Текст книги "Марвуд и Ловетт. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Эндрю Тэйлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 145 страниц)

– Девушку… – повторил Хэксби, но с места не сдвинулся. – Вы правы, господин Марвуд, главное – судьба девушки. Господин Ловетт сказал, что приехал в Лондон, чтобы забрать дочь. Она ведь его дитя, а дети должны быть с отцом.

– Не все дети, – резко возразил я. – И не с каждым отцом. Выходит, Ловетту было известно, что дочь могла пойти к госпоже Ноксон и что вы тоже там проживаете?

Хэксби кивнул:

– Ловетт приходил во двор «Трех петухов» в субботу, и госпожа Ноксон сообщила ему, что его дочь в кофейне. Ловетт отправился туда и увез ее. Но Джейн… то есть госпожа Кэтрин, но мне привычнее называть ее Джейн… сбежала из дома, где ее оставил отец. Ловетт подумал, что она вернулась к госпоже Ноксон.

У меня руки чесались схватить Хэксби и хорошенько его встряхнуть.

– Когда вы разговаривали с Ловеттом?

– Я уже сказал – вчера. Он подошел ко мне, когда я наблюдал за ходом работ в соборе. Ловетт сильно изменился, к тому же он был одет как простой ремесленник. Он поблагодарил меня за то, что я помог ему с убежищем, хотя я тогда даже не подозревал, кому именно оказываю помощь. Ловетт умолял меня сообщить ему, если я что-нибудь узнаю о судьбе его дочери. Поэтому сегодня, когда она пришла сюда, я счел за лучшее разыскать его и сказать, где Джейн… Кэтрин. Место дочери рядом с отцом… Но я не думал, что он придет так рано, еще до наступления ночи. Я был уверен, что мы его опередим.

Хэксби поднял голову, и свет фонаря упал ему на лицо. В глазах чертежника стояли непролитые слезы.

– Я рассказал Ловетту, где искать дочь, и объяснил, как попасть в кабинет Фревина. Теперь я об этом жалею. В такой ранний час здесь еще ходили ремесленники…

– И как же Ловетт снова проник в собор Святого Павла?

– Если он был с другом, который помог ему в первый раз, у него не возникло ни малейших затруднений. В начале вечера ремесленники так и сновали туда-сюда.

Я задумался.

– Во всяком случае, Ловетт думает, что вы придете только утром. Возможно, девушка и сейчас где-то здесь, в соборе Святого Павла. Вот только куда Ловетт ее увел?

Хэксби вскинул руку и указал на потолок – над нами располагалась ныне не действующая церковь.

– Скорее всего, наверх. Если только здесь нет потайных комнат, о которых мне неизвестно. Но туда никто не заглядывает, разве что в случае крайней необходимости – мы установили внутри леса, однако находиться в здании все равно опасно. От сильного ветра башня раскачивается. Каждый день сверху падают камни. Но Ловетт долго проработал здесь до войны – он еще мальчишкой помогал отцу, одному из главных каменщиков Иниго Джонса. Он знает собор как свои пять пальцев и здраво оценивает риски.

Я задумался над словами чертежника. Похоже, что Ловетт вошел в кабинет через вторую дверь, с галереи над клуатром.

– Как Ловетт добрался до этой комнаты?

– Допустим, что он попал сюда из здания собора. Значит, он шел по галерее за второй дверью. Однако для этого требуется большая смелость.

– Далеко они уйти не успели, – произнес я. – Горшком пользовались недавно.

Хэксби отодвинул стул и поднялся с большим трудом, будто руки и ноги ему больше не подчинялись. Чертежник решительно произнес:

– В таком случае немедленно отправляемся на поиски госпожи Кэтрин, сэр. В случившемся есть моя вина, и я должен исправить содеянное.

Дверью, ведущей на галерею, мы воспользоваться не могли, потому что Ловетт запер ее на засов с другой стороны. Я спустился по лестнице обратно в павильон, Хэксби следовал за мной. Кожаная завеса скрывала дверь, ведущую из павильона в клуатр под галереей. Хэксби предложил взять второй фонарь, так мы и поступили.

Я откинул завесу, а чертежник тем временем искал в связке нужный ключ.

– Простые люди говорят, что после Пожара здесь видели призраков, – проговорил Хэксби. – Среди развалин бродят духи тех, кто погиб и чьи тела так и не нашли. Они ищут свои бренные останки, ведь без них несчастные не смогут восстать в Судный день и приветствовать нашего Спасителя.

Я промолчал. В детстве я сполна наслушался подобных рассуждений, и теперь они меня не трогали – так перенесенные в юные годы оспа или корь потом всю жизнь защищают человека от этих болезней.

Хэксби толкнул дверь, и нас обдало холодным, влажным воздухом, в котором стояли запахи гари, каменной пыли и склепов.

– Ни разу не заходил сюда ночью, – прошептал чертежник.

По крытой аркаде мы прошли туда, где к стене до сих пор были прислонены остатки южной двери. Я замер на пороге. Мы оба прикрыли фонари плащами. Я стоял, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте. Единственным звуком было дыхание Хэксби возле моего плеча. И постепенно на небе у нас над головами показались несколько звезд.

Я прошептал:

– Дорогу вы знаете. Ведите меня к средокрестию. Как можно тише.

Когда мы медленно пробирались среди руин, я осознал, как глупо было взваливать на себя столь неподъемную задачу. С тех пор как я в последний раз заходил в собор, пол успели расчистить, но на пути то и дело попадались кучи камней и щебня, разглядеть которые при свете фонаря было трудно. Колонны вздымались, будто стволы могучих дубов. На месте окон зияли проемы с неровными краями.

В темноте собор казался еще громаднее, чем при дневном свете. От крыши мало что осталось. Трудно было понять, где заканчивается здание собора и начинается ночное небо.

Наше продвижение вперед было невыносимо медленным. Я продолжал прятать фонарь под плащом, освещая лишь малую часть пола у себя под ногами. Только когда Хэксби взял меня за локоть, я остановился, поняв, что мы уже в средокрестии.

Мы в самом сердце здания – там, где неф и клирос соединяются с трансептами под центральной башней. И над нашими головами, и вокруг нас завывал ветер, отчего создавалось странное впечатление, будто собор дышит.

– Все здание нам не обыскать, – прошептал Хэксби. – А ведь мы не имеем ни малейшего представления, где они.

Мы оба понимали, что он прав. Нужно полроты солдат, чтобы прочесать весь нижний уровень здания, обойти галереи и лестницы наверху, да еще и спуститься в подземелье. Чтобы проникнуть во все укромные места, где могут укрыться беглецы, не обойтись без людей, знающих в соборе каждый камень. К тому же у всех выходов придется расставить сторожей. Ну а главное, тут не обойтись без дневного света.

– Будем молиться о чуде, – произнес Хэксби.

Примерно то же самое сказал бы мой отец. «Боже мой, – подумал я. – Ну почему на моем пути встречаются одни набожные простофили?»

Пожалуй, мне следует отправиться в Уайтхолл, рассказать все Чиффинчу и уговорить его обратиться к королю. Если его величество отдаст соответствующий приказ, гвардейцы немедленно оцепят развалины, а утром, когда рассветет, осмотрят их сверху донизу. Но вдруг Ловетт вместе с дочерью успеют покинуть собор до прибытия солдат? Или они уже ушли? Кроме того, нужно будет договориться с властями Сити, а король меньше всего хочет, чтобы поиски Томаса Ловетта стали достоянием гласности.

В этот момент о камень звякнуло что-то металлическое. Хэксби охнул от неожиданности. Я чуть не выронил фонарь. Звук удара был высоким и на удивление музыкальным, а потом неизвестный предмет отскочил от пола и наконец замер.

За одну секунду обстоятельства переменились. Что-то упало с неба. Судя по звукам, эта вещь приземлилась примерно в трех ярдах от нас.

Я опустился на корточки и направил луч фонаря на обугленные каменные плиты пола. А вот и то самое чудо, о котором говорил господин Хэксби. В нашем случае оно приняло облик маленького кинжала.

Глава 50

– Из-за тебя я уронил кинжал, – упрекнул Кэт отец, выпуская ее запястье.

Восстановив равновесие, девушка тут же спросила:

– Дядя Олдерли? Как он…

– Генри Олдерли – презренный червь в глазах Господа, – провозгласил господин Ловетт так, будто читал проповедь с кафедры собора. – Трус, вор и…

Отец сплюнул. Брызги его слюны подхватил ветер, и Кэт почувствовала их на своей щеке.

– Но как он сюда попал, сэр?

– Это я его сюда привел, а помог мне мой друг во Христе. Сначала мы везли его в повозке, а потом с помощью кинжала заставили подняться сюда – того самого кинжала, который только что упал. Здесь, под самым небесным сводом, он поймет, что значит быть грешником – человеком, которого дары земного владыки заставили позабыть о долге перед Богом.

Кэт попыталась вернуть отца с небес на землю:

– Где мы?

– На башне собора Святого Павла, где же еще? На самой вершине. В наивысшей точке этого порочного града.

– А здесь… не опасно?

– Опасно? – повторил отец. – На грешной земле опасности подстерегают везде, дитя мое. Но мы с тобой в руках Божьих, ты и я, и Он призовет нас к себе лишь тогда, когда сочтет нужным.

– Но, сэр, я не хочу упасть прежде, чем придет мой час.

«И кто бы ни счел это нужным, пусть даже сам Господь», – мысленно прибавила Кэт.

– Тогда смотри под ноги и доверься Богу. Да, крыша провалилась, но стены по большей части уцелели. Под нами есть кое-какие леса, но больше ничего. Не отходи от парапета, здесь проходит каменный выступ. Шириной он примерно футов шесть, но местами осыпался. Прежде чем делать шаг, убедись, что каменная кладка выдержит твой вес. А парапет крошится, поэтому к нему сильно не прижимайся. Мы сейчас на западной стороне. На восточной еще хуже.

В темноте Кэт нащупала верх парапета. В высоту он оказался футов четыре-пять. Из-за него Кэт было почти ничего не видно. Она вспомнила, что здесь на башенной стене нет зубцов, только ровная линия карнизных камней, чуть выступающих с внешней стороны.

– В северо-восточном углу есть каморка с каменными стенами, – продолжил отец. Девушка кончиком уха почувствовала его теплое дыхание. – Она построена на стыке двух стен. Ею пользовались кровельщики, пока шпиль не обвалился.

– Мы пойдем туда, сэр?

– Да. На некоторое время укроемся внутри. Олдерли, вставай.

Стоны зазвучали громче. Отец прикрыл фонарь. Кэт не столько увидела, сколько услышала, как господин Ловетт обошел ее, да еще ощутила легкое движение воздуха.

Отец нагнулся, поставил дядю на ноги и прислонил к стене.

– Хватит стенать, – приказал Томас Ловетт. – Сейчас я выну кляп. Будешь звать на помощь – добьешься лишь двух результатов. Первый – твои крики услышим только мы, и второй – я сломаю тебе палец.

Отец выдернул кляп изо рта дяди Олдерли.

– Пойдешь первым.

Дядя Олдерли издал утробный звук, будто его тошнило, и попытался что-то сказать, но не сумел.

– Шевелись!

– Умоляю, Том, сжалься надо мной.

Кэт едва узнала дядин голос. Слабый, безжизненный, почти заглушенный ветром, он, казалось, принадлежал дряхлому старику. Куда только подевалась былая властность. В темноте Кэт могла разглядеть только силуэт дяди, но девушка заметила, что он отчего-то стоял согнувшись, будто со дня их последней встречи отрастил горб.

– А ты разве сжалился надо мной, Генри?

– Прости меня, ради бога. Вспомни о своей несчастной покойной сестре, моей бедной супруге, любившей нас обоих.

– Разве ты заслуживаешь прощения после всего, что совершил?

– Я боюсь упасть, – даже не воскликнул, а провыл дядя.

– Знаю, – ответил отец. – Ты так боялся высоты, что даже не ходил со мной на крышу собственного дома, чтобы поглядеть на звезды. Моя сестра рассказывала, что при одной мысли об этом ты хныкал, как ребенок. Помнишь? Эдвард тогда был совсем маленьким, а Кэтрин еще не родилась.

Томас Ловетт подтолкнул Олдерли под локоть, заставляя того шагать вдоль каменного парапета. Он подгонял дядю снова и снова, будто фермер заупрямившуюся корову. Втроем они медленно шли по парапету, описывая круг над Лондоном. Дядя Олдерли шел первым. Рыдая, он двигался боком, повернувшись спиной к зиявшей посреди башни пустоте. После каждого шага он останавливался и льнул к верхушке парапета.

– Быстрее, трус.

– Небо давит на меня, – рыдал дядя Олдерли. – Том, я упаду.

– Если не поторопишься, непременно упадешь, – весело пообещал отец. – Я сам тебя столкну. Какая тут высота – двести футов? Двести пятьдесят? А на дне тебя будет ждать сам дьявол.

Наконец они добрались до узкого проема в северо-западном углу башни. Двери не было. Три ступени вели вниз, в тесный каменный закуток с кое-как сложенным из щебня сводом. Дядя Олдерли рухнул на пол в углу, где сходились стены башни.

Отец приподнял створку фонаря и поставил его в нишу справа от двери. Света через щель проникало ровно столько, чтобы чуть-чуть осветить пространство, где они находились. Кэт рассудила, что вряд ли сияние заметят: во внешних стенах окон нет, а снизу эту часть башни, скорее всего, не видно, даже если стоять в самом средокрестии.

Дядя Олдерли скорчился на полу, с трудом переводя дух и судорожно, надрывно всхлипывая. Он лежал на боку. Тут Кэтрин рассмотрела, что его руки связаны за спиной. Так вот почему дядя шел сгорбившись.

А когда глаза девушки привыкли к свету, она заметила, что у дяди Олдерли связаны даже не сами руки, а только большие пальцы.

– Думаешь, я жесток? – спросил Кэт отец. – Безусловно, у меня на то есть веские причины, однако меня побуждает к действию вовсе не жестокость. Я острый клинок в правой руке Господа. Я вершу справедливость во имя небесного владыки. Во время Реставрации твой дядя предал меня, хотя обещал сделать для нас все возможное.

– Том, меня заставили, – простонал дядя. – Клянусь.

– Когда-то я считал твоего дядю набожным человеком, Кэтрин. Но единственное божество, которому поклоняется Олдерли, – это он сам. Генри подсказал роялистскому отребью, где меня искать. Я узнал об этом только в прошлом году, когда тайну раскрыл мой слуга Джем. Меня спасла только милость Божья. В награду за предательство твоему дяде отдали мой дом и землю в Сити. С тех пор король осыпает его милостями, он даже выдал за Олдерли одну из своих блудниц, когда натешился с ней сам, и эта развратница заняла место моей сестры. Все хвалили Олдерли за то, что он дал тебе приют – тебе, дочери цареубийцы! «Это лишний раз доказывает, как он великодушен! – говорили они. – Как справедлив!»

Развернувшись, Томас Ловетт пнул лежащего в живот. Генри Олдерли вскрикнул, дернулся, напрягая связанные руки, неловко скрючился и замер, трепеща.

– Вот истинная справедливость, – продолжил отец. – Смотри и запоминай, Кэтрин. Однако все это мелочи по сравнению с тем, что ждет его в день Страшного суда. В погоне за выгодой Олдерли сначала служил парламенту, затем Кромвелю, а теперь он называет себя слугой короля. Но на самом деле его хозяин – дьявол. Этот человек обокрал и тебя, отнял Колдридж, но что с того? Да, поместье утрачено навеки. Но Колдридж не принесет Олдерли пользы, ибо ему не суждено насладиться плодами своих грехов. Уж об этом мы позаботимся.

– Что вы хотите с ним сделать, сэр?

– Увидишь.

– Сэр, – шепотом выговорил Олдерли, – прошу, выслушайте меня. Я дам и моей племяннице, и вам золото, все золото, какое у меня есть и какое сумею раздобыть. Я подпишу признание и исполню все, что пожелаете. Только умоляю, пощадите. – Дядя тараторил все быстрее и быстрее, слова лились у него изо рта бурным потоком. – И Колдридж я продал ради твоего же блага, Кэтрин, у сэра Дензила долги, и, чтобы свадьба состоялась, их нужно было погасить. Я…

– Сэр Дензил, слава богу, мертв, – перебил отец. – Теперь свадьбе не бывать.

У Кэт пересохло в горле. Ее замутило. Сначала она никак не могла подобрать слова, а когда ей это наконец удалось, произнести их стоило большого труда:

– Вы убьете его, сэр?

– Мне необязательно марать руки об этого негодяя, дитя мое, – ответил отец. – Только если сам захочу. Хотя пусть лучше с ним расправится его господин, король. Прикажет вздернуть Олдерли на виселице в Тайберне. Выпотрошит его, еще живого. Четвертует. Отрубит его многогрешную голову и насадит на пику, пока та не сгниет.

– Но почему? – Кэтрин глядела на отца во все глаза, гадая, не тронулся ли он в конце концов умом. – С чего вдруг королю желать моему дяде позорной смерти?

Глава 51

Винтовая лестница находилась в северном трансепте, к востоку от массивной северной двери. Хэксби сказал, что эта лестница сохранилась лучше остальных и по ней подниматься на башню безопаснее всего. Днем работники, трудящиеся на лесах, используют целую систему приставных лестниц, расположение которых меняется в зависимости от участка работ, но вечером их все убирают.

– Кинжал может принадлежать кому угодно, – заметил я. – Нет никаких доказательств, что оружие уронил Ловетт или его дочь.

– Зачем кому-то другому прятаться в башне? До утра Ловетт не сможет покинуть собор. Сторожа наверх не ходят, вот он и рассудил, что там их с дочерью никто не потревожит.

Я поднял голову, вглядываясь в темноту:

– Но внутри башни все выгорело. Укрыться там негде. Даже полов не осталось.

– Что, если Ловетт и госпожа Кэтрин на лестнице? Или даже на самой верхушке? Для кровельщиков в углу построили маленькую каморку.

Хотелось бы верить, что дрожь меня пробрала исключительно от холода.

– Сэр, а вы бывали там после Пожара?

– Нет, – ответил Хэксби. – Конечно, деревянные балки сгорели, а свинец расплавился, но мне говорили, что стены уцелели и вверху и внизу. Парапет местами поврежден, однако меня уверяли, что там совершенно безопасно, если смотреть в оба и передвигаться с осторожностью.

– И не ходить туда после наступления темноты, – прибавил я.

Хэксби смущенно кашлянул.

– Разумеется. Только днем.

Сначала идти было легко. Ступени оказались ровными, низкими и широкими. Наверху в толстой стене обнаружился широкий проход, по которому мы добрались до трифория, расположенного над сводом в восточной части трансепта – там, где раньше были часовни. Часть свода обрушилась, но работники установили леса и сложили из досок настил. По нему можно было пройти на юг, к расположенной над средокрестием башне.

– Пожалуйста, разрешите мне за вас держаться, – попросил Хэксби. – Меня плохо слушаются ноги.

Когда мы медленно брели по настилу к лестнице в дальнем конце собора, его пальцы на моем локте дрожали. Поэтому дальнейшее развитие событий не стало для меня неожиданным.

Хэксби остановился под аркой возле самой лестницы и крепче вцепился в мою руку.

– Простите, господин Марвуд, – прошептал он. – Я нездоров. У меня не хватит сил взобраться на башню.

– Не могу же я идти туда один, – возразил я. – В отличие от вас, я здесь не ориентируюсь.

– Будь я в состоянии, непременно пошел бы с вами, сэр. Клянусь. Но лучше я… отправлюсь за помощью.

– Куда? – спросил я. – В Уайтхолл? Вы там никого не знаете. Полагаете, вас допустят к его величеству? Рассчитываете вернуться с гвардейцами? – Хэксби отвернулся. Я нарочно язвил, стараясь задеть его побольнее, и мне это удалось. – Посудите сами, сэр. Меня госпожа Ловетт не знает, а вам она доверяет.

– Я не могу. – Чертежник стиснул мою руку так крепко, что я попытался высвободиться. – Найдите ее и приведите ко мне целой и невредимой, – прошептал Хэксби. – Прошу вас.

Некоторое время мы оба не произносили ни слова. Я опустил створки на фонаре. Слова Хэксби прозвучали искренне. Как и госпожу Олдерли, чертежника в самом деле волновала судьба этой девушки.

Я прислушался к дыханию Хэксби. Он запыхался, будто после быстрого бега. А меня со всех сторон окружала лишь темнота, шепот ветра и запах страха.

По крайней мере, у страха есть одно преимущество: он обостряет чувства.

Я уловил легкий запах гари. Кто-то недавно поднимался или спускался по лестнице с фонарем. Мое чудесным образом обострившееся обоняние даже улавливало разницу между запахом моего фонаря и этим запахом, к которому примешивалась едва различимая, но весьма неприятная рыбная вонь.

Вторая лестница оказалась у́же и в худшем состоянии, чем первая. Стараясь двигаться бесшумно, я ступень за ступенью поднимался к вершине башни. Фонарем я светил только прямо перед собой. В другой руке я сжимал кинжал, упавший к нашим ногам.

Казалось, я взбирался целую вечность. Время от времени в стене, выходившей вовне, виднелись узкие вентиляционные отверстия, но через них трудно было что-то разглядеть. Я проходил мимо пустых проемов, которые когда-то вели в помещения внутри башни, но теперь они вели в пустоту.

Я весь взмок, хотя чем выше я поднимался, тем холоднее становился воздух. Я бы с радостью повернул обратно. Но если отступлю, Ловетт с легкостью избежит ареста, а Кэтрин исчезнет вместе с ним. И обвинят во всем меня.

Мне даже думать не хотелось о том, что будет со мной и с отцом, если я попаду в немилость к Чиффинчу. К тому же, хотя я едва осмеливался признаться в этом даже самому себе, меня, несмотря на все мои страхи, неотступно преследовало наивное, глупое желание угодить госпоже Олдерли.

Между тем воздух становился все свежее и холоднее. Тут на повороте я заметил впереди слабый блеск одинокой звезды. Я на месте, но что меня здесь ожидает, сказать трудно.

Я приблизился к очередной арке, которая оказалась такой низкой, что я был вынужден пригнуться, чтобы пройти под ней. С другой стороны я выпрямился и рискнул поднять створку фонаря повыше. Ветер подхватил мой плащ, и ткань заколыхалась над пустой сердцевиной башни. Я вцепился в парапет, чтобы удержать равновесие. Обожженная каменная поверхность слегка крошилась под моими пальцами. Но сам парапет держался прочно.

У меня над головой раскинулся купол неба, по нему бежали облака, а кое-где попадались россыпи звезд. Я стоял в углу башни. Отвернувшись от черной бездны справа, я осмотрел парапет и только тогда заметил очередной дверной проем. Он был совсем крошечный, однако наружу лился слабый, тусклый свет.

До этого момента мне казалось возможным – более того, весьма вероятным, – что в башне никого не окажется. Даже если Ловетт побывал здесь, он нашел способ выбраться из собора Святого Павла вместе с дочерью. Откровенно говоря, в глубине души я даже надеялся на подобный исход, ведь в таком случае я мог бы с чувством выполненного долга спокойно вернуться к Хэксби.

Шаг за шагом я бочком пробирался вдоль края стены к маленькому дверному проему. Я рассчитывал, что ветер заглушит звук моих шагов, однако меня не покидало ощущение, будто из темноты за мной кто-то наблюдает.

Расстояние между мной и дверью медленно сокращалось.

«Еще не поздно вернуться, – пронеслось у меня в голове. – Правды никто не узнает. Скажу, что в башне я не нашел ни отца, ни дочери, – должно быть, Ловетты уже скрылись».

Однако я продолжал идти вперед. Ноги двигались сами собой, помимо моей воли, будто во сне. Внезапно перед моим мысленным взором по непонятной причине предстал образ отца, но не того старика, каким он стал сейчас, а батюшки из моих детских воспоминаний: всесильного гиганта, средоточия всего, к чему я стремился в жизни, человека, внушавшего мне больше благоговения, чем сам Бог.

Господи помилуй, видно, я лишился рассудка.

Мой отец ни за что не повернул бы назад. Даже сейчас он не трус. А в расцвете сил батюшка вступил бы в схватку с самим дьяволом у ворот ада.

Я подбирался все ближе и ближе, и вот я уже стоял в дверях и обводил взглядом крошечную каморку. Подняв створку фонаря, я вскинул его высоко над головой.

Три человека уставились на меня во все глаза, будто им явился призрак епископа Брейбрука. Слева в углу скорчился Генри Олдерли – осунувшееся лицо в грязи, руки заведены за спину.

«Похоже, у него связаны большие пальцы рук», – сообразил я. И снова большие пальцы. Именно так надлежит загонять грешников в преисподнюю, в огненную печь Господню.

Надо всеми возвышался стоявший посреди каморки незнакомый мужчина. Его голова почти доставала до самой высокой точки свода. Томас Ловетт. Этот человек оказался старше, чем я ожидал, к тому же он был одет как простой чернорабочий, однако при высоком росте он отличался прямой осанкой. Лицом Томас Ловетт напоминал свирепую хищную птицу, и его пылающий яростью взгляд был устремлен на меня.

А третьей оказалась девушка-мальчик – та самая, которая укусила меня за руку и украла мой плащ в ту ночь, когда полыхал собор Святого Павла. Она тоже смотрела на меня, но в ее глазах я не заметил ни враждебности, ни каких-либо других чувств. Девушка выглядела еще миниатюрнее, чем я помнил. Лицо у нее было гладким, но при этом казалось, будто передо мной существо без возраста – эти изящные, выразительные черты могли принадлежать и ребенку, и старухе.

Прошло время. Секунда? Полминуты? Теперь, когда я наконец их обнаружил и отыскал Кэтрин Ловетт, я понятия не имел, что делать дальше.

Девушка-мальчик протяжно выдохнула – должно быть, надолго задерживала дыхание и наконец не выдержала.

Я снял шляпу и поклонился:

– Добрый вечер, госпожа Ловетт. Моя фамилия Марвуд.

Тут участники событий будто вышли из оцепенения.

Не успел я сдвинуться с места, как Томас Ловетт бросился на меня. Вцепившись в мое запястье, он выкрутил мне руку так, что я уронил и шляпу, и кинжал. Я попытался ударить его по голове фонарем, но он схватил меня за руку и заломил ее мне за спину. Хотя Ловетт был не первой молодости, по силе я значительно уступал ему. Фонарь упал набок и покатился по полу. Огонь погас.

Пинком ноги Ловетт отправил кинжал в каморку. Сомкнув руки на моей шее, он стал толкать меня назад, прочь от двери. Сопротивления я оказать не смог. Ловетт выше и крупнее меня, к тому же ему удалось застать меня врасплох.

Один шаг назад. Потом другой. Через секунду я понял, что задумал Ловетт: подо мной в центре башни зияет глубокая пропасть.

Вдруг рядом со мной возникла дочь Ловетта. Схватив отца за левую руку, девушка попыталась оттащить его от меня:

– Отец! Отец! Сэр, отпустите его! – Кэтрин ладонью ударила Ловетта по руке. – Он мне помог!

Хватка моего противника чуть ослабла, хотя он не убирал сцепленных пальцев с моей шеи.

– Марвуд? – медленно произнес Ловетт, будто мои слова дошли до него только сейчас. – Марвуд?

Я жадно втянул в себя воздух, отчего сразу закашлялся. А когда ко мне вернулся дар речи, я ответил:

– Да, сэр, Марвуд. Сын Натаниэля Марвуда с Патерностер-роу.

– Марвуд. Верно, – произнес Ловетт, опуская руки. – Печатник. Я его помню.

– Вы повстречались с ним в Эльзасе, сэр. Боюсь, мой отец уже не тот.

– Я так и понял, – кивнул Ловетт.

– За годы тюремного заключения он многое вынес. – Оставалось только заговаривать Ловетту зубы – другого плана у меня не было. – Отец выжил из ума, хотя не так уж и стар годами, и к тому же лишился всего, что у него было.

– Он еще получит награду, – объявил Ловетт. – На небесах таким, как он, отведено место по правую руку от Господа.

Сейчас не время напоминать, что Ловетт столкнул моего отца в канаву и бросил его, растерянного и плачущего.

– Но у отца бывают просветления, сэр, – продолжил я. – И во время них он часто призывает меня помогать его старым товарищам всем, чем могу.

«Семь бед – один ответ», – подумал я и прибавил:

– Во имя короля Иисуса.

– Вы же служите в Уайтхолле, – с подозрением в голосе заметила госпожа Ловетт.

– Доносчик! – руки Ловетта снова потянулись ко мне. – Предатель!

Пятиться я не решался. У меня за спиной – черная пропасть.

– В Уайтхолле много инакомыслящих, – поспешил заверить я. – Поэтому наше присутствие там весьма полезно.

Ловетт взял меня за плечи. И снова он не просто держал меня, а с силой толкал назад.

– Как ты сюда попал? Откуда узнал, где мы?

– То есть как – откуда? Мне господин Хэксби сказал.

Я почувствовал, как что-то сдвинулось под моей левой ногой. Я подался вперед. Ловетт вцепился в меня крепче. Стоять на краю было опасно. Камень крошился под моим весом. Далеко-далеко внизу камешки застучали об пол, точно градины.

– Я сейчас чуть не оступился, сэр, – заметил я, пытаясь говорить негромко и спокойно, будто меня заставила потерять равновесие мелкая и вполне заурядная случайность, а вовсе не его попытка убить меня. Ловетт чуть-чуть ослабил хватку. – Господин Хэксби знал, что вы забрали дочь из кабинета секретаря капитула, – продолжил я. – Он предположил, что вы с ней отправились сюда. Господин Хэксби и сам бы к вам поднялся, сэр, но силы ему изменили. А теперь давайте поскорее уйдем в безопасное место.

– Я тебе не доверяю, – возразил Ловетт. – Что я про тебя знаю? Ты не твой отец.

Тут возразить было нечего. Он снова вцепился в меня крепче. Я предпринял попытку отвлечь Ловетта:

– Я не ожидал, что вы с дочерью будете не одни, сэр.

– «Не одни»?

Тут Ловетт как будто растерялся и ослабил хватку.

– Я про господина Олдерли.

Ловетт нахмурился. Неужели мое появление заставило его на какое-то время забыть о пленнике? Ловетт обернулся и заглянул в каморку, все еще тускло освещенную его фонарем. В ту же секунду металл царапнул по камню, и по каморке метнулась темная фигура.

Олдерли высвободился из пут. Но пленник бросился не на Ловетта и не на меня, а на госпожу Ловетт. Олдерли обхватил ее за ноги, и девушка упала на пол. Ее голова повисла над бездной.

На секунду мы замерли неподвижно. Единственным звуком, кроме завываний ветра, было тяжелое, прерывистое дыхание Олдерли, в котором слышались всхлипы.

Ловетт выпустил меня и кинулся на Олдерли, толкавшего госпожу Ловетт к краю пропасти. Девушка размахивала руками, пытаясь дотянуться до лица Олдерли, но ее движения затрудняли складки плаща. Ловетт навалился на Олдерли всем своим весом, и тому оставалось только беспомощно извиваться на полу.

Оказавшись свободным, я попятился. Моя нога задела какой-то металлический предмет. Мой фонарь.

Госпожа Ловетт издала нечленораздельный выкрик, и я застыл как вкопанный.

Подняв фонарь, я вскинул его над головой и обрушил на дерущихся мужчин. Я метил в голову Олдерли, но в каморке было слишком темно, к тому же оба находились в постоянном движении, и в результате Олдерли получил только легкий удар по касательной.

Но этого оказалось достаточно, чтобы его отвлечь. Он дернулся, отползая в сторону, и у госпожи Ловетт появилось место для того, чтобы свернуться калачиком. Теперь ее голова больше не свисала над пропастью, и, хотя Олдерли тут же навалился на нее, прижимая к полу, у девушки появилось больше пространства для маневра.

Все это произошло так быстро, что я даже моргнуть не успел. Я снова нанес удар Олдерли, но на этот раз прицелился лучше. В этот раз он взбрыкнул, будто норовистый конь, и сбросил Ловетта со своей спины. Госпоже Ловетт удалось отползти в сторону.

Поднявшись на ноги, Олдерли стал подбираться к парапету.

У меня за спиной раздался звук. Я обернулся. Успевшая встать госпожа Ловетт пригнулась, будто готовясь к прыжку. Свет из дверного проема блеснул на чем-то в ее руке. Девушка сжимала нож. В этот момент в ее облике не было ни капли кротости и женственности. Скажу больше – на секунду она будто утратила человеческий облик. Передо мной предстало неизвестное существо, больше напоминающее ястреба-перепелятника или кошку.