прибавила: – Если желаете, сэр, приходите завтра к нам отобедать, заодно и комнаты посмотрите.

Вопли усилились, и госпожа Ньюкомб выскользнула из гостиной.

– Она уже все продумала, – понизив голос, заметил господин Ньюкомб. – У нее всегда так. – Он отпил глоточек вина. – Между прочим, вы могли бы устроиться гораздо хуже. А так нам всем будет польза. Но о нашем удобстве не думайте – решение за вами.

– Благодарю, сэр. – Я был неожиданно растроган.

За прошедшие несколько лет добрым отношением меня никто не баловал. А Ньюкомбы явно желали мне добра, пусть и не забывали при этом о собственных интересах.

Ньюкомб взглянул на меня поверх бокала:

– Да и насчет вашей худобы она тоже права. Приходите к нам пообедать. Уж извините за прямоту, но вы прямо кожа да кости. Будто одним воздухом питаетесь.

Пока я был у Ньюкомбов, дождь прекратился. Вернувшись в Уайтхолл, я обнаружил записку от Уильямсона: он приказывал мне явиться в кабинет лорда Арлингтона, сообщая, что ждет меня там.

У лорда Арлингтона моего начальника не оказалось, но я заметил, что он прогуливается неподалеку в Собственном саду. Уильямсон мерил шагами одну из прямых дорожек, шедшую параллельно зданиям, внутри которых тянулась Тихая галерея. Если на пути моего начальника встречалась лужа, вместо того чтобы хоть чуть-чуть отклониться от курса, он шагал прямо по ней.

Услышав хруст гравия под моими туфлями, он поднял взгляд:

– Долго вы пробыли у Ньюкомба.

Я поклонился:

– Прошу прощения, сэр. Оказалось, что он сдает внаем две комнаты над своей печатней.

Уильямсон вскинул брови:

– Большая удача! Переезжаете туда?

– Я их еще не осматривал. Но надеюсь, они нам подойдут.

Уильямсон продолжил путь. Держась чуть позади, я последовал за ним в дальнюю часть сада, к стене, отделявшей его от лужайки для игры в шары, а затем по другой дорожке. Уильямсон огляделся, проверяя, нет ли кого поблизости.

– По поводу этой истории в Барнабас-плейс, – отрывисто бросил он. – Счел за лучшее поставить вас в известность. Может быть, это не важно, однако наверняка судить трудно.

Он вынул из кармана лист бумаги и протянул мне. Я стал читать имена, записанные в столбик.

Джон Брэдшоу – ум.

Лорд Грей из Гроуби – ум.

Оливер Кромвель – ум.

Эдвард Уолли – в бегах

Сэр Майкл Лайвси – в бегах

Джон Оки

У меня волосы встали дыбом. После первых шести имен я поднял взгляд на Уильямсона:

– Это же…

– Именно. Цареубийцы. Люди, устроившие казнь покойного короля, и их пособники.

И тогда я понял, почему господин Уильямсон решил показать мне этот список в саду, вдали от посторонних глаз. Шесть лет назад после Реставрации монархии парламент принял Акт о забвении и возмещении ущерба: необходимая мера, призванная исцелить раны, нанесенные длительной Гражданской войной. Тем, кто с оружием в руках выступил против короля и его отца, было даровано полное помилование. Единственным исключением стали цареубийцы и их пособники, а также несколько человек, чьи преступления против Короны сочли непростительными.

Я заглянул в конец списка. Примечания рядом с именами сообщали о судьбе этих людей. «Ум.» – ныне покойные цареубийцы: им посчастливилось больше всего. «В бегах» – те, кто уцелел и скрылся от закона: они живут в постоянном страхе, боясь, что их настигнут агенты короля. Другие в тюрьме, некоторые даже получили помилование. А остальные…

– Те, чьи имена зачеркнуты, казнены или убиты, – пояснил Уильямсон. – Читайте дальше.

Я перевернул страницу. Список продолжался и на другой стороне. Мой взгляд остановился на одном из последних имен:

Томас Ловетт – в бегах

– Сама Кэтрин Ловетт ни в чем предосудительном не замечена, иначе сэр Дензил не обручился бы с ней. – Уильямсон кашлянул. – Когда отец этой девушки бежал за границу, его имущество и земли, включая дом и мастерскую на Боу-лейн, конфисковали. Но по моим сведениям, юная леди сама по себе является наследницей родных по материнской линии, так что у нее все еще есть собственное состояние.

– Но, сэр, зачем вы мне об этом рассказываете? – спросил я.

– Вы должны понимать: тут дело посерьезнее, чем убийство слуги. Да и мелким сторонником Пятой монархии, выловленным из Флит-Дич, оно тоже не ограничивается. Племянница Генри Олдерли – дочь цареубийцы, избежавшего поимки. Вы должны действовать крайне осторожно, Марвуд. И не только вы, а все мы. Понимаете?

Я и впрямь многое понял. Во-первых, господин Уильямсон напуган. А во-вторых, возможно, он более добрый человек, чем я о нем думал.

Глава 22

Воскресным утром я нанял лодку, доплыл до лестницы на Чаринг-Кросс, а потом отправился в Савой и пообедал у Ньюкомбов. Хозяйка прекрасно меня накормила, и я выпил больше вина, чем следовало. Без сомнения, она хотела расположить меня к себе и к своему мужу. Я неплохо относился к господину Ньюкомбу, однако с его супругой оставался настороже: от внимания этой темноволосой женщины с цепким взглядом ничто не ускользало. Со мной она была само очарование, однако со слугами говорила резко и постоянно одергивала детей.

После обеда супруги показали мне две комнаты на втором этаже. Обе оказались тесны и выходили окнами на улицу, ведущую во двор с водокачкой. Однако в комнатах царила чистота, и они были свободны. К тому же у нас с отцом появятся отдельные спальни, а этого я страстно желал. Шум печатного станка в мастерской на первом этаже отпугнет многих съемщиков, но моего старика только порадуют знакомые звуки. К тому же за обедом я узнал, что госпожа Ньюкомб несколько лет ухаживала за своим покойным батюшкой и привыкла к старческим причудам. А решающее преимущество заключалось в том, что дом стоял в достаточно укромном месте и при этом находился в удобной близости и от Уайтхолла, и от Сити.

Я тут же дал свое согласие. Ньюкомбам уже известна история моего отца, а значит, от них не придется ничего скрывать. Нетвердой походкой шагая по Стрэнду, я думал о том, что моя удача, похоже, сменила гнев на милость.

Повернув на восток, я направился к закопченным развалинам собора Святого Павла и городу-пепелищу.

Колыбельный переулок узкий, но прямой, он пролегает к востоку от Колмен-стрит и ведет к монастырю Остин-Фрайерс и Брод-стрит. Западная часть переулка была засыпана пеплом и завалена обломками: камни валялись даже на дороге, посреди которой тянулась забитая водосточная канава.

Я осторожно пробирался вперед, закрыв нос плащом. Я опаздывал. Дорога заняла больше времени, чем я рассчитывал: улицы до сих пор были завалены всем подряд. Теперь я жалел, что задержался у Ньюкомбов.

Струйки дыма от мелких очагов пожара, тлевших под развалинами, смешивались с туманной дымкой дождевых капель и угольным смогом, висевшим над большей частью Лондона еще до Пожара.

Развалины уступили место разномастным домам и мастерским, жавшимся друг к другу по обе стороны Колыбельного переулка. Нужный мне дом располагался слева, в самом конце. Узкое здание поднималось вверх на пять этажей, самый верхний выпячивался вперед и нависал над мостовой. Было непохоже, чтобы здесь работала какая-нибудь мастерская или лавка, и снаружи трудно было понять, кто здесь обитает. Но окна сияли чистотой, а слой побелки на фронтоне обновили после Пожара. Дом выглядел ухоженным, в то время как о большинстве уцелевших зданий в Сити нельзя было сказать того же.

Старуха с закрытыми глазами и лицом цвета грязного мела сидела на корточках у двери на противоположной стороне переулка – судя по протянутой руке, она просила милостыню. Я бросил ей на ладонь пенни. Глаза тут же открылись. Пальцы сомкнулись на монете, и старуха мгновенно спрятала ее под грязным плащом.

– Благослови вас Господь, сэр, – вполголоса произнесла она.

– Кто здесь живет? Вот в этом высоком старом доме?

Она вскинула голову. Один глаз был скрыт за серой пленкой.

– Квинси, господин. – Она снова вытянула освободившуюся руку ладонью вверх.

Я дал нищенке второе пенни.

– Значит, господин Квинси?

– Покойный старик давно на кладбище. Но дом все равно называют домом Квинси.

– Кто здесь живет теперь?

– То одни, то другие.

Веки опустились, и я понял, что больше ничего от нее не добьюсь. Перепрыгнув через желоб на другую сторону переулка, я постучал в дверь высокого дома. Мне открыли почти сразу же. Я еще не успел объяснить, кто я и по какому делу пришел, а лакей уже впустил меня внутрь.

Внутреннее убранство настолько отличалось от внешнего вида дома, что этот контраст застиг меня врасплох. Холл оказался просторным и пропорциональным. Часы отсчитывали секунды. Мраморные плиты у меня под ногами напоминали черно-белые клетки шахматной доски.

Вошел еще один слуга и с поклоном пригласил меня следовать за ним. Это был высокий мужчина с изрытым оспинами лицом и прямой осанкой солдата: никакого раболепия в его манерах не ощущалось. Мы поднялись по широкой, невысокой лестнице и оказались на галерее второго этажа. Слуга постучал в дверь, не дожидаясь ответа, открыл ее и шагнул в сторону, давая мне дорогу.

Госпожа Олдерли сидела у огня в высоком кресле с плетеной спинкой. Когда я вошел, она положила книгу на столик. Госпожа Олдерли была одета проще, чем обычно, но и сейчас все ее вещи отличались превосходным качеством. Я был удивлен, не заметив ни горничной, ни хозяйки дома.

Я низко поклонился. Подняв голову, я окинул комнату беглым взглядом. Просторная, с высоким потолком, она была обставлена современно, что стало для меня неожиданностью. Из двух больших окон напротив двери открывался вид поверх крыш на север, на стену Сити с приземистой башней ворот Мургейт.

Комната была обставлена как гостиная во французском стиле. В роскоши она не уступала гостиной в Барнабас-плейс, но разительно отличалась от последней по стилю. И мебель, и прочее убранство в Барнабас-плейс отсылали в прошлое, эти же покои во всем следовали новомодным веяниям. На стенах висело множество картин, большинство на классические сюжеты – среди них часто встречались изображения богинь или нимф, выставлявших напоказ свои прелести.

Только тяжелая кожаная ширма вносила старомодную нотку. Она была установлена в одном из углов комнаты; над ней виднелся верх дверного проема. Кожа была разрисована сценами охоты, но красные и зеленые тона потемнели от времени и дыма, превратившись в пятнисто-коричневые.

Госпожа Олдерли указала мне на скамью перед камином, стоявшую перпендикулярно ее креслу.

– Спасибо, что пришли, господин Марвуд. Извините, что позвала вас сюда. Вам наверняка любопытно узнать, в чем дело.

С минуту мы молчали. В состоянии покоя ее овальное лицо казалось почти мрачным. Карие глаза были наполовину скрыты тяжелыми веками. Сколько ей лет? Тридцать? Тридцать пять?

Наконец госпожа Олдерли вздохнула, как будто на душе ее лежал какой-то груз, и пошевельнулась в кресле.

– Для начала хочу спросить, удалось ли выяснить что-нибудь новое об убийствах? Насколько понимаю, теперь их два. – Заметив мое удивление, она пояснила: – Вчера мой супруг встречался с господином Уильямсоном в Уайтхолле, и тот рассказал ему про второго мужчину.

– Мне больше ничего не известно, мадам.

Ее длинные пальцы играли с кисточкой на подлокотнике кресла.

– Тогда задам второй вопрос: готовы ли вы рассмотреть конфиденциальное предложение? И каков бы ни был ответ, могу ли я рассчитывать на ваше молчание?