Текст книги "Марвуд и Ловетт. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Эндрю Тэйлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 109 (всего у книги 145 страниц)

Глава 34

В воскресенье вечером Мария выбрала самый удобный момент, чтобы осуществить задуманное. Мать и дед ужинали, слуги готовились к завтрашнему дню. Девочка отперла дверь, ведущую в сад, и выскользнула наружу. Пару секунд она стояла на крыльце, дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте. Ночь выдалась ясная. Луна достигла первой четверти, и тонкий полумесяц клонился к западному горизонту. В темном небе сияла россыпь звезд. В доме за спиной у Марии все ставни были закрыты, а шторы задернуты.

Собаку уже спустили с привязи. Пес приблизился к девочке и с любопытством обнюхал ее руку, а потом учуял лежавшее в кармане мясо: запах просачивался даже через слои ткани. На секунду Мария испугалась, что собака так и не оставит ее в покое. Но пес был хорошо выдрессирован. Он знал, что Мария здесь хозяйка, а значит, ее трогать нельзя, какие бы манящие ароматы от нее ни исходили. Тут внимание пса привлек какой-то звук, он нырнул во тьму и вскоре скрылся из вида.

– Не спеши, – шепотом велела себе Мария. Вот если бы эти ободряющие слова произнес ангел-хранитель, стоящий у девочки за плечом и незримо охраняющий ее! – Главное, будь осторожна, и все обойдется.

Перед ней медленно проступили очертания крыши и стен. Мощеная дорожка шла вдоль боковой стены сада. Ее плиты были лишь чуть-чуть светлее, чем растущая с двух сторон темная живая изгородь. Поплотнее завернувшись в плащ, юная госпожа Фэншоу сделала первый шаг, затем второй и третий. Чем дальше позади оставался дом, тем легче было двигаться вперед. Пройдя мимо павильона, Мария продолжила путь, направляясь в сторону конюшни. Калитка, ведущая во двор, была заперта. На ощупь засовы были холодными и очень тяжелыми – девочка даже испугалась, что не сумеет сдвинуть их с места. Но вот они наконец поддались.

В конюшенном дворе царила тишина. Отец и сын Брокморы давно уже ушли домой. Стараясь неслышно ступать по булыжникам, Мария подкралась к двери старой конюшни. Ее всегда держали на запоре, однако весь дом знал, что запасной ключ спрятан над притолокой. Чтобы дотянуться до него, пришлось встать на цыпочки. Девочка повернула ключ в замке, подняла щеколду и открыла дверь. В нос ей сразу ударил испускаемый львом дурной запах. Марию тут же затошнило. Нащупав в кармане платок, она прикрыла нос и рот.

Внутри конюшни не было видно ни зги. Когда злоумышленница вошла внутрь, Калибан зашевелился. Девочка остановилась, выжидая. Наверное, здесь было так же жутко в ту ночь две недели назад, когда дядя Хенрик притащил сюда незнакомца и показал ему льва. Тем человеком был хозяин порванного бордового платка. Мария поспешила выбросить эту мысль из головы.

Вытянув руку перед собой, девочка осторожно шагнула в темноту. Шаг за шагом она приближалась к вольеру. Случайно наступив в водосточный желоб на полу, Мария чуть не упала. Лев опять зашевелился и на этот раз обратно не лег. Было слышно, как он ходит по вольеру.

Мария на ощупь кралась вдоль перегородки слева от двери, ее рука сползала то вверх, то вниз в четырех-пяти футах от пола. Вот девочка нащупала контур щитка, закрывавшего окошко. Оно было совсем маленьким и предназначалось для глаз одного-единственного зрителя, поэтому окошко даже не запирали. Мария с легкостью отодвинула щиток.

В темноте по другую сторону перегородки она ощущала невидимое присутствие Калибана. Мария нашарила лежавший в кармане сверток. Девочка принесла часть своего собственного ужина: большой жирный кусок весеннего ягненка, завернутый в салфетку. Соус просочился через ткань. Наверное, след теперь останется не только в кармане, но и на нижней сорочке; когда мать заметит пятно, Марии сильно попадет.

Но стоило девочке подумать о Ханне, и решимости сразу прибавилось. Протолкнув сверток в окошко, Мария вытряхнула мясо и торопливо отдернула руку. Не боясь наделать шуму, она резко задвинула щиток.

Калибан по другую сторону перегородки шумно завозился, а потом раздалось чавканье. Слава богу! Спотыкаясь, Мария уже была на полпути к темно-серому прямоугольнику открытой двери и раскинувшемуся за порогом конюшенному двору. Больше всего на свете она жаждала сейчас оказаться в своей теплой безопасной постели.

* * *

Корабль отплыл в понедельник утром, еще до рассвета.

Кэт и госпоже Хобелл повезло: от недомогания они страдали за закрытыми дверями. Каюту капитана уже заняли баронет с женой, но двум дамам удалось заполучить в свое полное распоряжение каюту главного канонира, хотя за это удовольствие пришлось выложить десять шиллингов. Господин Хобелл пребывал в уверенности, что он разделит ее с женщинами, однако супруга быстро разъяснила преподобному, чтобы он об этом даже не мечтал.

Кроме команды, на борту было сорок пять пассажиров, и большинству из них каюты не достались. Помещение, отведенное главному канониру, оказалось даже еще более тесным, чем крошечная каморка на постоялом дворе, и при всем желании уединиться в ней было невозможно. Багаж дам спустили в трюм, однако они взяли с собой саквояжи, а также ящик с макетом, деньги и документы.

Госпожа Хобелл сказала, что им еще посчастливилось. Благодаря господину Горвину они плыли на королевском судне, пинке весом в пятьдесят тонн с широкой верхней палубой, на которой размещались кормовые пушки, являвшиеся важной частью вооружения корабля. Путешествуй они на одном из пакетботов, снующих туда-сюда через пролив, или даже на торговом судне, условия там были бы гораздо хуже, а каюты – еще меньше, а может быть, для их маленькой компании и вовсе не хватило бы свободного помещения.

Морская болезнь сразила обеих женщин почти сразу же после того, как корабль вышел из тихой гавани. Перед этим господин Хобелл заверил обеих, что, по словам капитана, погодные условия нынче просто идеальные и плавание, по всей вероятности, будет быстрым и спокойным. Когда волны принялись швырять судно из стороны в сторону, госпожа Хобелл не выдержала первой. Ее пример оказался заразительным, и вскоре Кэт присоединилась к своей соседке.

– Неужели на кораблях всегда такая болтанка? – выдохнула она, когда первые спазмы унялись.

– Это еще что! Помню, как-то в заливе…

Но тут госпожа Хобелл осеклась и опять схватила миску.

Через два часа, показавшихся дамам вечностью, тошнота отступила: сначала полегчало Кэт, а потом и госпоже Хобелл. Медленно, с большим трудом они поднялись на палубу. Другие пассажиры их не беспокоили, поскольку многие из них пребывали в еще более плачевном состоянии.

Свежий воздух помог – хотя бы потому, что здесь не было ужасного зловония, которое приходилось терпеть внизу. Время от времени, когда снова накатывали рвотные позывы, женщины дружно перегибались через борт. Ничто так не сближает, как морская болезнь в сочетании с одной общей миской.

– Повернитесь к носу корабля, – дала совет госпожа Хобелл. – И глядите на горизонт. Так вам будет немного легче.

За время плавания жена преподобного успела извлечь из кармана великое множество разных снадобий, якобы помогающих во время качки, – одни из них нужно было нюхать, другие сосать. Гвоздика, корень дягиля, розмарин и даже сморщенный апельсин, драгоценные дольки которого госпожа Хобелл щедро разделила между собой и Кэт. Затем обеим дамам пришлось развернуться по ветру и снова свеситься через борт, но их желудки уже почти опустели, да и вообще, под открытым небом страдать от морской болезни почему-то было проще.

Проходивший мимо моряк заверил, что плавание займет часа четыре или пять – при условии, что ветер не переменится. Когда они, по подсчетам госпожи Хобелл, добрались до середины Ла-Манша, на палубе к ним присоединился ее супруг. Господин Хобелл выглядел бледнее обычного, да и вел себя гораздо сдержаннее.

– Я только что беседовал с одним из офицеров, – сообщил преподобный, справившись сперва о самочувствии своих спутниц. – Вчера он обедал в «Корабле», причем как раз в то время, когда туда прибыл тот самый иностранец – немецкий вор, занявший кровать в нашей комнате.

– А этот офицер запомнил, какой он из себя? – спросила госпожа Хобелл.

– Очень высокий. Лицо отталкивающее – сразу видно, проходимец. Судя по манерам, джентльмен, но опустившийся. Ему сказали, что свободных постелей нет, однако немец оказался настойчивым, и в конце концов хозяин постоялого двора согласился поставить еще одну кровать в нашу комнату.

– Оказался настойчивым? – фыркнула госпожа Хобелл. – Другими словами, этот вор просто-напросто приплатил хозяину?

– Без сомнения. И вот еще одно странное обстоятельство. – Тут ее супруг озадаченно нахмурился. – Сначала немец спросил, кто зарезервировал комнату. Хозяин ответил, что в ней будут ночевать господин Хобелл и сопровождающие его лица. Тут незнакомец рассмеялся и сказал, что будет спать спокойнее, зная, что делит комнату со священником.

– И что же тут странного?

– Хозяин постоялого двора не упоминал о моем духовном сане. Откуда же тогда этот проходимец узнал, кто я такой?

* * *

В понедельник утром, на рассвете, Брокморы пришли на конюшню и обнаружили своего подопечного в жалком состоянии. Калибан лежал на боку в дальнем углу вольера. Лев скулил, глаза у него были тусклыми, а взгляд – блуждающим. Смотритель и его сын заметили вокруг зверя лужи засохшей рвоты и жидкие испражнения. Смрад вокруг стоял такой, что даже юного Брокмора замутило.

Отец послал сына в дом с дурной вестью. Минут через пятнадцать, несмотря на ранний час, господин Фэншоу явился на конюшню лично. Хозяин так спешил, что оделся кое-как. Зажав нос, он поглядел на льва сквозь решетку.

– Он умрет? – осведомился господин Фэншоу.

– На все воля Божья, хозяин, – ответил Брокмор, сложив руки так, будто собирался прочесть импровизированную молитву.

– До чего же некстати!

Позади раздались шаги. Мужчины обернулись. В дверях стояла завернувшаяся в плащ Мария.

– Что ты здесь делаешь, дитя мое? – спросил Фэншоу.

На фоне темного плаща лицо девочки выглядело особенно бледным.

– Что случилось, сэр?

– Калибан очень плох – скорее всего, бедняга издохнет. А ведь у нас сегодня обедает лорд Браункер, и придет он именно для того, чтобы посмотреть на льва.

Мария подошла ближе, прижимая к носу и рту платок. Глаза у девочки были большие и испуганные. Стоя у решетки, она смотрела на льва. Бока зверя тяжело вздымались, глаза закатывались. Марии чудилось, что из глубин агонии лев глядит прямо на нее, обвиняя в своих страданиях.

– Он очень мучается, сэр?

– К сожалению, да. – Фэншоу посмотрел на внучку, и лицо его смягчилось. – Но у животных нет души. А это значит, что они чувствуют боль не так остро, как мы.

– А почему… Отчего Калибан заболел?

– Такова воля Провидения, милая. Нужно послать за аптекарем. Трамбалл человек хороший, и, может быть, он сумеет помочь Калибану.

Зверь издал глухой протяжный стон.

– Но боюсь, что лев все-таки издохнет, – прибавил Фэншоу, удрученно покачав головой. – Тогда я, конечно, прикажу сделать из него чучело, но это будет уже совсем не то.

Глава 35

В долгие предрассветные часы понедельника я лежал без сна точно так же, как и вчера, и позавчера. Вечерами я засыпал без особого труда: помогало вино, а в субботу – еще и млечный сок мака. Но затем я неизменно просыпался в душном сумраке с головной болью, пересохшим горлом и мерзким привкусом во рту. Как бы я ни старался, снова уснуть не мог. Оказавшись в плену собственных мыслей, я кружился с ними в трагическом танце.

С вечера пятницы Уизердины со мной почти не разговаривали. На кухне Маргарет не пела за работой, как обычно. Сэм при ходьбе с таким остервенением стучал костылем об пол, как будто пытался кого-то раздавить. Когда я отдавал распоряжения, слуги вели себя уважительно, а требуемое выполняли без привычных споров и жалоб. В глаза мне супруги не глядели. Уизердины словно бы боялись, что я принесу им несчастье так же, как и Стивену.

Оба служили у меня уже четыре года, однако за это время Маргарет ни разу не понесла. Я не задумывался над этим обстоятельством, а если бы вдруг задумался, сказал бы, что либо Маргарет бесплодна, либо семя ее мужа не дает всходов. Меня это в любом случае вполне устраивало, ведь появление младенца перевернуло бы наш устоявшийся быт с ног на голову.

Только сейчас, лежа в темноте, я понял, что у них, конечно же, был ребенок, только я этого не замечал. За два года Уизердины полюбили Стивена как родного сына. А теперь он мертв.

Менее трех дней назад, в пятницу, Стивен в какой-то момент сорвался с вершины разрушенной башни в Остин-Фрайерс и упал на каменные обломки внизу. А ведь это я оставил его следить за ван Рибиком, а сам пропал на полдня. Я знал, что голландец опасен, и должен был понимать, что на башне спрятаться негде. Ни за что не поверю, что такой ловкий, осторожный и смышленый мальчик мог просто оступиться.

Господи боже! Ну почему я не взял его с собой, когда поехал в Уайтхолл? Ван Рибику прекрасно известно, что у меня чернокожий лакей. Когда я повстречался с голландцем в первый раз, мы с Кэт выходили из Театра герцога Йоркского, а Стивен ждал с факелом, чтобы проводить нас до Генриетта-стрит.

Горвин заявил мне, что нет ни малейших признаков того, что смерть Стивена насильственная. Внизу повсюду валялись кирпичи и камни. Все сошлись на том, что именно из-за них у моего слуги на голове две раны, одна из которых, по всей вероятности, и стала причиной смерти.

– Лорд Арлингтон лично рассмотрел этот инцидент, – сказал мне Горвин. – Его светлость полагает, что признавать гибель мальчика убийством бессмысленно: это нам ничего не даст, а при отсутствии доказательств мы лишь поставим под угрозу будущие отношения с голландской диаспорой в Остин-Фрайерс. – Кашлянув, Горвин с жалостью поглядел на меня. – Вы не знаете всего, Марвуд. Постарайтесь об этом не забывать. Как сказал библейский пророк, внутри колеса есть еще одно колесо.

Горвин мог сколько угодно цитировать пророка Иезекииля, но я твердо знал, какая участь постигла Стивена. Я ничуть не сомневался: ван Рибик заметил на башне следившего за ним мальчика и решил, что заставит его замолчать навсегда, дабы Стивен не доложил мне об увиденном. Перед моим мысленным взором вставала ясная картина: вот голландец сбрасывает моего лакея с башни, а потом сбегает вниз по каменным ступеням. Я видел, как ван Рибик опускается на землю рядом с мальчиком и ударами камня или кирпича обрывает еще теплящуюся жизнь. Момент убийства являлся мне в таких подробностях, будто я, подобно темному ангелу, парил сверху и видел страшное деяние своими глазами.

В отличие от Горвина, я лично осмотрел труп. Стивен лежал на спине, раскинув руки и ноги, среди засохших сорняков внизу. Я обратил внимание на следы на шее у мальчика и исследовал его затылок. Убийца схватил Стивена за шею и бил головой о камень или кирпич, покуда череп несчастного не треснул, как яичная скорлупа. Зачем это делать, если мальчик уже мертв?

Нескончаемыми темными часами, ночь за ночью, я снова и снова прокручивал в голове последовательность событий, как будто их разыгрывали передо мной на залитой ярким светом сцене Театра герцога Йоркского. Я ненавидел ван Рибика всеми фибрами души, да и к себе самому, признаться, испытывал такую же жгучую ненависть.

В пятницу вечером, когда сгущались сумерки, я узнал, что у звонаря голландской церкви есть ключ от двери, ведущей к пустому дому по соседству с Алинками. Трое солдат и я обыскали и сам большой дом, и заросший сад, и маленький домишко. В последнем налицо были все признаки того, что совсем недавно здесь кто-то жил: скомканное одеяло на соломенном тюфяке, полбуханки черствого хлеба, кувшин со слабым пивом и кожаная широкополая шляпа.

Но ван Рибика и след простыл. В сопровождении солдат я отправился к господину Алинку. Тот клялся, будто даже не подозревал, что ван Рибик прятался в маленьком домике по соседству. Я велел позвать Дика, помощника садовника, с которым разговаривал Стивен, однако Алинк заявил, что такого мальчика в доме нет.

К тому же он как мог пытался воспрепятствовать обыску своих владений, включая сад. Голландец твердил, что мой ордер на его дом не распространяется. Но я ответил, что с тремя солдатами мне никакой ордер не нужен, и, если хозяин откажется мне помогать, я просто-напросто поставлю его к стенке величественной приемной и прикажу расстрелять на глазах жены и прислуги. Во взгляде Алинка я прочел ужас. Да что там, я и самого себя перепугал до полусмерти.

Но в конце концов я так и не нашел никаких доказательств, что ван Рибика в пустом домишке прятали именно Алинки, да вдобавок еще у меня не было ни единого свидетельства того, что загадочный постоялец – не кто иной, как искомый голландец.

* * *

На следующее утро, ровно в восемь, я уже стоял у Горинг-хауса, однако лорд Арлингтон соблаговолил принять меня только после обеда. Его светлость невозмутимо выслушал мой доклад о вчерашних событиях. Удивления он не выказал. Похоже, вести уже дошли до Арлингтона другим путем.

– Подведем итоги, Марвуд, – произнес он, когда я закончил рассказ. – Найти ван Рибика, не говоря уже о том, чтобы арестовать его, вам не удалось. Кроме того, вы доставили господину Алинку много лишнего беспокойства, угрожали этому человеку в его собственном доме…

– Он укрывал ван Рибика.

– Неужели? Докажите. Если объявите об этом публично, Алинк подаст на вас в суд за клевету. Этот человек – образец добропорядочности.

– Даже сейчас Алинку наверняка известно, где ван Рибик.

Мой патрон вздохнул:

– У Алинка много друзей, и я не желаю портить отношения с голландской диаспорой без весомых на то оснований. Вы даже не видели ван Рибика собственными глазами. Кроме слов вашего лакея, отталкиваться не от чего. А он мертв.

– Ваша светлость, мальчика убили.

К своему смятению, я почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

– Это вы уже говорили. – Арлингтон побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. – Однако ваши утверждения голословны. Да и вообще, не в мальчишке дело. Что нам нужно, так это изловить ван Рибика.

– Но мой лакей…

– Раз уж это необходимо, будет проведено дознание, – перебил меня Арлингтон. – Я прослежу, чтобы Горвин поговорил с коронером и отдал распоряжения относительно похорон. Скорее всего, окажется, что гибель вашего лакея – несчастный случай. Советую вам выбросить эти мысли из головы, Марвуд. Мальчишки – они же как мартышки. Переоценят свои силы, вскарабкаются слишком высоко и – увы! – падают вниз.

Даже тело Стивена отняли у нас троих, у тех, кому он был дорог, – у Сэма, Маргарет и меня.

Глава 36

Вместе с господином Хобеллом, его женой и слугой Кэт отправилась в Париж. Дорога заняла почти три дня. Наконец даже преподобный притих: он пребывал в настолько подавленном состоянии, что погрузился в апатию и меланхолию, из-за чего сопровождавшие священника дамы так и не услышали подробных рассказов о местности, через которую проезжали.

– Я бы на вашем месте постаралась уснуть, – посоветовала Кэтрин госпожа Хобелл. – Конечно, поспать особо не получится, но хоть как-то время скоротаете.

Дороги были из рук вон плохи. Наемный экипаж кое-как тащился по грязи, подпрыгивая на ухабах, а путешественникам оставалось лишь слушать, как дождь барабанит по крыше. Пришлось сделать пару непредвиденных остановок: один раз – когда карета съехала с дороги в канаву, а второй – когда лопнула постромка. Дух им удавалось перевести только в придорожных трактирах, где они ели, меняли лошадей и пытались поспать. Однако чувствовалось, что при организации поездки считали каждый грош, отчего к обычным дорожным тяготам прибавились трудности, которых вполне можно было избежать.

– Мой супруг гордится своей экономностью, – сказала Кэт госпожа Хобелл. – Он считает, что Господь ненавидит мотов, а тяга к роскоши – ужасный грех.

Слова ее звучали как простое объяснение, но для этой дамы они были равносильны извинению за скупость мужа.

В дороге у Кэт было более чем достаточно времени, чтобы подумать о высоком незнакомце с манерами опустившегося джентльмена и акцентом, похожим на немецкий. О том самом человеке, который ограбил их в Дувре.

Вор заранее знал, что господин Хобелл священник.

Если письмо, отправленное Кэтрин Хенрику ван Рибику, дошло до Остин-Фрайерс в пятницу, ему было известно только то, что в субботу она отправляется во Францию вместе с преподобным господином Хобеллом и его супругой. Точный маршрут Кэт не описывала. Ван Рибик понятия не имел, что она будет отплывать из Дувра, а перед этим остановится на ночлег в «Корабле». Однако голландец мог догадаться, что самая вероятная цель их путешествия именно Дувр. А если он добрался до города на час-другой раньше их, достаточно было расспросить местных жителей, чтобы отыскать постоялый двор «Корабль». Но это все чепуха. Зачем ван Рибику ехать за ней? Разве что для того, чтобы снова добиваться ее руки.

– Это ограбление в Дувре, – вдруг ни с того ни с сего произнесла госпожа Хобелл, когда они готовились ко сну на второй день во Франции. – Все-таки очень странная история. Такое впечатление, будто вор с самого начала хотел ограбить именно нас. Словно мы – его цель.

Чем дольше продолжалось путешествие, тем сильнее Кэт жалела, что не может посоветоваться с Марвудом. Конечно, то, как он ведет себя с этой грязной потаскушкой из Театра герцога Йоркского, совершенно неприемлемо, да и вообще, Марвуд тот еще чурбан, однако дела подобного рода – его конек. Возможно, в последнее время Кэтрин была с ним чересчур резка, хотя, с другой стороны, Марвуд сам виноват. Но за годы их знакомства он много для нее сделал и даже подвергал себя риску. Да, порой этот человек вел себя глупо и бывал назойлив, и все же Кэт перед ним в долгу.

Наутро третьего дня госпожа Хобелл пальцем ткнула свою спутницу в плечо.

– Да вы никак плачете? – строго спросила жена преподобного. – У вас на глазах слезы.

– Нет, мадам. – Выпрямившись, Кэтрин громко шмыгнула носом. – Это от пыли. Со мной иногда такое бывает.

* * *

До Парижа они добрались в четверг, двадцать седьмого марта по французскому календарю. Шел дождь, и город выглядел унылым и блеклым.

– На самом деле сегодня семнадцатое марта, – объявил господин Хобелл: из патриотических чувств он предпочитал юлианский календарь, по которому до сих пор жили в Англии, новой и гораздо более точной системе летоисчисления, используемой на континенте. – Не понимаю, зачем французы осложняют жизнь всем вокруг!

В тот же день господин Хобелл написал господину Монтегю, английскому послу, чтобы сообщить об их прибытии. Секретарь последнего прислал ответ от имени посла, извещая, что в одиннадцать часов утра к постоялому двору подъедет карета, в которой госпожу Хэксби доставят в Сен-Жерменский дворец, где сейчас находится двор.

Кэтрин огорчилась, узнав, что до отъезда у нее не будет времени посмотреть на выдающиеся здания Парижа. А еще ей было жаль расставаться с госпожой Хобелл.

– Можно попросить вас об услуге, мадам? – спросила Кэт, когда они прощались. – Пожалуйста, отправьте за меня это письмо. Боюсь, во дворце у меня такой возможности не будет.

– Хорошо. – Госпожа Хобелл взглянула на имя и адрес: – «Господину Марвуду, в Савой». Мы завтра как раз обедаем с одним нашим другом, который возвращается в Англию. Отдам письмо ему, и он лично вручит ваше послание господину Марвуду.

– Благодарю. Я компенсирую вашему другу все расходы.

Взяв у Кэт деньги, госпожа Хобелл пересчитала их и сунула в карман.

– Никому не верьте, – предостерегла супруга преподобного. – Французские щеголи – народ бессердечный. От женщин им нужны либо деньги, либо плотские утехи, а чаще всего и то и другое сразу. – Голос ее звучал резко, а выражение лица было суровым, однако госпожа Хобелл обняла свою молодую попутчицу с неожиданной теплотой. – Вы женщина благоразумная. Уверена, все у вас будет хорошо. Когда вернемся в Лондон, обязательно заходите в гости. – Ее внимательные глазки пристально глядели на Кэт. – А насчет письма не тревожьтесь. С Божьей помощью оно дойдет до этого вашего господина Марвуда.

* * *

От размаха и великолепия Сен-Жермена у Кэт перехватило дух. Она привыкла к английским дворцам, но по сравнению с Сен-Жерменским Уайтхолл, Сент-Джеймсский дворец и Хэмптон-корт с их бесчисленными незапланированными пристройками казались лишь беспорядочно разросшимися коттеджами из красного кирпича, по недоразумению возомнившими себя роскошными резиденциями.

На самом деле дворец в Сен-Жермен-ан-Ле состоял из двух: старого, возвышавшегося на месте древнего замка, и нового, поражавшего идеальной симметрией здания, возведенного за прошедший век. Многочисленные террасы, напоминавшие ступени широкой гигантской лестницы, спускались к Сене.

Секретарь дал госпоже Хэксби в сопровождающие какого-то чиновника. Этот долговязый неразговорчивый молодой человек постоянно теребил кудри парика и смотрел на что угодно и на кого угодно, только не на Кэтрин. Чтобы преодолеть расстояние в двенадцать миль, потребовалось почти три часа, поскольку дороги были запружены повозками и карета часто останавливалась. Значительная часть пути пролегала через леса, покрывавшие невидимую землю, точно ярко-зеленое одеяло.

Во дворце клерк оказался весьма полезным в качестве проводника: на огромном пространстве размещалось великое множество покоев, и чужаку ничего не стоило здесь заблудиться. Сопровождающий проводил Кэтрин до покоев Мадам в Шато-Неф.

– А Месье, ее супруг? – спросила Кэт. – Он тоже живет здесь?

– Да, – кивнул француз и неожиданно продолжил безо всяких дополнительных вопросов: – Но его вы будете видеть редко. У него другие интересы. К тому же Мадам и Месье недолюбливают друг друга. – В первый раз клерк посмотрел Кэт в глаза. – Советую по возможности держаться от него подальше.

Кэтрин проводили в отведенную ей комнату на втором этаже Шато-Неф. Спальня, выходившая окнами на реку, была просторная, однако по сравнению с другими дворцовыми покоями весьма скромно меблированная. В распоряжение Кэт предоставили горничную, к тому же для гостьи составили специальную инструкцию, в которой разъяснялось, где и во сколько ей надлежит принимать пищу.

Кроме того, для госпожи Хэксби оставили письмо: чуть позже ее позовут к принцессе, а пока следует ждать. Кэт смыла с себя дорожную пыль, переоделась, а затем мучительно долго выбирала подходящие туфли. Наконец определившись, она принялась осматривать макет птичника, проверяя, не пострадал ли он в дороге. После этого Кэтрин перебрала все документы в папке, разложив чертежи в нужном порядке, чтобы представить планы должным образом.

День сменился вечером, и вот наконец в дверь постучал слуга и объявил, что госпожу Хэксби ожидают внизу. Там ее встретила дородная женщина средних лет в сопровождении дворецкого. Дама представилась как мадам де Борд.

– Я камеристка Мадам, – объявила она. – Сейчас я отведу вас к ней. Но Мадам устала, и, возможно, она будет не в состоянии вас принять. Вижу, вы взяли с собой макет. Это хорошо. Мадам не терпится на него взглянуть. – Камеристка кивнула в сторону лакея. – Вашу работу отнесет он.

– Пожалуйста, велите слуге обращаться с макетом бережно, – попросила Кэт. – А папку я понесу сама.

Мадам де Борд проводила госпожу Хэксби в другую часть дворца. Там они прошли через анфиладу из трех величественных комнат и приблизились к двери, за которой взгляду гостьи предстала многолюдная приемная. Наконец, к большому облегчению Кэтрин, слуга отдал макет ей обратно. К открытому окну было повернуто кресло с высокой спинкой. Вокруг него, подобно экзотическим птицам с ярким оперением, порхало с полдюжины дам. Аббат читал книгу, его губы беззвучно шевелились, а унизанные перстнями пальцы перебирали четки.

Мадам де Борд приблизилась к креслу, встала перед ним, присела в низком реверансе и вполголоса произнесла несколько слов. Сделав еще один реверанс, камеристка попятилась в сторону и приказала двум слугам поставить возле кресла столик. Затем она поманила Кэт:

– Мадам угодно, чтобы вы установили макет на столике. Принцесса осмотрит вашу работу, когда у нее будет время.

Кэтрин повиновалась. Поставив ящик на столик, она открыла его. Увидев миниатюрный птичник во всей красе, стоявшая рядом дама не удержалась и восхищенно ахнула. На секунду губы этой женщины приоткрылись, а холодно-почтительное выражение лица сменилось детским восторгом при виде приятного сюрприза.

Над подлокотником кресла показалась рука – худая, белая, с длинными пальцами – и слабо затрепетала в воздухе, точно бабочка, теряющая последние силы. Сделав очередной реверанс, мадам де Борд вернулась к Кэт, по-прежнему стоявшей у стола.

– А сейчас вы должны уйти, – прошептала камеристка.

– Разве меня не представят Мадам?

– Нет. Это не совсем удобно.