Текст книги "Марвуд и Ловетт. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Эндрю Тэйлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 145 страниц)

На секунду я вспомнил сэра Дензила Кроутона, умершего в луже собственной крови из пробитой ножом артерии, подумал о мастифе, который не залаял и даже не попытался укусить нападавшего, и о моем сером плаще, зацепившемся за изгородь. Но сейчас не до того…

– Отец! – воскликнула госпожа Ловетт. – Осторожнее…

Ловетт хотел встать, но во время схватки плащ обернулся вокруг его ног. Ловетт сорвал его одним резким движением, но этот рывок заставил его потерять равновесие. Ему удалось встать, но точку равновесия он нашел не сразу. Секунду он покачивался у края пропасти, стараясь удержаться на твердом камне.

В конце концов ему удалось обрести равновесие, но слишком поздно. Олдерли шагнул вперед, уперся рукой в грудь Ловетта и толкнул его.

Ни силы, ни натиска не потребовалось. Олдерли двигался не спеша и даже с изяществом, будто танцевал павану.

Ловетт покачнулся, отступил назад и раскинул руки. Тусклого света из каморки не хватало, чтобы разглядеть его лицо. В темноте оно напоминало размытое пятно, маску. На месте Ловетта мог быть кто угодно.

На мгновение все вокруг замерло. Затем он яростно замахал руками вверх-вниз, как будто пытался взлететь. С отчаянным криком он повалился назад – и исчез.

Стало тихо. Весь мир словно затаил дыхание. Затем раздался влажный шлепок плоти, крови и костей о камень.

Кэтрин Ловетт зашипела, будто разъяренная кошка.

Рядом со мной что-то мелькнуло. Нацелив клинок вверх, она вонзила его Олдерли под подбородок.

Тот издал вопль. Госпожа Ловетт не стала выдергивать нож. Руки Олдерли потянулись к шее.

Не успел я опомниться, как девушка одним прыжком очутилась за спиной у Олдерли и резко толкнула его.

Генри Олдерли шагнул вперед, но под ногой у него был лишь воздух. Он с криком рухнул вниз.

Так мы с госпожой Ловетт остались одни на вершине башни собора Святого Павла, внизу простирались руины Лондона, а тишину нарушали только завывания ветра.

Сначала мы оба не двигались с места.

Я попятился обратно в каморку и на ощупь спустился по ступеням. Мне нужны были свет и оружие. Второй фонарь стоял на своем месте. А на полу должен валяться кинжал – Ловетт пинком ноги отправил его в каморку, когда я выронил свое оружие.

Я заметил кинжал в углу – там, где лежал Олдерли. Я вспомнил: перед тем как пленник бросился на Кэтрин Ловетт, по камню царапнуло что-то металлическое. Видимо, Олдерли воспользовался кинжалом, чтобы освободиться: он водил руками туда-сюда, и лезвие разрезало шнур, связывавший его большие пальцы, а вставая, пленник уронил кинжал.

Сначала я поднял оружие. Фонарь стоял в нише у двери. Когда я взял его, свет озарил застывшую в дверях Кэтрин Ловетт. Красноватое сияние заливало ее лицо. Она стояла, съежившись и завернувшись в плащ, и плакала. Казалось, меня девушка не замечала.

– Госпожа Ловетт, – обратился к ней я. – Госпожа Ловетт!

Теперь ее широко распахнутые глаза испуганно глядели на меня. Мы будто снова вернулись в тот день, когда повстречались в первый раз больше двух месяцев назад возле объятого пламенем собора Святого Павла. Тогда огненное зарево тоже окрашивало наши лица в красный цвет. А потом Кэтрин Ловетт плюнула в меня и укусила за руку.

Но теперь мне было известно, что она убила по меньшей мере двоих и покалечила третьего, своего кузена Эдварда Олдерли. Что ж, по крайней мере сейчас при ней нет ножа.

– Сэр, – выговорила девушка. Ее голос был слаб, но она явно старалась держать себя в руках и не давать волю чувствам. Кэтрин Ловетт сглотнула и облизнула губы, собираясь с силами. – Сэр, вы уже дважды приходили мне на выручку. Полагаю, в этот раз я должна вас поблагодарить.

Глава 52

Один шаг вниз. Потом второй.

Кэт следовала за худощавым молодым человеком с высокими скулами и блестящими глазами. Она с трудом переставляла ноги. Держась за стену, девушка медленно брела вниз по нескончаемой винтовой лестнице.

Марвуд. Так он представился. Кэт только что переспросила, как его фамилия. Но сейчас у нее в одно ухо влетало, а из другого вылетало. Всего несколько минут назад Кэт была полна сил и готова на что угодно. Теперь же эта неизвестно откуда взявшаяся бодрость исчезла и остались только усталость, холод и дурнота.

Кэт продрогла, и ее трясло, совсем как господина Хэксби. Руки и ноги отяжелели и плохо слушались, а голову, казалось, заволокло серым туманом. «Значит, вот она какая – старость?» – подумала Кэт.

Марвуд держал фонарь высоко над головой, чтобы освещать путь не только себе, но и ей. Примерно через каждые десять шагов он останавливался и поворачивался к ней:

– Госпожа?..

Вот Марвуд в очередной раз замер. Кэт молча глядела на него, размышляя о том, до чего же ненавидит это место. Собор – каменная гробница, кладбище неуслышанных молитв и растворившихся в воздухе призраков.

– Господин Хэксби ждет внизу. Точнее, должен ждать.

– Ах вот как.

– Он в… трифории, я правильно сказал? Там я его оставил. – Марвуд говорил шепотом, но так, чтобы Кэт было хорошо слышно. – Мы пришли за вами. Господин Хэксби найдет для вас крышу над головой – если пожелаете, конечно. Или можем отвезти вас к госпоже Олдерли – разумеется, не прямо сейчас, а когда все уладим.

Упоминание о тете застигло Кэт врасплох.

– Вы знакомы с госпожой Олдерли? Вы говорили с ней?

Марвуд кивнул:

– Тетя желает вам добра. Полагаю, о делах мужа ей почти ничего не известно.

– Кто вы такой, сэр? – устало спросила Кэт. – Почему я должна вам верить?

Оставив ее вопрос без ответа, Марвуд отвернулся, и они продолжили спуск в темноту по бесконечной лестнице.

Господина Хэксби в трифории над северным трансептом не оказалось, но под средокрестием мелькал огонек его фонаря. Кэт молча шла за Марвудом по проходу к арке, ведущей на последнюю лестницу. Несколько минут спустя они наконец шагнули на пол собора Святого Павла.

Хэксби ждал их у подножия лестницы.

– Слава богу! – воскликнул он. – Слава богу. Я слышал, как падали люди, и подумал… а впрочем, вы наверняка сами догадались, что я подумал. – Он смущенно погладил Кэт по руке. Казалось, Хэксби дотрагивался до кусачей собаки. – Бедное дитя! Вы потеряли и отца, и дядю. Примите мои соболезнования.

– Я хочу его видеть, – объявила Кэт, сбрасывая руку Хэксби. – Отца.

Друг за другом они направились к средокрестию. Кэт вскинула голову. Над ними черной воронкой темнела внутренняя часть башни, а высоко-высоко маячило пятно посветлее – ночное небо. Кэт разглядела одну звезду, потом вторую.

Марвуд и Хэксби направили лучи фонарей на изломанные тела, напоминавшие кое-как сваленные на полу груды одежды. И отец, и Олдерли лежали на островке света, со всех сторон окруженном тенями. Смерть объединила их – голова и плечи дяди покоились на ногах отца. Волосы Томаса Ловетта растрепались, и седые пряди сливались по цвету с пеплом, до сих пор покрывавшим пол.

– К сожалению, они…

Хэксби запнулся. «К сожалению, они мертвы». Вот что он хотел сказать. Как будто можно выжить после такого падения.

– Кто приходит сюда раньше всех? – спросил Марвуд. – Я имею в виду, утром. Сторожа?

– Вряд ли. – Хэксби явно обрадовала возможность сменить тему. – Свет не видывал подобных бездельников. Скорее всего, первыми приходят работники вместе с бригадирами… Пожалуйста, не наступайте сюда, сэр, здесь… липкий пол.

– Кровь, – произнесла Кэт. – Кровь.

– Госпожа Ловетт, – обратился к девушке Марвуд, – прежде чем уйти, мы должны осмотреть тела.

– Делайте все, что пожелаете, сэр, – ответила Кэт.

Опустившись на корточки рядом с телом отца, она взяла его за руку. Крупная, огрубевшая кисть на ощупь была еще чуть теплой. Ногти давно не стрижены. А вокруг головы пятно, напоминавшее темный нимб. И снова кровь.

Отец лежал на животе, и Кэт не видела его лица. Вот Марвуд поднял плащ Томаса Ловетта. Молодой человек обыскивал покойного. Хотя какое это теперь имеет значение?

Зажмурившись, Кэт погладила руку отца. Она не хотела видеть его лицо. Зазвенели монеты, Марвуд что-то сказал Хэксби. А еще издалека доносилось какое-то царапанье и шорох. Наверное, крысы копошатся. Животные бежали от Пожара. Однако потом они вернулись в собор Святого Павла, проверяя, можно ли чем-нибудь поживиться на пепелище. Крысы всегда возвращаются.

Кэт подумала, что у отца в карманах или под одеждой наверняка отыщутся бумаги – письма или документы. Как Марвуд ими распорядится – передаст своим хозяевам в Уайтхолле? Хотя, может быть, он все-таки не правительственный шпион. Вряд ли соглядатай вел бы себя подобным образом, да и господин Хэксби ему доверяет.

«С другой стороны, люди – существа сложные, в них уживаются друг с другом много разных качеств», – рассудила Кэт. К примеру, ее отец любил единственную дочь всем сердцем, но при этом и душой и телом принадлежал невидимому королю Иисусу.

– Хорошо, – между тем проговорил Марвуд. – Пора уходить. Госпожа, в кармане вашего отца лежал кошелек с золотом. Не возражаете, если господин Хэксби пока возьмет его на сохранение?

Слова молодого человека казались Кэт бессмысленными, будто шелест осенних листьев. Она поднесла отцовскую руку к губам и поцеловала.

Глава 53

Мы с господином Хэксби сидели и пили вино у него в комнате в доме госпожи Ноксон.

– Двое погибших, – произнес я после долгой паузы.

– Тела найдут на рассвете. – Чертежник обхватил бокал обеими руками, чтобы тот не трясся. – Сторожа доложат, что мы ходили в собор.

– Нет, – возразил я. – Единственное, что им известно, – мы были во дворе и в павильоне. О том, что мы проникли в собор, они не знают.

– Но сторожа сопоставят эти два факта.

– С чего вдруг? У них нет ни малейших оснований подозревать, что мы заходили дальше павильона. Кроме того, откуда им знать, когда именно погибли Ловетт и Олдерли? Может быть, они упали с башни посреди ночи, когда мы давно ушли. Сторожа когда-нибудь заходят в собор? Я имею в виду, по ночам?

– Нет, их туда силой не затащишь.

– Значит, беспокоиться не о чем.

Я поглядел на Хэксби. В сиянии свечи морщины у него на лбу казались особенно глубокими. Чертежник выглядел испуганным и совершенно измученным стариком.

– Ну, признавайтесь, что вас тревожит, – произнес я.

Хэксби пожал плечами.

– Я не знаю, чего вы хотите.

– Главным образом – спокойной жизни. Нас с вами эти интриги не касаются.

– Мне почти ничего о вас не известно.

– Однако в этом деле мы с вами союзники, по душе нам это или нет.

Хэксби молча пил вино, поглядывая на меня поверх бокала. Я воспринял его молчание как знак согласия или даже как тост.

– Тогда как мы поступим? – вдруг выпалил чертежник. – Погибли и отец, и дядя госпожи Кэтрин. Цареубийца и один из богатейших людей Англии. Оба мертвы, а мы увязли во всей этой истории по самые уши.

– Полагаю, нужно сказать правду, – ответил я.

– Вы, должно быть, шутите.

– Неудобные подробности опустим, сэр. Мы ведь не знаем, как эта история будет развиваться дальше. Пусть все думают, что первыми тела обнаружили сторожа или работники. Но сначала я должен признаться одному человеку, что тела нашли именно мы, – только ему одному, и более никому. Вы должны мне довериться, сэр, он не выдаст нашу тайну. Я скажу ему, что мы увидели два тела, когда вы привели меня в собор. А отправились мы туда, потому что вы по моей просьбе помогали мне искать господина Ловетта среди развалин – таково данное мне государственное поручение. Тогда никому в голову не придет усомниться в вашей благонамеренности.

– А как же она? – Хэксби кивнул в сторону двери, за которой в его постели спала госпожа Ловетт. – Скажите, ради бога, как нам быть с госпожой Ловетт?

– Вам известно, чего желает она сама?

Хэксби взял бокал, но пить не стал. Его рука все еще подрагивала, но уже гораздо меньше. Чертежник смотрел на вино так внимательно, будто надеялся разглядеть ответ в его глубинах.

– Я думаю, она хотела бы проектировать здания, – медленно произнес он.

– Что? – Сначала я решил, что ослышался, а потом вспомнил, как об этом же рассказывала госпожа Олдерли. – Да, я слышал о ее интересе к подобным занятиям. Весьма необычно.

– Согласен, для женщины пристрастие странное, особенно для молодой барышни из хорошего общества. Однако у госпожи Ловетт есть способности. Видимо, кто-то помог ей их развить. Можно сказать, госпожа Ловетт сама мне в этом призналась.

Я вспомнил библиотеку в Колдридже, полную книг, которые больше никто не читает. Генри Олдерли продал ее господину Хаугего вместе с домом и землей.

– Тетя и дядя госпожи Ловетт увлекались архитектурой, сэр. «Они вместе рисовали придуманные города, – рассказывал мне господин Хаугего. – На что время тратили! Лучше бы Библию изучали».

– Я скоро открою чертежную мастерскую на Генриетта-стрит, – продолжил Хэксби. – До того как началась вся эта кутерьма, я предложил ей там работу. Я вам об этом уже говорил. Я собирался взять ее служанкой, но время от времени она бы вставала и за чертежную доску – делала копии и все в таком духе. В ближайшие несколько лет работы нам предстоит много.

– Вам уже тогда было известно, кто она такая на самом деле?

– Я понимал, что служанка Джейн не та, за кого себя выдает, но я не знал, кто она. Так спокойнее.

Читая между строк, я догадался, о чем умолчал Хэксби. После Реставрации многие были вынуждены изменить не только образ жизни, но и свои имена, и находились люди, которые помогали им вести тихое, незаметное существование и таким образом уцелеть, заручившись помощью друзей.

– Госпожа Ноксон намекала на что-то подобное, – продолжил Хэксби. – К тому же было очевидно, что, прежде чем поселиться во дворе «Трех петухов», госпожа Ловетт жила в богатом доме. Но я не думал, что эта девушка сама наследница.

– Скорее, была наследницей, пока до ее поместья не добрался господин Олдерли. Госпожа Ловетт может претендовать на его имущество. Но станет она требовать возмещения или нет, другой вопрос. Даже если госпожа Ловетт изъявит подобное желание, не уверен, что она добьется своего.

– Тогда как же мы с ней поступим? – спросил Хэксби.

– Никто не знает, что госпожа Ловетт сегодня была в соборе Святого Павла, – заметил я. – Кроме нас.

– И Джона. Это слуга госпожи Ноксон, он привел госпожу Ловетт ко мне в собор.

– Вы можете за него поручиться?

– Ни за кого нельзя ручаться, – фыркнул Хэксби. – Но Джон очень… привязан к этой девушке. Полагаю, если доходчиво объяснить ему ситуацию, парень будет помалкивать. Ради нее.

– А как быть со сторожами? – спросил я.

– Госпожа Ловетт утверждает, что, когда они с Джоном заходили в ворота, ее они не видели. А когда мы уходили сегодня вечером, вы накрыли ее своим плащом. Как бы то ни было, во дворе Дома конвокаций такое плохое освещение, что дальше чем на фут от сторожки не видно ни зги.

– Хорошо. С тех пор как на прошлой неделе отец забрал госпожу Ловетт из кофейни, больше ее никто не видел, а те, кто видел, не захотят об этом рассказывать. Пусть госпожу Ловетт считают пропавшей, пока все не уладится, пожалуй, так будет лучше для всех.

Хэксби кивнул:

– Если она не станет возражать. А потом, когда ситуация прояснится, решим, как лучше распорядиться судьбой госпожи Ловетт.

– Мне кажется, решать будет она, сэр, – возразил я. – Конечно, я с ней мало знаком, однако у меня сложилось именно такое впечатление.

Мы разговаривали, пока на задних дворах Лондона не проснулись первые петухи. Тогда мы сошли вниз. Когда Хэксби отпирал входную дверь, по лестнице тихонько спустилась служанка и уставилась на нас во все глаза.

– Что вы стоите и таращитесь, Марджери? – рассердился Хэксби. – Разведите-ка огонь в кухонном очаге да поскорее вскипятите воду. Я продрог до костей, и, чтобы согреться, мне нужно выпить вина с яйцами и сахаром.

Когда служанка ушла, Хэксби вполголоса спросил:

– Как мне вас найти?

– Я снимаю комнаты у печатника Ньюкомба в Савое, сэр. Но туда не приходите. Лучше отправьте записку.

Протянув мне фонарь, чертежник выпустил меня из дома.

– Всего вам наилучшего, – прошептал он.

Во дворе «Трех петухов» царила кромешная тьма. До рассвета было еще далеко. К тому же стоял пронизывающий холод. За прошедшие несколько часов я выпил немало вина, но пьяным себя не чувствовал. Однако я ощущал тянущую пустоту внутри. Может быть, причина в голоде, но больше похоже на страх.

По темному переулку я почти наугад добрался до Стрэнда. Там кое-где горели огни, а несколько ранних повозок везли в город продукты. Я зашагал в сторону Савоя. В такой час и двери и окна в доме Ньюкомбов были закрыты. Однако кухонная дверь оказалась не заперта. Сегодня четверг, и Маргарет пришла пораньше, чтобы помочь служанке со стиркой и вымыть пол в судомойне.

Ставни на окнах кухни были открыты, из труб шел дым. Я постучал в дверь черного хода. Открыла мне Маргарет. С тех пор как в понедельник вечером Сэма отпустили, я ее не видел и не знал, как она меня встретит. Однако при виде меня Маргарет улыбнулась, сделала книксен и впустила меня в дом.

– Благодарю вас за то, что были так добры к Сэмюэлу, – произнесла она, закрыв дверь. Маргарет понизила голос, чтобы ее не услышала служанка в другом конце кухни. – Не припомню, когда в последний раз держала в руке золотую монету.

Я пожал плечами, смущенный незаслуженными изъявлениями благодарности.

– Хозяева уже встали?

Маргарет покачала головой:

– Но хозяйка скоро спустится.

Желая укрыться от цепкого взгляда госпожи Ньюкомб, я взял свечу и по черной лестнице поднялся в комнаты, которые делил с отцом.

Батюшка еще спал. Полог на его кровати был задернут, однако из-за занавесок доносился храп.

Я достал из-под плаща папку, которую обнаружил в кармане Ловетта, когда осматривал тело. Она была сделана из свиной кожи, и с одной стороны почти по всей ее поверхности растеклось красноватое, еще влажное пятно.

Подойдя на цыпочках к столу, я поставил на него свечу, а рядом разложил содержимое папки: три письма и вексель, в котором было указано имя ростовщика в Норвиче.

Подобные сделки пересмотру не подлежат, а значит, дочери Ловетта от векселя никакой пользы. Остается изучить письма. Два оказались зашифрованы и состояли из набора букв, чисел и символов. Если бы эти послания не были адресованы Джайлзу Колдриджу, я бы и вовсе не догадался, что передо мной письма.

А третье, похоже, было старше других: бумага пожелтела и стала хрупкой, один уголок осыпался. Это послание единственное было написано на чистом английском.

Господину Олдерли

Лиденхолл, Лондон,

31 января 1648/9

Сэр, вчера вы оказали государству величайшую услугу, заняв место Томаса Ловетта, когда тот занемог. Брендон умело обращается с топором, однако он слаб и труслив. Вчерашнее действо не состоялось бы, не будь рядом с ним решительного человека, присутствие которого придало Брендону силу духа. Я не могу во всеуслышанье выразить вам благодарность, которой вы заслуживаете, но знайте, что я вам очень обязан. Да будет слава Божья.

Засим прощаюсь, сэр.

Ваш покорный слуга

Оливер Кромвель

Тональность храпа у меня за спиной изменилась. А моя голова вот-вот готова была лопнуть. Только этого недоставало! Мало нам других треволнений! Я отчаянно нуждался во времени, чтобы как следует поразмыслить над тем, что я узнал. Как это письмо попало к Ловетту?

Меня сразу же осенило: тут явно не обошлось без Джема Брокхёрста. Джем был предан Ловеттам. Он жил в Барнабас-плейс и занимал такое низкое положение в домашней иерархии, что был почти невидимкой.

Выходит, Джем выступал не только в качестве посыльного и опекуна дочери Ловетта, но и в качестве его шпиона? Доказательствами я не располагал, однако эта гипотеза быстро обросла фактами и предположениями, притянувшимися к ней, будто железные гвозди к магниту. Допустим, Джему удалось завладеть письмом, и…

Но зачем же Олдерли подвергал себя риску, храня письмо такого рода? Попав не в те руки, оно стало бы для него смертным приговором. Олдерли – человек предусмотрительный и тщеславный, рассудил я. Возможно, он допускал, что король не усидит на троне и Республика вернется. И тогда адресат подобного письма сможет извлечь из него немалую выгоду.

Допустим, что…

Храп затих.

Я взял свечу и бумаги и пересел к камину. Допустим, именно по этой причине Ловетт вернулся в Англию после многолетнего отсутствия: он рассчитывал, что у него в руках окажется изобличающее доказательство, способное погубить и Олдерли, и все его семейство. Предположим, Джем передал Ловетту письмо лично – нельзя доверять такой бесценный документ третьему лицу – вечером, перед тем как загорелся собор Святого Павла. Очень может быть, что тогда же Ловетт велел Джему передать Кэтрин, что отец будет ждать ее в назначенный час. Может быть, может быть…

Одну за другой я сжег бумаги – сначала вексель, потом два зашифрованных письма. В камине они чернели и распадались на части вместе с таившимися в них секретами. Взяв кочергу, я растолок их, и от бумаги остался один мелкий пепел.

Но письмо Кромвеля я сохранил. Предположим, я отдам послание Чиффинчу, чтобы тот показал его королю. Чем это обернется для всех нас – для госпожи Ловетт, для Эдварда Олдерли, для Оливии Олдерли и, главное, для моего отца и для меня?

А что будет, если я сожгу изобличающее письмо вместе с остальными?

Отец выпустил газы, а потом у меня за спиной застучали друг о друга кольца, на которых висел полог. Сложив письмо Кромвеля, я затолкал его в щель в боковой части шкафа, где лежала наша одежда.

– Кто здесь? – Голос батюшки испуганно дрожал. Он еще раз выпустил газы. – Кто вы такой?

– Я Джеймс, сэр. Ваш сын.

– Мне снился сон. Я опять был молодым, а ты – маленьким мальчиком. Мне приснилось, что я несу тебя на плечах.

– Помню, сэр. Прекрасно помню. Но вставать пока рано, за окном темно. Поспите еще.

Снова задергивая полог, я поднял свечу, и свет на короткое время залил лицо моего батюшки. Он лежал с закрытыми глазами и улыбался. Прежде чем выйти из дома, я бросил окровавленную папку в кухонный очаг. Маргарет дала мне испеченную с утра булочку и кружку со слабым пивом, а затем проводила меня до двери.

– Вас что-то тревожит, сэр, – заметила она таким будничным тоном, словно говорила о погоде.

– Такие уж нынче времена – тревожные. Передайте Сэмюэлу, что я справлялся о нем.

Знакомым путем я дошел до Чаринг-Кросс, а оттуда – до Уайтхолла. Передо мной выросло здание Банкетного дома, в окнах уже горел свет.

Пепел и кровь. До чего же ненавистно мне было это строение из камня и стекла! При виде его я опять становился ребенком, и все мои детские страхи возвращались. Вот я снова сижу на отцовских плечах, а на помосте передо мной убивают короля. Кровь и пепел.

Несмотря на ранний час, во дворце кипела жизнь. Вечером состоится бал в честь дня рождения королевы. Слуги и торговцы заполнили Большой двор. Из Большого зала доносился стук молотков.

Я долго и настойчиво стучал в дверь личных покоев господина Чиффинча, и вот наконец мне открыл сонный слуга. Я умолял его разбудить хозяина и передать от меня послание. Как и почти вся прислуга в Уайтхолле, лакей отличался напыщенностью и упрямством и ответил на мои мольбы отказом, велев ждать снаружи, пока господин Чиффинч не пожелает встать, и нанести визит в более приличное время. В ответ на мои возражения слуга стал грозиться, что прикажет избить меня и вышвырнуть на улицу.

И тут я увидел, как по лестнице со свечой в руке спускается Чиффинч собственной персоной, одетый в великолепный халат из узорчатого шелка и турецкий тюрбан.

– Что за шум, Мартин? – рявкнул хозяин. – Кого это принесло посреди ночи? Вы что, ума лишились?

– Сэр, я должен вам кое-что сообщить, – обратился к нему я.

– Что? – Потирая глаза, Чиффинч вгляделся в темноту. – Марвуд, это вы?

– У меня новости, сэр. Срочные. Они предназначены только для ваших ушей.

– Если меня побеспокоили из-за пустяков, вы оба об этом пожалеете.

Я посмотрел на слугу. Тот глядел на меня исподлобья. Чиффинч приказал Мартину развести огонь в гостиной и вскипятить воды. Он провел меня наверх в свою комнатушку – внутрь не проникал ни один сквозняк, и там еще со вчерашнего вечера сохранилось тепло. Велев мне зажечь побольше свечей, Чиффинч взял одеяло и уселся в кресло.

– Ну? Вы нашли Олдерли?

– Да, сэр. Но он мертв. И Ловетт тоже.

Чиффинч тихонько присвистнул:

– Вы уверены? Как это произошло? Где?

– На развалинах собора Святого Павла. Вместе с Олдерли Ловетт тайно проник на территорию собора и, угрожая пленнику кинжалом, заставил его подняться на башню. Там между ними, видимо, завязалась борьба, а поскольку сердцевина башни полая, они рухнули с вершины на пол, прямо в средокрестие. Оба погибли.

– Черт побери. – Чиффинч почесал лысую голову под тюрбаном. – Вы видели их тела своими глазами? Вы точно уверены, что они мертвы? И тот и другой?

– Да, сэр. Перед тем как они рухнули вниз, Ловетт ударил господина Олдерли ножом. Трудно судить, что его убило – рана или падение. А что касается Ловетта, то у него пробита затылочная часть черепа.

– Король будет недоволен, – произнес Чиффинч. – Его величеству нужно было, чтобы Ловетт предстал перед ним. Король желал посмотреть ему в глаза. Когда вы узнали о случившемся?

– Ночью. Я встретился с господином Хэксби…

– С кем?

– Это чертежник, который работает с доктором Реном. Он живет возле Стрэнда, во дворе «Трех петухов».

Чиффинч кивнул:

– Помню.

– Он предложил тамошней служанке работу в своей новой чертежной мастерской – та показалась ему девушкой порядочной и неглупой. Но оказалось, что за прислугу себя выдавала госпожа Ловетт, однако господин Хэксби, разумеется, об этом не подозревал.

– Почему вы не явились ко мне раньше?

– Потому что я должен был осмотреть весь собор, сэр. А потом господину Хэксби стало дурно, и я отвез его домой.

Некоторое время Чиффинч сидел молча, глядя на золу в камине. Я ждал. Даже в теплом плаще меня била дрожь. Стоило мне изложить все новости, и на меня тут же навалилась усталость. К добру ли, к худу ли, от меня теперь ничего не зависит. Слово не воробей.

Единственное, о чем я умолчал, – письмо Кромвеля.

Чиффинч поднял голову. От почесываний тюрбан съехал набок, придавая хозяину удивительно лихой вид. Но еще больше меня удивило то, что Чиффинч улыбнулся мне.

– Что ж, Марвуд, – произнес он. – Как я люблю говорить, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Глава 54

И больше Чиффинч не прибавил ни слова.

В годы моего отрочества, после того как король взошел на престол, но до того, как мой отец был подвергнут опале, мы, подмастерья, по праздникам иногда гоняли на улице мяч. Игра была весьма опасной и для ее участников, и для прохожих, по глупости оказавшихся у нас на пути. По сути это была скорее не забава, а драка. Разыгрывались настоящие войны между разными группировками: печатники против башмачников или галантерейщики против перчаточников. Дело заканчивалось сломанными костями и брызгами крови на булыжной мостовой. Однако игрой эти стычки делало присутствие свиного мочевого пузыря, надутого воздухом.

Невзирая на риск, мы бились за обладание этим неказистым предметом с искренним пылом. Но однажды мы преградили дорогу одному пьяному щеголю, а тот выхватил шпагу и нанес мочевому пузырю несколько колющих ударов. Похоже, в своем воображении щеголь расправлялся с солдатом Армии нового образца, – во всяком случае, он кричал: «Умри, проклятый „рачий хвост“![15] Гори в аду!»

Мяч сдулся, и теперь пинать его не имело ни малейшего смысла, не говоря уж о том, чтобы за него драться. Позже его бросили в водосточную канаву, к зловонным уличным нечистотам. Конечно же, вместо мяча мы сразу накинулись на щеголя, но это было уже совсем не то удовольствие.

Когда тем утром господин Чиффинч отослал меня прочь, я чувствовал себя таким же свиным пузырем – сдувшимся, никому не нужным, ни на что не годным. Страхи и тревоги этих двух с половиной месяцев стоили мне немалых душевных сил. Да и странное возбуждение, вызванное всеми этими событиями, мне совсем не понравилось. Я не хотел испытать это же чувство снова. Но тут я обнаружил, что жажду его, как пьяница вина.

Пригрозив суровым наказанием, господин Чиффинч велел мне помалкивать о том, что случилось в соборе Святого Павла. От Чиффинча я отправился в кабинет господина Уильямсона. Пока слуги разводили огонь в каминах, я ждал других клерков. Чем еще себя занять, я не знал.

Весь день я думал, что господин Чиффинч вот-вот пришлет за мной. Пытаясь заранее угадать вопросы, которые он мне задаст, я размышлял над подходящими ответами. Я даже вообразил, что меня может вызвать к себе сам король. Но порой меня одолевали дурные предчувствия, и мне все чудилось, что по лестнице поднимаются солдаты, которым приказано взять меня под арест. А дальнейшее будущее представлялось мне в еще более мрачном свете: я сгнию в тюрьме, а отец умрет.

За обедом ходили слухи о джентльмене, разбившемся насмерть на развалинах собора Святого Павла. Поговаривали, что вместе с ним погиб рабочий. Имени джентльмена никто не знал.

Но ни Чиффинч, ни кто-либо другой меня в тот день не вызывал, и на следующий тоже, хотя к тому времени стало известно, что разбившийся джентльмен – банкир господин Олдерли, друг доктора Рена, проявлявший интерес к восстановлению собора. Говорили, что король весьма опечален его гибелью.

В субботу меня тоже никто не вызывал, как и в воскресенье. К господину Хэксби я не ходил – ни во двор «Трех петухов», ни в собор Святого Павла. Безопаснее всего сделать вид, будто нашего короткого знакомства не было. А что касается госпожи Ловетт, то о ее судьбе я не знал ничего и не пытался узнать. Через несколько дней состоялись пышные похороны господина Олдерли. В Уайтхолле поговаривали, что слухи о его богатстве оказались сильно преувеличенны и дела свои он оставил в беспорядочном состоянии.

Дни тишины превратились в недели, а меня все сильнее одолевал страх. А страх есть предчувствие зла, своеобразная болезнь духа. Или можно сравнить это чувство с глубокой, всепоглощающей бездной, которая вытягивает из тебя душу, и остается одна лишь пустая, ни на что не годная оболочка.

Совсем как свиной пузырь, когда-то бывший мячом.

Приближалось Рождество.

Наступили сильные холода. Все говорили, что зима в этом году предстоит особенно суровая, и, как всегда, ее тяготы болезненнее всего ударят по беднякам. А нынче лондонцы будут страдать от морозов особенно жестоко, ведь после Пожара многие остались без крыши над головой.

Должно быть, хуже всего придется тем, кто вернулся на развалины своих жилищ. Эти люди влачили жалкое существование, забиваясь в углы заваленных обломками подвалов с обвалившимися потолками. На замерзших пепелищах они сооружали хижины и шалаши, в которых дожидались весны и надеялись, что однажды провидение снова будет к ним благосклонно.