Текст книги "Марвуд и Ловетт. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Эндрю Тэйлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 145 страниц)

Глава 31

Вера сдвигает горы. То же делают деньги и ненависть.

Сэм стоял на карауле всю ночь. Дремал час-другой на кухне и снова обходил дом. Он обладал матросской способностью спать где угодно и просыпаться с кошачьей чуткостью при малейшем постороннем звуке.

Утром я позвал его к себе:

– Ты знаешь таверну, которая называется «Шляпа кардинала»?

Он почесал подбородок, поросший щетиной.

– Есть такая на другом берегу. На пути в Ламбет, но не рядом с дворцом. Дальше, вверх по течению.

– Ты там бывал?

– Я выпивал везде, хозяин, – сказал он с тихой гордостью.

– Везде?

– Практически. «Шляпа кардинала» особенно многолюдна летом. Местечко так себе, но можно сесть снаружи и смотреть на реку.

Нас прервал стук в дверь. Посыльный из конторы Уильямсона принес обещанные деньги. Позже, после обеда, пришел парикмахер с подмастерьем и показал свои образцы париков. Это был француз с морщинистым лицом. Он скакал как обезьянка и поглаживал свои парики, будто они были живыми существами, которых нужно успокоить. Он осторожно касался руками моей головы и почти не причинил никакой боли.

Он ни словом не обмолвился о моих ранах, разве что посоветовал выбирать из числа более пышных и длинных париков, имеющихся у него, и сказал, что более мягкие, тонкие волосы будут меньше раздражать кожу. Потом они с подмастерьем откланялись и удалились, пообещав вернуться в понедельник с париком, готовым для окончательной примерки.

Когда они отбыли, пришла Кэт с письмом в руках.

– Сэр, пошлите, пожалуйста, Сэма с письмом. Оно для мистера Хэксби.

– Что вы ему написали?

– Ничего. Только то, что я в безопасности и скоро вернусь.

– Он может догадаться, где вы.

Она скривила губы и на мгновение показалась старше.

– Возможно, он догадывается. Но догадываться не значит знать.

Я дал ей денег для Сэма. Она не ушла, нагнулась над креслом, в котором я сидел.

– Что вчера вечером имел в виду мистер Уильямсон, когда сказал, что нельзя служить двум господам?

Выходит, она слышала то, что он прошептал на кухне. Мне хотелось сказать ей, чтобы не лезла не в свое дело. Но это я втянул ее в него. Теперь она вынуждена скрываться в моем доме – вполне возможно, рискуя своей жизнью.

Я рассказал ей вкратце о разговоре с Уильямсоном в пятницу вечером, как я связал свою судьбу с ним и взвалил на себя невыполнимое задание найти доказательство вины Лимбери и соучастия Чиффинча.

– Король не станет закрывать на это глаза, – сказал я. – Не сможет. В особенности когда речь идет об Пожарном суде и его репутации.

– Но как вы собираетесь хоть что-то доказать? – спросила Кэт, бросив на меня взгляд. Она не хотела быть жестокой, но в ее взгляде было чуть ли не презрение. «Вы, – говорил ее взгляд, – в вашем плачевном состоянии…»

Я бы и сам не поверил, что такое возможно, но в понедельник, всего через три дня после визита Уильямсона, я ходил взад-вперед по гостиной. Медленно, это правда, и с большой осторожностью.

Впервые на мне была обновка – красивый пышный парик из блестящих каштановых волос до плеч, который закрывал уши и бóльшую часть лица от любопытных взглядов. Голове в нем было непривычно и тепло. Он также причинял боль, несмотря на повязки, которые защищали ожоги на черепе и лице. Но я был достаточно тщеславен, чтобы полагать, что небольшие страдания были справедливой платой.

Парикмахер отступил назад, чтобы полюбоваться своей работой. Он в восторге всплеснул руками.

– Ah, monsieur, – сказал он, – que vous etes beau! Вы прекрасно выглядите. Дамы не будут давать вам прохода, сэр.

Подмастерье точно копировал жесты своего учителя, и, клянусь, его губы шевелились, будто он про себя повторял его слова. Не в насмешку – у него было серьезное лицо. Так он учился мастерству. Сэм стоял позади меня у двери. Я слышал, как он давится смехом.

Когда парикмахер с подмастерьем удалились, я велел Сэму принести мой старый плащ и шляпу. Новые вещи, которые я заказал для траура по отцу, сгорели на пожаре.

– Вы никуда не пойдете, – сказал он.

– Пойду.

– Тогда вы полный безумец, – пробормотал он.

– А я выпорю тебя кнутом, если не исправишь свои манеры.

Сэм сверкнул глазами. Мы оба знали, что я был не в состоянии кого-либо выпороть. Но он не мог помешать мне делать то, что мне заблагорассудится, хоть и привлек Маргарет и Кэт себе в помощь. Я их победил. Особенно негодовала Маргарет. Я отослал ее на кухню, вполне правдоподобно изобразив гнев.

С Кэт было труднее. Она осталась в гостиной, когда другие разошлись.

– Куда вы собрались?

– Искать служанку госпожи Хэмпни. Табиту.

– Он вам идет, – сказала она.

Я уставился на нее, выбитый из колеи сменой темы:

– Что идет?

– Парик. Вы в нем выглядите старше.

Я отвернулся.

– Скрывает лицо, по крайней мере частично. Это главное.

– Скрывает. Можете не сомневаться на этот счет. – Я отпрянул назад, думая, что Кэт собирается надо мной посмеяться. Но лицо ее было серьезным, как у монашенки в Страстную пятницу. – Но вам не следует никуда ходить, – сказала она. – Вы еще не совсем поправились.

– Не вам судить, что мне следует делать.

Она пристально на меня посмотрела. Мой гнев сдулся, как свиной мочевой пузырь, когда его протыкают.

– Я хочу, чтобы вы пошли со мной, – сказал я. – Вы знаете, как она выглядит.

– Если меня поймают…

– Я понимаю. – Кэт не выходила из дому с тех пор, как вернулась со стороны погоста, вся в грязи и дурно пахнувшая, в пятницу вечером. – Они не могут следить все время. И днем они мало что могут сделать.

– Хотите от меня избавиться?

– Конечно же нет. Вам нельзя возвращаться на Генриетта-стрит. Они будут искать вас там. Можете оставаться здесь так долго, как нужно.

– А как долго?

– Что нам известно? – сказал я. – Совершено два убийства. В среду Пожарный суд будет рассматривать дело Драгон-Ярда. Осталось два дня. Что-то должно проясниться.

Мы знали еще кое-что: убийства и дело в Пожарном суде интересовали двух моих начальников, из чего можно было заключить, что каким-то образом они влияли на постоянную борьбу за власть в Уайтхолле.

– Но вы-то что можете сделать? Вы? – В ее голосе слышалось пренебрежение, хотя не думаю, что она хотела меня обидеть.

Я сказал:

– Я хочу выяснить, что случилось с моим отцом. На остальное мне наплевать.

Конечно, это была неправда. Мне было не наплевать на остальное. Я беспокоился за безопасность Кэт, поскольку сам подверг ее опасности. Меня заботила моя секретарская должность в Уайтхолле – я не хотел ее лишиться. И больше всего меня тревожило то, что пожар превратил меня в пугало, от вида которого скисает молоко и младенцы вопят в колыбельках, в ужасающее подобие человека, который не может показать свое лицо на людях.

Именно по этой причине мне нужно было выйти из дома сейчас. Иначе я никогда не отважусь снова вернуться в мир людей.

Мы взяли лодку на Савойской пристани. Особенно больно было покидать твердую землю и садиться в качающееся судно, что я сделал с помощью Кэт и одного из лодочников. Усложнил дело шквал ливня, который решил пролиться над рекой именно в этот момент, от чего дно лодки стало скользким, а наши плащи промокли до нитки в считаные минуты.

Мы съежились под навесом на корме, и лодочники отчалили. Вот уж не позавидуешь их работе. Правда, прилив шел на убыль, и мы плыли не только поперек реки, но и вверх по ней. Порывами дул западный ветер, и вода покрылась рябью. Временами я вскрикивал от боли, когда ударялся о борт лодки или о плечо Кэт.

Мы оба молчали. Смотрели на скопление барок и барж, шлюпок и легких лодчонок, подпрыгивающих на поверхности Темзы. Весла дергались, поднимались и опускались, как ножки насекомых. Было холодно для мая, особенно на воде, и я пожалел, что не надел зимний плащ. У меня замерзли руки, и я не мог их согреть. Штаны сзади становились все мокрее и мокрее и – увы! – вконец вымокли.

Медленно проплыла мимо нас хаотичная громада Уайтхолла, потом Вестминстерский дворец. Лодочники направили лодку к противоположному берегу, к Ламбету, к кирпичным зданиям дворца архиепископа и к башне церкви Святой Марии по соседству. К югу от них выросло поселение. За ним вдоль берега Темзы раскинулись сады и огороды с разбросанными среди них ветхими домами и другими постройками. Попадались также болота и пустыри. Местность производила впечатление запущенной и неухоженной.

Наша лодка направилась к пристани у дворца. Я наклонился и велел гребцу, хозяину лодки, следовать к причалу почти на милю южнее.

Ветер ударил в мой парик, волосы на левой стороне поднялись и обнажили лицо и, возможно, также то, что осталось от уха. Мужчина на миг изменился в лице. Мне показалось, на нем мелькнуло удивление, которое быстро сменилось отвращением. Потом вернулось прежнее выражение.

Вверх по течению от Вестминстера движение на реке было не таким оживленным. Лодочники гребли дальше. Я откинулся на спинку сиденья. Все молчали. Кэт качнуло в мою сторону, и на миг ее левая рука коснулась моей правой. Я знал, что придется привыкнуть к этому: видеть, как мое уродство отражается на лицах людей. Или, по крайней мере, воображать, что я вижу, и это было в некотором смысле еще хуже.

Днище лодки царапнуло о дно. Прилив еще не накрыл верхнюю часть береговой линии. Я заплатил чрезмерную цену, которую запросили лодочники, и сказал, что дожидаться нас не надо. Мне не хотелось видеть их снова. Кроме того, чем меньше они знали о нас и наших передвижениях, тем лучше.

Мостик из старых досок был перекинут через блестевший ил береговой линии к небольшому причалу, куда спускалась узкая лестница. Мостик был достаточно широк, чтобы идти рядом, и Кэт взяла меня под руку, как будто ей нужна была моя помощь, хотя, видит бог, все было наоборот.

На причале небольшая кучка людей наблюдала за нашим приближением. Может быть, из-за погоды, а может быть, из-за моего настроения Ламбет показался мне невероятно унылым и тоскливым. Кучка состояла из попрошаек, старьевщиков и тех, кто копается в обнажившемся иле в поисках устриц и других деликатесов. Их одежда была такого же цвета, как и берег. Наверху лестницы они расступились, давая нам пройти. Три попрошайки – женщина и двое детей, которые льнули к ее грязным юбкам, – протянули руки.

Попрошайки пошли за нами следом. Женщина монотонно просила милостыню. Миновав причал, я остановился, дожидаясь, когда они подойдут ближе.

– Прошу вас, господин, – сказала она. – Подайте пенни или два. Нам нужно переправиться. Моя сестра живет там. Она нам поможет.

– Ты знаешь таверну «Шляпа кардинала»? – спросил я.

Она указала пальцем, у которого отсутствовал ноготь, на группу зданий на расстоянии ста ярдов. Я бросил в ее ладонь два пенни. Они исчезли в складках ее платья, а протянутая ладонь вернулась.

– А молодую женщину по имени Табита, которая живет с матерью по соседству?

– Не живет уже, господин. Померла старуха. Старая стерва.

– А Табита? Она-то здесь?

– Вернулась неделю или две назад. Вон ее домик.

Нищенка показала на дом на самом краю деревушки. Дом стоял на пустыре, отделенный от других домов, включая таверну, мелким ручьем. Он был деревянным, не больше сарая, с крышей из разрушившейся черепицы. Единственное окно закрыто ставнями. Из кирпичной трубы не шел дым.

Я дал женщине еще два пенни, и они исчезли так же мгновенно, как и их предшественники.

Мы пошли дальше, попрошайки увязались за нами. Пройдя несколько ярдов, я оглянулся, и они остановились. Они стояли под дождем и смотрели на нас в надежде, вопреки логике и опыту, что мы вернемся и дадим еще денег.

Кэт спросила:

– Как вы, сэр?

– Справляюсь, – ответил я. – На суше легче.

Действительно, в сырой неудобной лодке справляться было труднее. Ходьба немного притупила ноющую боль. Дождь даже освежил лицо. Мне было полезно напомнить себе, что я не совсем беспомощен, что мои конечности слушаются меня.

Когда мы приблизились к домику, из-за бочки с дождевой водой появился пес. Он заковылял вокруг нас, лая и скаля желтые зубы. Его шерсть была запачкана кровью, а на боку виднелась рана, из которой сочился гной. Я отогнал его тростью, и он скрылся за углом дома.

Мы перебрались через заполненные водой колеи от повозки и подошли к двери. Я постучал три раза. Никто не ответил. Я постучал еще раз, потом дернул дверь. Щеколда поднялась. Дверь отворилась, царапнув по земляному полу.

Дневной свет проник в единственную комнату домика, и мы увидели сваленную в кучу одежду, закопченный котел для приготовления пищи, соломенный тюфяк с одеялами, сундук служанки, сломанную бочку и кучу пепла в очаге.

Что-то шевельнулось в углу за дверью, куда свет практически не проникал.

Кэт прошла вперед и переступила порог.

– Господи, помилуй, – прошептала она.

Я распахнул дверь максимально широко и проследовал за ней. Вдоль всего потолка шла поперечная балка, которая не давала дому рухнуть под собственным весом. С нее свисал большой узел. Он чуть раскачивался на сквозняке из двери. Сначала я подумал, что его подвесили, чтобы уберечь вещи от крыс.

Потом я увидел, что это была молодая женщина с непокрытой головой. Голова свесилась на грудь, когда петля затянулась вокруг шеи под тяжестью тела. Ноги босые. На полу под ногами – перевернутая скамья и винная бутылка, лежащая на боку.

Лицо залито кровью. Язык вывалился изо рта. Он был черным, будто закопченным на огне.

– Табита, – сказала Кэт. Она отвернулась, и ее вырвало. Она вышла наружу.

Я боролся с желанием сделать то же самое. Я заставил себя осмотреть тело более детально. Руки висели вдоль туловища. Я взял одну руку и попытался ее поднять, но не смог. Конечности уже окоченели. От моих движений тело слегка повернулось, и мы с мертвой оказались лицом к лицу. Я содрогнулся и оставил ее смерти.

Я попробовал открыть сундук. Он оказался не заперт. Внутри куча одежды и туфель. Я наклонился, поморщился и стал рыться в этой куче. Наклоняться так низко было слишком больно, и обследовать вещи внимательно я не мог. На вид вещи были изношенными, но многие хорошего качества, – возможно, они достались Табите от ее хозяйки. За них можно было выручить хорошую цену у старьевщика.

Вернулась Кэт и присоединилась ко мне. Она встала на колени у сундука и стала осматривать его содержимое более тщательно. Вытащила заштопанный шерстяной чулок, в нем было что-то тяжелое. Она просунула руку внутрь и обнаружила золотую монету и пригоршню серебра.

Я обернулся и взглянул на тело и на стул на полу.

– Что бы здесь ни произошло, это не ограбление.

– Самоубийство? – спросила Кэт.

– Или его имитация. Нам лучше уйти, пока нас не обнаружили.

Кэт посмотрела на меня. Она держала в руке пару женских туфель.

– И оставить ее вот так висеть?

– Ей все равно теперь. Возможно, звучит бездушно, но это правда.

– Разве нам не следует найти судью? Можно спросить в таверне.

– Если мы так поступим, начнутся вопросы: кто мы, зачем сюда пришли?

– Но нас будут искать после того, как найдут Табиту.

– Только нищенка знает, что мы про нее спрашивали, а она ждала лодку. Если повезет, ее не найдут, даже если постараются. Стоит пойти на такой риск.

– Но неправильно оставлять ее вот так, – сказала Кэт.

– Правильно, неправильно – один черт, – зло сказал я. – Какой у нас выбор?

Она только покачала головой. Она рассматривала туфли. Они были из желтой кожи с синей вышивкой. Высокие красные каблуки. Вероятно, достались Табите от ее хозяйки, поскольку кожа была поцарапана и в пятнах. Пока мы разговаривали, Кэт достала из туфель шарики бумаги, которые туда засунули, чтобы туфли не потеряли форму. Она тщательно их расправила.

Листков было с полдюжины. Я глянул на них через плечо Кэт. Грубая печать, на некоторых гравюры вверху страницы. «Баллады или листовки, – подумал я, – ничего интересного». Но что-то привлекло ее внимание.

– Что там у вас? – спросил я, надеясь отвлечь ее от неудобных вопросов, что правильно, а что неправильно.

Она держала в руке один лист.

– Посмотрите. Этот сложен, а не смят. Будто она его прятала. Умная девушка. Даже деньги найти было легче.

Первое, что я заметил глазами печатника, которые приобрел благодаря отцу, это качество бумаги, далекое от грубой дешевой, на которой печатают баллады и все такое прочее. На листке были несколько строчек, написанных от руки. А в нижнем правом углу витиеватая заглавная буква «Л».

– Лимбери? – промолвила Кэт.

Нельзя было терять время. Мы вышли из дома. Собака встретила нас, как старых врагов, и в этот раз я ударил ее так сильно, что оглушил. Пес упал на бок и лежал так с минуту, тяжело дыша и не сводя с меня глаз.

И тут я рассмотрел рану у него на боку. Это было небольшое аккуратное отверстие, плоское и симметричное, хотя плоть вокруг воспалилась и опухла.

Очень медленно, с трудом пес поднялся. Он угрожающе смотрел на меня. Я замахнулся тростью. Он попятился. Шатаясь, как пьяный, он прошмыгнул в дом. Мы не осмелились вернуться туда, где причалили. Вместо этого пошли по улочке, огороженной высокими зелеными изгородями, которая шла на север в сторону дворца и церкви. Мы не говорили о том, что увидели. Меня мучила боль, и я еле переставлял ноги. Я опирался на руку Кэт. Улочка была узкой и очень грязной. Дождь лил не переставая. Но нам никто не встретился.

Вблизи дворца Ламбет домов стало больше, и нам попадались люди, шедшие и в одну, и в другую сторону. Почти никто не обращал на нас внимания. На дворцовой пристани собралась небольшая толпа в ожидании общественной баржи, которая курсировала вверх и вниз по течению с каждым приливом между Лондоном и Виндзором. Тут собрались люди всех мастей, многие незнакомые друг с другом, и мы с Кэт затерялись среди них.

Нам повезло – там была и грузовая лодка, которая брала пассажиров, чтобы переправить на другой берег и высадить на пристани у Вестминстера. Я заплатил, и мы перебрались на противоположный берег. Скрыться от дождя на воде было невозможно. От внезапных порывов ветра лодка раскачивалась и дергалась, как дикий зверь. Нас бросало то назад, то вперед и окатывало водой.

Когда мы добрались до Вестминстера, я был полуживой. Во дворе дворца была стоянка наемных экипажей, но я мучился от боли, мы оба замерзли, промокли, устали и были удручены. Я не мог даже помыслить трястись в экипаже до Савоя.

– Сюда, сэр, – сказала Кэт. – Нам нужно найти укрытие на время.

Мне все стало безразлично. Кэт взяла меня за руку и повела в сторону «Собаки», большой таверны на северной стороне двора, рядом с воротами на Кингс-стрит. Тамошний гам чуть не оглушил меня. После убийства Челлинга я утратил привычку свободно передвигаться. Большой зал был заполнен до отказа, но Кэт нашла нам два места на скамье за общим столом. Я попросил разбавленного спирта, а она поступила мудрее и заказала нам супа, хлеба и кувшин эля. Официант бросил на меня любопытный взгляд. Я отвернулся.

Мы ели и пили молча. От спирта я сильно закашлялся, но в животе стало тепло. Постепенно суп меня согрел и вернул к жизни. Я и понятия не имел, как сильно проголодался.

Потом Кэт возилась со складками своего платья, пока я разливал остатки эля. Она вынула из кармана лист бумаги, который нашла среди вещей Табиты. Теперь он был смят и влажен. Она разгладила его на столе перед нами. Местами дождь размазал чернила, но крупный почерк с наклоном разобрать было легко.

 
Когда в шелках моя Селия ходит,
Тогда, тогда (я думаю) так сладки
Ее одежд струящиеся складки.
 
 
Затем, когда мой взор ее находит,
Я вижу вольный трепет одеянья.
О, как меня пленит ее сиянье!
 

– Вирши, – тихо произнес я, хотя нас вряд ли могли подслушать в этом многолюдном шумном месте. – Любовное стихотворение, написанное госпоже Хэмпни в ее шелках. Ее желтое шелковое платье?

– Он его даже не написал, – сказала Кэт. – Списал и поменял имя дамы.

– Откуда вы знаете?

– Эти строки принадлежат господину Геррику. Однажды моя тетушка Квинси переложила их на музыку. – Она бросила на меня взгляд. – Вы не поверите, – продолжила она, – но он был священником.

– Если это окажется почерком Лимбери, тогда…

– Тогда он у нас в руках. Правда, только как любовник Селии, но и это уже кое-что.

– Наверное, Табита нашла стихи в бумагах своей хозяйки, – сказал я. – И решила, что сможет с их помощью вымогать деньги. А это значит, она знала, что у хозяйки есть любовник.

– И Табита также знала, кто он, – добавила Кэт. – То, как она вела себя с госпожой Ли, доказывает это. И отсутствие интереса найти новое место. Она думала, что Лимбери будет ее содержать, чтобы заручиться ее молчанием.

– А он решил, что лучше закрыть ей рот навсегда.

– Но, возможно, она сама убила себя, – сказала Кэт. – Когда ее найдут, могут подумать, что она лишилась ума от горя, когда ее мать умерла. Поэтому и наложила на себя руки. И мы не знаем наверняка, как все было. В конце концов, никаких следов Лимбери там нет.

Я заерзал на скамье.

– Никаких? – Я впился ногтями в правую ладонь, чтобы отвлечься от боли. – Не совсем. Кто-то там все же побывал. Мужчина, вполне вероятно, джентльмен.

– С чего вы взяли?

– Собака. Думаю, ее закололи шпагой и сочли мертвой.