Текст книги "Марвуд и Ловетт. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Эндрю Тэйлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 145 страниц)

Я задался вопросом: понимает ли она, как трудно мне отказать ей в чем бы то ни было, особенно когда она разговаривает со мной в столь доверительном тоне?

– Да, – ответил я.

Госпожа Олдерли устремила на меня испытующий взгляд:

– Вы поможете мне разыскать племянницу моего мужа?

Просьба привела меня в замешательство.

– Разве она не в деревне? Вы говорили, что плохое самочувствие заставило ее уехать к друзьям.

– Я сказала неправду. Так вы будете мне помогать или нет?

Я все же попытался проявить осмотрительность:

– Насколько возможно, мадам. Однако необходимо, чтобы господин Уильямсон…

– Относительно господина Уильямсона не беспокойтесь. Но помните: он не знает, о чем я вас прошу и с какой целью. И вы не должны ему об этом говорить, пока я вам не велю.

– А господин Олдерли?

– Ему ничего не известно, и я предпочитаю, чтобы он и дальше оставался в неведении.

– Но, мадам, прежде чем принять решение, мне нужно узнать подробности, – заметил я.

Ее губы сжались в тонкую нитку. Однако госпожа Олдерли кивнула:

– Хорошо. – Тут она едва заметно улыбнулась. – Но сначала спрошу, как вам понравились комнаты, которые вы сегодня осматривали?

– В Савое? – И опять эта женщина застала меня врасплох. – Очень понравились, мадам. Я переезжаю туда.

– Полагаю, вашему отцу тамошняя обстановка придется по душе, – заметила госпожа Олдерли. – Он ведь у вас печатник. И конечно, для вас важно было снять комнаты как можно скорее. После Пожара найти жилье стало трудно, особенно для такого человека, как ваш батюшка. Вам посчастливилось.

– Вы… все знаете?

– Да. Можно даже сказать, что я выступила в роли провидения.

Исполненный возмущения и страха и за отца, и за себя, я сам не заметил, как вскочил.

– Зачем, мадам? – вскричал я. – Зачем?

– Сядьте, и я вам объясню.

Я снова опустился на скамью и в этот момент явственно услышал, как скрипнула половица. Звук донесся из-за ширмы в углу комнаты.

Госпожа Олдерли кашлянула – возможно, пытаясь заглушить скрип.

– Я навела справки и решила оказать вам услугу заранее, чтобы вы поняли: внакладе вы не останетесь.

Это не единственное, что я понял. Ей известно, кто мой отец и насколько шатко наше положение. В ее власти не только помочь, но и погубить нас.

Между тем за ширмой отодвинули стул, а потом раздались тяжелые шаги. Я снова вскочил. Из-за ширмы показался дородный джентльмен средних лет. Одет он был строго, однако по румяному лицу было видно, что этот человек не отказывает себе в мирских удовольствиях, а значит, передо мной не пуританин. Я заметил у него на подбородке бородавку.

– Господин Чиффинч, – представился мужчина.

Я низко поклонился, стараясь не показывать страха. Одна загадка разрешилась: так вот кто приходил к господину Уильямсону. Я был наслышан об этом человеке, как и большинство тех, кто служил в Уайтхолле. Он был личным секретарем короля, как и его брат до него, – человеком, который решал, кого допускать к его величеству, а кого нет.

– Нас интересует Колдридж. Вы должны отправиться туда, – объявил Чиффинч.

– Колдридж, сэр? Я не знаю, где этот человек.

– Колдридж не человек, а место.

Я удивленно уставился на него:

– Не понимаю.

– Все очень просто. Мы хотим разыскать Кэтрин Ловетт, племянницу госпожи Олдерли, и вернуть ее близким. При этом нельзя допускать огласки, ведь юная леди обручена, и мы должны уберечь ее от порочащей честь клеветы.

Я снова поклонился.

– Колдридж – это поместье в Саффолке, – деловитым тоном продолжил Чиффинч. – Сейчас оно принадлежит госпоже Ловетт, и в детстве она несколько лет жила там. Поместье находится неподалеку от деревни Чампни-Крусис.

– Мы не знаем наверняка, там она или нет, – вставила госпожа Олдерли. – Но возможно, в поисках убежища она сбежала именно в Колдридж.

– Сбежала? От чего? – спросил я.

– Перед замужеством ее одолевают девичьи страхи – у юных леди это обычное дело. Думаю, не нужно объяснять, что сэр Дензил самая подходящая партия для моей племянницы. Этого брака желают ее родные, а жениха добрее и внимательнее сэра Дензила не найти. Однако из-за детской боязливости на нее нашло временное помрачение.

– Для девушки вполне естественно искать убежища там, где она была счастлива ребенком, – перебил Чиффинч. – К тому же вы нашли доказательства, не правда ли, мадам?

– Не я, сэр, а господин Марвуд.

– Бумага, – сообразил я. – В сундуке Лейна. «Колдридж. ПСП».

Госпожа Олдерли кивнула:

– Эти слова написаны рукой другого слуги – негодяя Джема. Вы правильно догадались. Должно быть, Лейн залез в сундук Джема и взял бумагу.

– И шесть гиней в придачу, – напомнил я.

– Вымогательство, – кивнул Чиффинч. – Лейн, видимо, узнал, что госпожа Ловетт готовит побег, и требовал денег за молчание. Девушка подкупила его, чтобы держал рот на замке. Но Джем решил обеспечить молчание Лейна способом понадежнее и заманил его в собор Святого Павла. В тот вечер царил такой переполох, что скрыть убийство не составило труда. Один удар кинжалом – и готово дело.

– Но убивать человека из-за такой безделицы…

Чиффинч жестом остановил меня:

– В убийцу вселился бес. Если примем за данность, что Лейна убил Джем, это многое объясняет, и нападение на вашего пасынка в том числе. Природа наделила Джема злобным нравом, к тому же он был фанатично предан госпоже Ловетт.

– Разумеется, моя племянница ни о чем не подозревала, – вставила госпожа Олдерли.

Я молчал. Чиффинч глядел на меня большими влажными глазами. Я вспомнил тощего мужчину в лохмотьях, которого на моих глазах забили до смерти во дворе Барнабас-плейс. Тогда он не показался мне злобным, но, может быть, плеть укрощает кого угодно.

– Вот, пожалуйста, Марвуд. – Чиффинч заговорил медленнее, будто стараясь придать своим словам больший вес. – Теперь вам известно все.

– Господин Марвуд, вы должны съездить в Колдридж и проверить, там ли Кэтрин, – произнесла госпожа Олдерли, устремив на меня проникновенный взгляд. – Насколько мне известно, поместье сдано в аренду, но, может быть, она скрывается у кого-то из друзей детства или старых слуг. Скажите ей, что вас прислала я и что мы всё ей прощаем. Верните Кэтрин домой. Убедите ее, но, если будет упрямиться, заставьте. Можете нанять для Кэтрин компаньонку, чтобы сопровождала ее в дороге. Господин Чиффинч снабдит вас и деньгами, и доверительными письмами.

– Есть одно осложнение, – прибавил Чиффинч. – Возможно, разыскивая госпожу Ловетт, вы наткнетесь и на ее отца. – Он устремил на меня внимательный взгляд и, должно быть, заметил, что я озадачен. – Томаса Ловетта, – пояснил он. – Цареубийцу. В таком случае вы должны будете на некоторое время забыть о девушке. Без промедления сообщите о Ловетте властям, чтобы его схватили.

Чиффинч отбыл по делам и оставил нас с госпожой Олдерли наедине. Мы сидели молча, оба погруженные в свои мысли.

– Кэтрин – странная девушка, господин Марвуд, – через некоторое время проговорила госпожа Олдерли. – Ростом мала, как ребенок, да и в характере детского больше, чем женского. Видно, отцовское влияние сказывается.

– Она тоже из «пятых монархистов»?

– Ничего подобного. Их объединяет кое-что другое. Томас Ловетт – мастер-каменщик, он пошел по стопам своего отца. При старом короле его работу очень ценили. В молодости Ловетт совершил путешествие на континент и там познакомился с новомодными веяниями. Сам господин Иниго Джонс был о нем высокого мнения. Вот и у Кэтрин к этому делу душа лежит. К грубому строительному ремеслу.

– Женщина не в состоянии орудовать резцом, – возразил я. – Она ведь не может стать каменщиком, как ее отец. Что за абсурдная мысль!

– Полагаю, женщина способна работать резцом так же, как и любой человек, – к моему удивлению, парировала госпожа Олдерли. – Если, конечно, пожелает опуститься до такой грязной работы. Но я имела в виду другое. В Барнабас-плейс Кэтрин с утра до вечера рисовала планы и эскизы зданий. Не при нас, разумеется, только когда оставалась одна. Как-то я застала ее за этим занятием. А горничная принесла мне листы бумаги, которые выбросила моя племянница. Кажется, в Колдридже тетушка Кэтрин поощряла это ее увлечение. Это все, конечно, воздушные замки, однако причуда безобидная, хотя сомневаюсь, что сэр Дензил одобрит подобное занятие. Что за странные, неженственные вкусы! Кэтрин выглядит как ребенок, а рассуждает как мужчина. Откровенно говоря, мне кажется, что племянница была бы счастливей, родись она мальчиком.

Глава 23

– Слышал, вчера вы побывали в Колыбельном переулке, – произнес господин Уильямсон. – Об этом мне сказал господин Чиффинч.

Я уловил в его голосе необычную интонацию. Его лицо, как и всегда, напоминало неподвижную маску, но я почувствовал, что в наших взаимоотношениях что-то изменилось.

– Рассказывают, дом прелестен, – продолжил Уильямсон. – К счастью, Пожар пощадил его. В новых комнатах богатая обстановка?

– Да, сэр. С улицы дом не отличается от всех прочих, но внутреннее убранство поражает. Мне показалось, будто я случайно забрел в Уайтхолл.

– Ничего удивительного, учитывая, кому госпожа Олдерли сдает этот дом, – нахмурившись, произнес Уильямсон. Увидев по моему лицу, что я не имею представления, о ком речь, начальник прибавил: – Господину Чиффинчу, кому же еще? Вы разве не знали?

Я понял намек Уильямсона не столько по словам, сколько по его сдержанной улыбке. Вряд ли самому господину Чиффинчу требуется роскошно обставленный дом в Сити. Но его августейший господин – совсем другое дело.

– У госпожи Олдерли есть связи при дворе, – продолжил Уильямсон. – Ее первый супруг, сэр Уильям Квинси, последовал за королем в изгнание. – Еще одна сдержанная улыбка. – И леди Квинси тоже, она ведь тогда была известна под этим именем. Но перед самой Реставрацией сэр Уильям умер. Король не забыл молодую вдову своего верного друга.

Слова Уильямсона звучали благопристойно, но за ними в темных глубинах скрывалось множество дополнительных смыслов. Насколько далеко преданность изгнанному монарху заставила зайти леди Квинси? Я отдавал себе отчет в том, что она весьма привлекательна, а король большой ценитель женских прелестей. Возможно, после кончины первого супруга король предложил ее в качестве невесты своему покорному и к тому же весьма обеспеченному подданному в лице господина Олдерли? Ну а что касается дома в Колыбельном переулке, нетрудно представить, для чего король и господин Чиффинч используют с виду неприметную, но роскошную резиденцию в Сити, вдали от любопытных глаз и длинных языков Уайтхолла.

– Господин Чиффинч просил, чтобы я на несколько дней отпустил вас в Саффолк, – продолжил господин Уильямсон. – Он объяснил, в чем заключается ваше поручение.

– Отец…

– Выезжаете завтра утром. Чем раньше, тем лучше. Будете путешествовать под видом внештатного служащего из Управления общественных работ, вам поручено доставить письмо генерального инспектора начальнику порта в Харидже – насколько мне известно, оттуда до Чампни рукой подать. В Управлении общественных работ вам предоставят лошадь. Составьте свой маршрут так, чтобы непременно посетить Чампни и навести там справки. – Уильямсон махнул рукой. – Поблизости есть кирпичная мануфактура; если у кого-то возникнут вопросы, скажете, что осматриваете местную глину. Единственное, что нам известно наверняка о будущей судьбе Лондона: чтобы отстроить город заново, понадобятся кирпичи. А что касается остального… – Уильямсон выдержал многозначительную паузу. – Господин Чиффинч уже объяснил все, что вам необходимо знать.

Уильямсон не мог скрыть досаду. Он не любил, когда его держат в неведении, и его выводила из себя сама мысль о том, что я знаю нечто, неизвестное ему.

– Есть одно затруднение. Мой отец, сэр. Я должен как можно скорее перевезти в Савой и его, и наши вещи.

– Ах да. Управление общественных работ на несколько часов выдаст вам маленькую повозку. До конца дня вы свободны. Таким образом, я даю вам более чем достаточно времени для переезда. Что-нибудь понадобится – обращайтесь.

В первый раз в жизни я почувствовал, что близость к власти может быть и благом. Еще вчера все это было бы невозможно. А теперь я получил желаемое благодаря одному росчерку чужого пера.

На следующее утро в нашем новом жилище в Савое я встал рано и поехал в северо-восточном направлении. Когда я выезжал, батюшка завтракал: на его коленях сидели малыши – так госпожа Ньюкомб решила сделать моего отца полезным. И батюшка, и младшие Ньюкомбы казались вполне довольными таким положением дел – во всяком случае, пока.

День выдался пасмурным, но дождя не было. Сначала я через развалины Сити выехал на Лиденхолл-стрит – эту часть города Пожар обошел стороной. Стоило мне проехать через Олдгейт и оказаться за стеной Сити, и я сразу ощутил приятную легкость. Чем дальше я удалялся от города, тем легче становилось у меня на душе.

Показались сады, фруктовые деревья и загоны – некоторые из них располагались возле самой дороги, – и наконец передо мной раскинулась сельская местность. Воздух тоже изменился: городской смог рассеивался, а потом и вовсе исчез. Цвета стали насыщеннее. Ярко-зеленый оттенок травы, деревьев и кустов прямо-таки бил по глазам. Я и не замечал, что цвета Лондона, Уайтхолла, Вестминстера и даже Челси превратились в пепельно-серые, – так к ним привыкли мои глаза.

Шли часы. Несмотря на осенние дожди, дорога оказалась в лучшем состоянии, чем я ожидал: летний зной успел превратить грязь практически в обожженную глину. Чем дальше, тем веселее мне становилось: меня будто отправили в отпуск. Если у батюшки будет припадок или он опять куда-нибудь уйдет, я об этом даже не узнаю. Если господину Уильямсону понадобится секретарь, чтобы писал под его диктовку до позднего вечера, рядом с пером в руке будет сидеть кто-нибудь другой. Иными словами, в свой первый день за пределами Лондона я был бы безоблачно счастлив, если бы не ноющие голени и не натертые седлом бедра.

В Харидже начальник порта накормил меня сытным обедом и обещал завтра помочь мне добраться до Чампни. Той ночью я лежал в удобной постели в трактире возле пристани. Я спал как убитый, но утром обнаружил, что меня искусали клопы, а мышцы болели так сильно, что я едва стоял на ногах.

После завтрака меня переправили через устье реки Стур. Начальник порта договорился, чтобы на том берегу меня встречал провожатый с лошадью.

Из-за ветра с моря равнинная местность оказалась почти лишена растительности. Мы с проводником упорно – несмотря на испытываемые мной неудобства – продвигались по проселочным дорогам примерно в западном направлении.

Башню церкви Чампни-Крусис было видно за много миль. До деревни мы добрались к полудню. Я заказал не только обед, но и – невиданная роскошь! – отдельную комнату, чтобы ночевать в таком же комфорте, как и вчера. Господин Уильямсон выдал мне кошелек для оплаты расходов, и я не желал делить постель с незнакомцами.

Деревня была маленькой, и я не удивился, что мой приезд вызвал определенный интерес. Ожидая, когда мне подадут обед, я позволил трактирщику вытянуть из меня вымышленную цель моей поездки.

– Кирпичи, сэр? – переспросил тот. – Между Чампни-Крусис и Ипсуичем есть несколько мануфактур. Своего камня у нас нет. Нам здесь приходится или делать кирпичи самим, или доставлять их из Нидерландов.

– Королю понадобится и то и другое, – ответил я. – Нужно восстановить столько зданий! Теперь все они должны быть только из кирпича и камня, чтобы избежать риска нового большого пожара.

– Лондон – очень большой город? – с тоской в голосе спросил трактирщик. – Я там ни разу не бывал.

– Огромный. Но сейчас бо́льшая его часть превратилась в гигантское пепелище. Не знаете, в вашем приходе есть глиняные карьеры?

– Не слыхал.

– Я наведу справки. Какие поместья в приходе самые крупные?

– Поместье у нас только одно, сэр. Колдридж.

– Кто там живет?

– Господин Хаугего, очень набожный джентльмен – никогда не отказывает беднякам в подаянии. Теперь, когда он купил поместье, господин Хаугего собирается перестраивать дом. Может быть, он знает, где…

– Этот человек – владелец Колдриджа? Не арендатор?

Трактирщика озадачил мой удивленный тон.

– Он приобрел право собственности весной. Прежние хозяева все умерли, осталась только внучатая племянница в Лондоне, но она годами у нас не появлялась. Да и в любом случае эта девушка еще совсем ребенок, и, с тех пор как скончалась ее тетушка, мы ее в наших краях не видели.

– После полудня я нанесу визит господину Хаугего, – произнес я.

– Он будет рад вас принять. – Трактирщик жестом велел прислужнице подавать обед. – Хотя бы для того, чтобы насладиться вашим обществом, сэр. К нам несколько месяцев никто не заглядывал. Последним приезжал господин Олдерли, когда продавал Колдридж.

– Господин Олдерли – это опекун девушки? – уточнил я.

Трактирщик кивнул:

– Да, сэр. Лондонский банкир, сказочно богатый человек. Вы, наверное, о нем слыхали?

Глава 24

Я зашагал к поместью Колдридж, радуясь возможности пройтись пешком, а не трястись в седле. Мне нужно было время для раздумий. Что-то здесь нечисто, ведь госпожа Олдерли уверена, что поместье принадлежит Кэтрин Ловетт и Колдридж станет приданым девушки, когда та выйдет за сэра Дензила.

К тому же обед оказался ужасно невкусным – курица, которой меня накормили, была старше самого Мафусаила, а пешие прогулки способствуют быстрому пищеварению.

Дом стоял в небольшом оленьем парке у подножия низкого холма с северной стороны. В здешних местах возвышенности встречаются редко, – должно быть, это была самая высокая точка на много миль вокруг. Над приземистым зданием, выстроенным из кирпича, поднимались высокие печные трубы, придавая силуэту строения причудливые очертания. Подойдя ближе, я разглядел за домом скопление старых построек, а рядом с ними – двор фермы.

Поместье выглядело намного скромнее, чем я его себе представлял. Я думал, что племянница Олдерли должна владеть величественным особняком, чтобы быть под стать напыщенному сэру Дензилу. Но может быть, богатство госпожи Ловетт заключалось в обширных земельных угодьях и в роскошном доме она не нуждалась.

На мощеном дворе я встретил грума: тот вел лошадь на конюшню. С трудом разбирая непривычный выговор слуги, я выяснил, что его хозяин только что вернулся и сейчас он разговаривает с садовником в нижнем саду.

Я зашагал в направлении, указанном грумом, и нашел господина Хаугего собственной персоной у входа в заросший лабиринт. Хозяин что-то обсуждал с мужчиной в темно-коричневой одежде, державшим в руках косу.

– Все это нужно убрать, – распоряжался господин Хаугего. – Выкорчевывайте заросли, чтобы и следа их не осталось. В течение года установлю здесь фонтан.

При звуке моих шагов он обернулся. Владелец оказался румяным стариком в парике, которого давно не касался гребень, с грубым, но добродушным лицом. Я отвесил поклон и представился. Прочтя мое рекомендательное письмо и увидев внизу подпись лорда Арлингтона, господин Хаугего вскинул кустистые брови:

– Значит, глиняные карьеры? На моих землях нет ни одного. А жаль – прекрасный был бы источник дохода. Не говоря уж об удобстве – я собираюсь расширять дом.

– Может быть, прежние хозяева знают, где в этих краях глиняные карьеры. Они до сих пор живут поблизости?

Хаугего покачал головой и обратился к садовнику:

– Ты что-нибудь слышал про глиняные карьеры в округе? Или про глину, пригодную для обжига?

Садовник дал отрицательный ответ и прибавил еще что-то, но его акцент был настолько сильным, что с таким же успехом он мог бы говорить на голландском.

– Что? – повысил голос Хаугего. – Кто?

Садовник произнес еще несколько фраз.

Хаугего повернулся ко мне:

– Он говорит: если кто-то и знает про карьеры, то матушка Граймс. Ее муж служил здесь управляющим – давно, еще до войны.

– Где мне ее найти, сэр?

– В домике в Бейнемском лесу.

Садовник резко втянул в себя воздух, а потом сложил два пальца крестом: жест, отгоняющий зло, в пояснениях не нуждался.

Хаугего хмуро взглянул на слугу и обратился ко мне:

– Если хотите, могу вас проводить.

Садовник что-то забормотал.

– Что хочу, то и делаю! – рявкнул на него Хаугего. – За работу.

Опираясь на косу, садовник устремил взгляд на приговоренный к вырубке лабиринт, а господин Хаугего повел меня вниз по склону к маленькому озерцу.

– С матушкой Граймс я встречался лишь однажды, – рассказывал хозяин. – Было это в прошлом году, мы тогда собирались окультуривать лес. В последний раз его приводили в порядок еще задолго до Кромвеля, и сейчас он в запущенном состоянии. Но потом мы решили его не трогать. Ходит молва, будто в лесу призраки. Деревенские обходят лес стороной. – Хаугего искоса бросил на меня настороженный, испытующий взгляд. – Матушку Граймс считают ведьмой.

Я промолчал, поскольку колдовство – так же, как религия и политика, – относится к предметам, которые с незнакомым человеком лучше не обсуждать. Мы прошли через ворота в заборе и оказались на лугу, спускавшемся к ручью, по берегам которого росли ивы и кусты бузины. Через ручей был переброшен мост, а на другом берегу темнел лес. Он оказался обширнее, чем я ожидал, – должно быть, акров десять-пятнадцать, не меньше.

Даже мне сразу бросилось в глаза, что ветви и кусты разрослись, образуя густую чащу, и повсюду валяются упавшие деревья. В воздухе стоял запах гниющей растительности. Тропа, по которой мы шли, была покрыта жидкой грязью и скользким слоем опавших листьев. Похоже, олени и лисы ходили здесь гораздо чаще, чем человеческие существа.

– Безлюдное место, – заметил я, гадая, как бы завести разговор о незнакомцах, появлявшихся в здешних краях. – Сюда, наверное, бродяги заходят?

– Нет. Бывает, за месяц ни одного чужака. Я, конечно, за подобными вещами не слежу, а вот матушка Граймс сразу бы заметила.

Хаугего обливался по́том, хотя шли мы медленно да и день был прохладный. Он вытер лоб рукавом.

– Когда-нибудь я и этот лес тоже вырублю, – произнес он. – Лучшую древесину продам, а остальное сожгу. А на освободившейся земле разобьем пастбище.

– А как же домик матушки Граймс?

– Снесу. Разве ж это домик? Так, коровник с дымоходом. Но матушке Граймс об этом ни слова, хорошо? Слышал, она приходит в волнение из-за сущих пустяков.

Мы вышли на поляну, посреди которой стоял маленький низенький домик. С годами крыша позеленела от мха, а местами из соломенной кровли росли молодые деревца и сорняки. Из печной трубы, грубо сложенной из кирпича и кремневой гальки, в пасмурное серое небо поднималась струйка дыма. Дверь была сколочена из грубых досок, потемневшее от времени дерево покрывали трещины. По краю поляны за домиком журчал ручей.

– Не представляю, как она здесь живет, – прошептал мне на ухо Хаугего. – Рассказывают, старуха питается корешками, листьями, орехами и ягодами, будто лесной зверек. Но наверное, деревенские под покровом темноты носят ей еду.

– Из милосердия?

– Нет. Надеются заслужить ее расположение. Или хотя бы не навлечь гнев.

Хаугего задержался на краю поляны. Я взглянул на ручей. В одном месте берег полого спускался к воде, и земля размокла. Там я заметил множество следов. А у самой воды на кусте сушилось что-то белое. Сорочка старухи? Я шагнул ближе. Похоже на мужскую рубашку.

– Господин Марвуд?

Хаугего уже стоял у двери и собирался постучать. Я присоединился к нему. На стук никто не ответил, и через некоторое время хозяин Колдриджа вскинул кулак и как следует ударил по двери два раза подряд.

Внутри скрипнула щеколда. Хаугего попятился, врезавшись в меня. Дверь открылась наружу, и в нос нам ударило застоявшееся зловоние. На пороге стояла маленькая полная женщина. Даже не собираясь кланяться хозяину, она лишь молча глядела на него – причем не на лицо, а на серебряную пряжку у него на поясе.

– Доброго дня, госпожа Граймс, – приветствовал ее господин Хаугего. Его голос стал вкрадчивее, к тому же он вдруг заговорил с запинками. – Как поживаете?

Старуха ничего не ответила, лишь взмахнула руками. Этот жест мог означать что угодно: «А то сами не видите», «Выживаю как могу» или даже «Вам-то что за дело?».

– Мы пришли попросить вас об услуге, – продолжил Хаугего. – Это господин Марвуд, он прибыл из самого Лондона.

Он выдержал паузу, но матушка Граймс упорно молчала. У меня по коже пробежала дрожь. Было в этой женщине что-то не вполне человеческое. Она была одета в платье из мешковины и замызганный передник. Из-под мятого чепца выглядывало морщинистое лицо. Вздернутый нос смахивал на свиной пятачок. И на подбородке, и на щеках седые волоски. Карие глаза маленькие и глубоко посаженные. Определить возраст матушки Граймс я не смог: ей могло быть как сорок, так и восемьдесят.

– Слышали, в конце лета в Лондоне случился большой пожар?

Наконец старуха ответила: голос у нее был тихий и скрипучий, как будто она редко им пользовалась.

– После сбора урожая надо сжечь жнивье, потом вспахать землю, и только потом можно сеять семена для следующего урожая.

– Да, госпожа, вы правы. – Хаугего в очередной раз вытер пот со лба. – Город обратился в пепелище, и король приказал, чтобы новые здания строили из кирпича и камня: тогда огонь больше не поглотит Лондон.

– Король не нуждается ни в кирпичах, ни в камне, – сообщила ему матушка Граймс. – У Его отца много чертогов.

«Тысяча чертей! – пронеслось у меня в голове. – Старуха говорит о короле Иисусе. Меня угораздило наткнуться на очередную мечтательницу – ни дать ни взять мой батюшка! А эта старуха еще и ведьма в придачу. Неужели она и впрямь занимается колдовством?»

– Для кирпичей нужна глина.

Матушка Граймс покачала головой. Она потянулась к щеколде, будто собираясь захлопнуть дверь прямо у нас перед носом.

– Оставьте меня, – произнесла она. – Я устала.

– Пожалуйста, госпожа, уделите всего минутку, – обратился к ней Хаугего.

Старуха нараспев пробормотала что-то себе под нос: то ли молитву, то ли проклятие. Слов я не разобрал, но злобный тон уловил. Хаугего попятился.

– Госпожа, вы с мужем наверняка работали у семьи, которая жила здесь до господина Хаугего, – вмешался я. – Прежние хозяева, случайно, не обсуждали при вас глиняные карьеры в округе?

– Нет, – ответила матушка Граймс.

В первый раз она посмотрела мне прямо в лицо, да и бормотать перестала.

– Наверное, мне стоит побеседовать с ними самому. Кто-нибудь из них живет поблизости?

Старуха покачала головой:

– Никого не осталось.

– А как же юная леди? Кажется, трактирщик говорил, что…

– Нет.

Матушка Граймс глядела мне в глаза, а ее губы беззвучно шевелились. Меня снова бросило в дрожь. Я не суеверен, но кому же понравится, когда на него накладывают проклятие?

Хаугего дотронулся до моего рукава:

– Идемте, сэр. Госпожа Граймс нам помочь не может, да и нехорошо задерживаться, когда… нам не рады.

Он поклонился матушке Граймс. Я покорно последовал за Хаугего. Когда мы шли через поляну, я заметил две вещи.

Во-первых, свес соломенной крыши отделяли от земли два фута. Под ним у стены домика высилась кривая поленница, а возле нее лежала гора хвороста. Рядом с хворостом я заметил в грязи крупный след ноги.

А во-вторых, сорочка исчезла. Или это была рубашка?

Первым делом мне следовало успокоить господина Хаугего. Он был лет на двадцать-тридцать старше меня, богат, полон сил и к тому же находился на собственной земле, и все же в ободрении нуждался именно он. Впрочем, в первые несколько минут он не дал мне возможности начать разговор. Хаугего быстро шагал впереди, и мы оба молчали.

– Спасибо, сэр, – произнес я, когда мы вышли из леса. – По крайней мере, теперь мне наверняка известно, что о глине матушка Граймс ничего не слышала.

Наконец Хаугего прервал свое стремительное бегство.

– Матушка Граймс очень… странная, правда? – отдуваясь, выговорил он. – Деревенские ее и вовсе боятся, с ней даже пастор держит ухо востро. – Хаугего облизнул губы и попытался улыбнуться. – Конечно, я могу выселить ее в любой момент, просто не хочу. Она ведь старая женщина, к тому же вдова человека, служившего в поместье. Да и в любом случае сейчас я лес расчищать не собираюсь, у меня и без того забот хватает.

Мы направились обратно к дому. Выбранив слугу с косой за то, что тот, по мнению хозяина, вырубает лабиринт слишком медленно, господин Хаугего снова приободрился. Он настоял на том, чтобы я зашел в дом и выпил с ним бокал вина.

Господин Хаугего привел меня в библиотеку, оставил у горящего камина и вышел, чтобы отдать распоряжения слугам. Я огляделся. Вдоль двух стен стояли комоды, а на них – бюсты философов, императоров и военачальников античного мира. Над камином висела большая картина: на холсте был изображен пейзаж с руинами. Я не ожидал, что у хозяина поместья окажутся подобные вкусы.

На подставке, повернутой боком к окну, я заметил широкую наклонную доску. Это приспособление показалось мне знакомым, хотя раньше я здесь не бывал. Я зажмурился, и вдруг перед моим мысленным взором предстал серый плащ, висевший на гвозде в каменной стене. Этот плащ я отдал незнакомой девушке в ту ночь, когда собор Святого Павла был объят пламенем. Рядом с плащом тоже стояла такая доска, и она принадлежала чертежнику. Мне явственно вспомнилось худое морщинистое лицо мужчины и его костлявый палец, нацеленный на меня: чертежник не дал мне забрать мой собственный плащ.

Потирая руки, Хаугего вернулся в комнату. Следом за ним слуга внес в библиотеку поднос с вином и печеньем.

– Я отдал необходимые распоряжения, сэр. Вы ведь останетесь со мной отужинать? Слуги до того разленились, что их не мешает для разнообразия немножко погонять.

– С удовольствием, сэр.

Обед в трактире был так плох, что приглашение меня искренне обрадовало. Я кивнул в сторону чертежной доски:

– Ваша?

– Нет-нет. Досталась вместе с домом. – Заметив мое удивление, Хаугего поспешил внести ясность: – Я купил поместье почти со всей обстановкой: господину Олдерли не терпелось избавиться от вещей, а тратить время и деньги на то, чтобы перевозить их в Лондон, он не желал. Его племяннице это все не нужно, – кажется, здесь жила ее тетушка. Господин Олдерли продал мне всю меблировку по весьма разумной цене.

Затем господин Хаугего рассказал, что его прежний дом в Ипсуиче был совсем мал. Хаугего уже много лет как вдовец, и его мало интересует внутреннее убранство, поэтому господин Олдерли оказал ему большую услугу.

– И книг здесь великое множество, – прибавил хозяин. – Хотя большинство из них не в моем вкусе.

– Они принадлежали господину Олдерли?

– Нет, сэр, Эйрам – предыдущим хозяевам. Господин Эйр и его жена после свадьбы два года путешествовали по Франции и Италии. – Хаугего небрежным взмахом руки указал на погруженные в тень бюсты, глядевшие на нас сверху. – Оттуда они привезли все это и много чего другого. Супруги увлекались архитектурой, и, будь у господина Эйра достаточно средств, он бы снес дом и выстроил на его месте языческий храм. Да и госпожа Эйр была не лучше. Они вместе рисовали придуманные города. На что время тратили! Лучше бы Библию изучали. А когда господин Эйр скончался, вдова взялась обучать этим штукам свою внучатую племянницу.