Текст книги "Марвуд и Ловетт. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Эндрю Тэйлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 71 (всего у книги 145 страниц)

Глава 56

Джорджа Милкота повесили 7 октября вместе с восемью другими приговоренными к смерти преступниками. Это был понедельник – казни чаще всего проводили именно в этот день недели. Осуществление правосудия стоит денег. Когда позволяли обстоятельства, власти предпочитали экономить за счет масштабов: гораздо практичнее вешать как можно больше преступников за одну церемонию. К тому же любая публичная казнь собирает многолюдные и зачастую буйные толпы, отчего лондонские улицы оказываются запружены еще больше обычного, а это, в свою очередь, не лучшим образом сказывается на торговле.

Утром приговоренные, все мужчины, были доставлены на повозке в Тайберн. Кандалы с узников сняли еще в тюрьме, и тогда же палач пожал руку каждому преступнику. Делалось это вовсе не из вежливости: так палачу удобнее было определить рост человека и рассчитать, какой длины веревка потребуется.

Я смотрел на повозку издали, но ближе подходить не стал. Некоторые заключенные облачились в лучшие воскресные камзолы, кое-кого сопровождали родные и друзья. Но проститься с Милкотом не пришел никто, и он был одет в те же грязные вещи, что и на прошлой неделе, единственным отличием было отсутствие шляпы и парика. Милкот стоял в стороне от остальных, держась за борт повозки. Однако его осанка оставалась прямой, а лицо невозмутимым. Милкот шел на смерть, как подобает солдату.

Процессия медленно преодолела Сноухилл и перешла через мост Холборн. Возле церкви Святого Эгидия в Полях телега остановилась, и всем приговоренным дали по кварте эля, чтобы облегчить их переход в мир иной. Свою порцию Милкот вылил на землю, чем вызвал шумное негодование толпы.

В Тайберне преступников ждало Тройное дерево, представлявшее собой три столба, поддерживавших горизонтальный деревянный треугольник, на котором с легкостью можно было вздернуть больше дюжины приговоренных одновременно. Обогнав процессию, я протолкался к подножию эшафота, где палач проверял веревки и перешучивался с женщинами в толпе. При виде моего ордера с королевской подписью он тут же застыл.

Я отвел палача в сторону.

– Насколько мне известно, сегодня вам предстоит казнить человека по фамилии Милкот?

– Верно. – Палач сплюнул на землю. – Содомита и душегуба.

– За какую сумму вы согласны исполнить свою работу так, чтобы он долго не мучился?

Палач оглядел меня с головы до ног.

– Публика останется недовольна. Такому, как он, легкой смерти никто не желает.

– Сколько?

– За десять шиллингов, сэр, я потяну его за ноги и сломаю шею. Но сначала пускай попляшет на веревке минуту-другую.

Я постучал пальцем по ордеру.

– Сломаете ему шею сразу же, как только вздернете, – получите фунт золотом. Десять шиллингов сейчас и еще десять потом.

Мы ударили по рукам, а когда повозка подъехала к эшафоту, я скрылся в толпе. Приговоренным накидывали петли на шеи прямо в телеге, их казнили по три человека зараз. Некоторые использовали свое право обратиться к толпе, другие молились Творцу. Но Милкот молчал. Стоя, как на параде, он глядел вверх, на небо. Я не мог не восхититься его мужеством.

Когда речи были произнесены, приговоренным завязывали глаза. Лошадь вели вперед, к эшафоту. Палач надевал удавки на шеи преступников. Потом лошадь вместе с телегой отходила от эшафота, а приговоренные оставались болтаться в воздухе, брыкая ногами и опорожняя мочевые пузыри.

Милкот оказался во второй группе. Перед тем как ему на глаза надели повязку, он поднял голову. Его глаза пробежали по толпе, как будто высматривая лицо друга. Когда Милкот взглянул в мою сторону, я вскинул руку, и он кивнул: надеюсь, мой былой приятель разглядел меня и понял, что он не один. Милкот оказал Кэт услугу, хотя, возможно, она не заслужила подобной доброты. Однако я уважал Милкота за этот поступок.

Когда всем троим завязали глаза, палач подал знак, и его подручный стал уводить лошадь с телегой от эшафота. Внезапно повисла тишина, словно весь мир затаил дыхание. А потом тела троих казненных заплясали в воздухе.

Тут палач шагнул вперед, огромными ручищами обхватил лодыжки Милкота и резко дернул. На этом все было кончено.

Расплатившись с палачом, я медленно направился в сторону Генриетта-стрит, собираясь рассказать Кэт и о казни, и о своем вмешательстве. Одному Богу известно, на что я рассчитывал в ответ. Похвалы от Кэт уж точно ждать не приходилось. Но пусть эта девушка знает, что я воздал должное лучшим качествам Милкота так же, как и она, хотя для того, чтобы их оценить, у Кэт были свои причины.

По пути я обдумывал еще один вопрос, уже три дня мучивший меня, как незаживающая гнойная рана. Ножны шпаги Клеменса Хорна и впрямь не высохли. Кэт было известно, что они побывали в колодце. Но только Милкот, Горс и я знали об этом. Я не рассказывал Кэт подробностей, а от Милкота или Горса она об этой детали узнать не могла.

Мэтью Горс, утверждавший, будто заметил тело Олдерли в колодце в понедельник утром, не смог бы разглядеть утопленника, если бы не спустил в шахту фонарь. Милкот сказал мне, что Олдерли велел ему заманить Кэт в павильон в субботу вечером. Однако, по словам Милкота, распоряжения Олдерли он не исполнил и вместо этого сбросил Эдварда в колодец, чтобы раз и навсегда избавиться от шантажа.

Тогда откуда же Кэт знала, что ножны намокли от колодезной воды? И почему она была так уверена, что в тот вечер из своих многочисленных шпаг ее кузен выбрал именно эту, работы Клеменса Хорна?

Но что, если?.. Допустим, Милкот мне солгал.

Предположим, в субботу, во второй половине дня, после разговора со мной в кружевной лавке на Новой бирже Кэт отправилась в павильон. «До встречи с нашими клиентами осталось меньше часа, – сказала она, убегая. – Мне пора». Возможно, клиентом, о котором шла речь, был Милкот? Значит, Кэт вошла в павильон, ожидая найти там Милкота, но вместо секретаря лорда Кларендона ее подкарауливал Олдерли?

А несколькими минутами ранее во время нашей беседы Кэт сказала: «Когда-нибудь я убью своего кузена».

Как еще объяснить расхождения, связанные с ножнами шпаги работы Клеменса Хорна? В теории схватка между Кэт и ее кузеном заведомо неравная: дюжий мужчина со шпагой против безоружной девушки, застигнутой врасплох. Но Кэт не робкого десятка, к тому же я только что предупредил ее о коварных планах кузена, а значит, ее положение было далеко не так безнадежно, как может показаться. А затем в тот же вечер, задолго до того, как о смерти Олдерли стало известно, Кэт покинула Лондон, хотя на Новой бирже решительно заявляла, что не станет убегать от кузена. Но возможное обвинение в убийстве – совсем другое дело.

Допустим, Милкот вернулся в павильон и обнаружил, что Кэт и след простыл, а в колодце плавает тело Олдерли. Даже пожелай он разоблачить девушку, Милкот никак не мог обвинить ее в убийстве, умолчав о собственном участии в этой истории. Ну а все остальное, включая финальный акт трагедии, закономерно проистекало из принятых Милкотом решений: когда терять ему стало больше нечего, он взял вину за смерть Олдерли на себя. Шантаж Эдварда Олдерли превратил Милкота в злодея. Эта роль оказалась ему не по нутру, и, возможно, своим признанием Милкот пытался искупить вину перед Кэт.

Стоит ли рассказывать ей об этом – хотя бы для того, чтобы Кэт знала, какую услугу Милкот оказал ей напоследок? Или лучше помалкивать?

На Генриетта-стрит я постучал в дверь под вывеской с розой. Узнав меня, привратник сразу оказал мне радушный прием. Заботясь о добром имени Кэт, я спросил, на месте ли господин Хэксби.

– Вы с ним только что разминулись, господин, – ответил привратник. – Да и с остальными тоже. – Его манера речи показалась мне непривычно оживленной. Неужто привратник навеселе? – В чертежном бюро ни души.

– Куда же они все подевались?

– В церковь ушли. – Привратник указал на собор Святого Павла, возвышавшийся напротив. – Господин Хэксби сегодня венчается со своей кузиной. А господин Бреннан и доктор Рен – свидетели.

– Но о помолвке еще не объявляли, – произнес я. – Я думал, свадьба состоится в конце месяца.

– Господин Хэксби получил разрешение от епископа. – Привратник многозначительно ухмыльнулся. – Уж очень ему не терпелось.

Кэт лежала на спине, одетая в ночную сорочку и чепец. Занавеси вокруг кровати были раздвинуты. В комнате горело не меньше дюжины свечей – что за безрассудное расточительство!

– Я хочу видеть свою невесту в первую брачную ночь, – чуть невнятно выговорил Хэксби, прижимаясь к ней за ужином. Отчего у жениха заплетался язык, от вина или от болезни, Кэт не знала. – Разве я этого не заслужил?

До тех пор Кэт полагала, что их брак, по сути, договоренность между деловыми людьми, заключенная для взаимной выгоды, и обычный супружеский долг в условия не входит. В мае, предлагая Кэт стать его женой, Хэксби создал у нее именно такое впечатление. Он стар и болен, поэтому о постельных утехах Хэксби не заикался ни тогда, ни позже – до нынешнего момента.

Кэт возблагодарила Бога за то, что пока лежит в постели в одиночестве. Она прислушалась к ночным звукам. Из-за близости Ковент-Гарден на Генриетта-стрит редко воцарялась полная тишина. И под колоннадами вокруг площади, и на соседних улицах почти в любое время дня и ночи можно было наткнуться и на уличную девку, и на попрошайку, и на игрока в кости.

Еще не пробило полночь, и с улицы доносились крики, пение, стук копыт и колес по дороге. Кэт с радостью поднялась бы на этаж выше, в свою каморку на чердаке, смежную с мастерской. Там тише, в ней она ближе к небу, и ее покой никто не тревожит. Но вместо этого Кэт лежит в своей новой спальне. Хэксби взял в аренду весь этаж целиком, и теперь ее новая квартира состояла из салона, или гостиной, и четырех комнат, помимо той, в которой она сейчас находилась. По крайней мере, Хэксби не собирался делать из Кэт кухарку: еду для них будут готовить на первом этаже или можно будет заказывать блюда в кухмистерской или таверне.

– Очень удобно, – рассуждал Хэксби, показывая Кэт эту квартиру. – Я буду и работать, и жить в одном здании, а ты наверняка будешь рада наконец стать хозяйкой в своем доме.

Кэт не ответила. Она заключила с Хэксби сделку, и условия, которые он ей предложил, были более чем выгодны. После событий этих трех недель Кэт должна бы была радоваться, что она не в тюрьме и не на виселице. Отныне она полноправная хозяйка собственного дома и мастерской. Днями напролет она будет заниматься делом, которое ей интересно. Вместе с фамилией господина Хэксби она получила защиту, подкрепленную законом. Благодаря мужу Кэт обрела статус. Разве у нее есть хоть один повод для жалоб?

Как будто в ответ на ее вопрос из уборной донесся низкий стон. В начале вечера они взяли наемный экипаж и поехали в «Барашек». Хэксби устроил трапезу роскошнее обычной и к тому же выпил больше вина. Кэт подозревала, что сейчас он расплачивается за эти излишества. Но не вечно же ее муж будет восседать на стульчаке. Скоро он выйдет и потребует того, что принадлежит ему по праву, данному церковью и государством.

Но хуже, чем в тот раз, когда кузен Эдвард подстерег ее в собственной спальне и взял силой, точно не будет. Кэт утешалась этой мыслью. Как бы там ни было, от Хэксби она не видела ничего, кроме добра. В отличие от Эдварда.

Стоило Кэт мысленно свернуть на эту дорожку, и она тут же оказалась во власти старого кошмара, от которого ей, возможно, никогда не избавиться. Время и усилие воли помогли Кэт приглушить воспоминания о совершенном над ней насилии. Однако новому воспоминанию всего лишь три недели, рана так свежа, что еще кровоточит. Стоило Кэт закрыть глаза, и эта картина тут же представала перед ее мысленным взором.

«Когда-нибудь я убью своего кузена», – сказала она Марвуду во время встречи на Новой бирже.

Это всего лишь фигура речи, говорила она себе. Просто выражение ненависти, за которым не стоит никаких преступных намерений. В тот субботний вечер Кэт действительно не строила никаких планов. После того как она попрощалась с Марвудом на Стрэнде, у девушки из головы не шла новость о том, что кузен ее выследил. Однако это не повод пренебрегать обязанностями по отношению к господину Хэксби и клиентам. Утром господин Милкот украдкой подошел к ней и попросил ее прийти в павильон Кларендон-хауса, чтобы обсудить с ним деликатный вопрос: способен ли господин Хэксби выполнить задачу, которую на себя взял. Господин Милкот сказал, что его смущает ухудшающееся состояние здоровья Хэксби, да и работы идут слишком медленно. И ради Хэксби, и ради себя самой Кэт не могла допустить, чтобы они потеряли этот заказ.

Милкот просил Кэт зайти через калитку в саду, сказав, что нарочно оставит ее незапертой. «Боюсь, если нас увидят вместе в отсутствие господина Хэксби, слуги будут сплетничать, – вполголоса произнес Милкот. – А когда до вашего начальника дойдут слухи о нашем разговоре с глазу на глаз, он, конечно, захочет узнать, что мы обсуждали. Я уж не говорю о том, что дурная молва навредит вашей репутации. Сами знаете, людям только дай повод. Поэтому я буду осмотрителен и прошу вас тоже соблюдать осторожность».

Кэт была тронута его заботой и польщена тем, что он желает знать ее мнение. От подозрения, что Милкот задумал ее соблазнить, Кэт отмахнулась: как любой истинный джентльмен, он дорожит честью. Казалось, Милкота смущала даже сама мысль о том, что ему придется разговаривать с девушкой наедине. Однако теперь Кэт поняла истинную причину его смущения. Эдварду была известна тайна Милкота, и кузен воспользовался ею, чтобы шантажом заставить секретаря лорда Кларендона заманить Кэт в ловушку.

После разговора с Марвудом Кэт так боялась опоздать, что всю дорогу почти бежала: сначала по Стрэнду, потом с Чаринг-Кросс на Пикадилли до Кларендон-хауса. Темнело. Никто не видел, как Кэт вошла в сад: к тому времени садовники уже закончили работу.

Павильон был не заперт. Не дожидаясь приглашения, Кэт вошла внутрь, закрыла за собой дверь и позвала господина Милкота. В ответ из подвальной кухни донесся мужской голос. Кэт спустилась по лестнице. Дверь была открыта. На каминной полке горел фонарь. По стенам подвала плясали тени.

– Сэр!

Кэт вошла в помещение, и дверь тут же захлопнулась у нее за спиной.

– Ах ты тварь, – произнес мужской голос. – Грязное противоестественное отродье. Чертова подстилка.

Кэт развернулась. Прислонившись к двери, стоял Эдвард. В руке он держал шпагу. Из-за повязки на глазу он напоминал причудливое существо из ночного кошмара – наполовину чудовище, наполовину паяц.

– Кричи сколько хочешь, – продолжил кузен. – Никто не услышит. В такой поздний час в саду ни души.

Кэт попятилась, нащупывая нож. Но оружие проткнуло ткань и застряло поперек кармана. Девушка отчаянно дергала рукоятку, но никак не могла высвободить клинок.

Эдвард медленно приближался, наконечник его шпаги подрагивал в воздухе, а узкие ножны покачивались у него на поясе. Эдвард выглядел крупнее, чем она помнила, он отяжелел и обрюзг. Кэт вспомнила, как он навалился на нее всем своим весом. Его вонь. И боль.

Не сводя глаз с Эдварда, Кэт шаг за шагом пятилась от него вглубь подвала. Напротив колодца высилась гора досок – часть разобранных лесов, которые работники использовали, когда клали свежий раствор в шахте колодца. В углу Кэт заметила лебедку. К сожалению, инструментов в подвале не осталось – работники унесли все до единого.

Плечо Кэт коснулось стены. Дальше отступать некуда.

Эдвард рассмеялся:

– Теперь ты от меня никуда не денешься.

– Разве мало зла ты мне причинил? – спросила Кэт.

Ее голос прозвучал чуть громче шепота.

– За то, что ты на меня напала, я мог бы обвинить тебя в покушении на мою жизнь, – продолжил Эдвард, будто не услышав. – И добиться, чтобы тебя повесили. Но тогда все пойдет законным порядком, а какое от этого удовольствие? Права на месть заслуживаю я, а не судьи. – Он дотронулся до повязки на глазу. – В Библии сказано: око за око.

Кэт водила рукой по стене, надеясь нащупать свободный кирпич, которым можно воспользоваться как оружием. Надеяться оставалось только на чудо.

– Пожалуй, задеру-ка я сначала твою юбку и преподам тебе тот же урок, что и в прошлый раз. С тех пор ты созрела еще больше, кузина, самое время собирать урожай.

Кэт похолодела, ее замутило от страха. Ее левая рука почувствовала дуновение воздуха. Кэт стояла возле камина, над которым тянулась каминная полка.

От наконечника шпаги ее отделяло не больше ярда.

– А когда доведу дело до конца, выброшу твои бренные останки в колодец. Для тебя это большая честь, кузина. Говорят, здешняя вода самая чистая в Лондоне. Да только ты ее быстро отравишь своими миазмами.

Времени на раздумья не было, нужно было действовать. Кэт потянулась к полке, и ее рука задела фонарь. Просунув пальцы между ним и стеной, девушка со всей силы запустила фонарь в Эдварда.

Сделанный из кованого железа, фонарь оказался тяжелее, чем рассчитывала Кэт. Девушка надеялась добросить фонарь до кузена, но вместо этого он с грохотом упал на каменную плиту у ног Эдварда. Однако, следя за полетом фонаря, кузен на секунду отвлекся. Эдвард опустил шпагу и отступил на шаг.

Свеча погасла.

Но еще до этого прижавшаяся к стене Кэт стала отползать от камина в дальний угол за колодцем. В подвале воцарилась почти кромешная тьма, но память подсказывала ей, в каком направлении двигаться. Там и доски, и лебедка. Может быть, она найдет, чем обороняться. Или…

Но добраться до угла Кэт не успела. Эдвард быстро пришел в себя. Он бросился к девушке, отрезая ей путь к отступлению. В темноте его лицо казалось лишь тенью. Он отступил на шаг, готовясь сделать выпад по всем правилам фехтования. С утробным хрюканьем Эдвард рванулся вперед, нацелив наконечник ей в плечо.

– Черт…

Но прежде чем ругательство сорвалось с его губ, кузен резко умолк. Пока Кэт пыталась увернуться от смертоносного клинка, Эдвард вдруг завалился вперед. Шпага со звоном упала на каменный пол. Раздался треск: голова Эдварда ударилась о парапет колодца. И – о чудо! – кузен исчез.

Кэт испытывала своего рода извращенную гордость из-за того, что сказала чистую правду, когда Марвуд завел речь о смерти Эдварда. «Я к нему и пальцем не притрагивалась, – ответила Кэт Марвуду. – Клянусь Богом, это истинная правда». Но, кроме гордости, она почувствовала облегчение: почему-то Кэт не хотелось ему лгать.

После того как Эдвард скрылся из виду, раздался крик, потом бурный плеск. Цилиндрическая шахта колодца усиливала и искажала эти звуки. Дрожащая Кэт опустилась на колени у края и устремила взгляд вниз, в непроглядную черноту.

– Помоги, – взмолился Эдвард тоненьким, женским голоском. – Ради…

Некоторое время он барахтался в воде, но постепенно плеск стих, и вот Кэт слышала только собственное дыхание.

Девушка отползла от колодца и встала. Ее руки и ноги тряслись, совсем как у Хэксби, когда у него случались приступы дрожи.

Кэт понимала, что должна уходить, пока ее никто здесь не увидел. Главное, чтобы в подвале все было так же, как в тот момент, когда Хэксби запирал павильон. Кэт выглянула в ближайшее окно. Почти совсем стемнело. Обдумывать свои действия было некогда. Когда сгустятся сумерки, в сад выпустят мастифов.

Кэт задела ногой валявшийся на полу предмет. Опустив взгляд, она с трудом различила очертания фонаря. Кэт подняла его. Фонарь был еще теплым. Кэт зашвырнула его в колодец. Когда фонарь упал в воду, раздался плеск. Опустившись на корточки возле деревянной крышки, девушка попыталась подтащить ее к колодцу. Но крышка оказалась слишком тяжелой. Мышцу в спине пронзила острая боль.

Вдруг Кэт охватила неуправляемая паника. Придется оставить крышку на прежнем месте. Ей ничего не остается, кроме как спасаться бегством.

Тут дверь со скрипом открылась, возвращая Кэт из прошлого в настоящее. Она в доме на Генриетта-стрит, и сегодня ее первая брачная ночь.

Шаркая, Хэксби вышел из уборной и направился в сторону кровати. Подойдя ближе, он произнес:

– Ах! Я рад, что ты еще не спишь.

Хэксби отдернул одеяло. Кэт лежала на спине, сдвинув ноги и вытянув руки вдоль боков – ни дать ни взять каменная фигура на надгробной плите гробницы.

Хэксби не без труда вскарабкался на кровать. Он склонился над Кэт и стал глядеть на нее сверху вниз. Его широкая ночная рубашка в таком положении напоминала пузырь. Ночной колпак Хэксби съехал набок, придавая хозяину неуместно залихватский вид. Новоиспеченный муж положил руку на живот Кэт, и теперь она лежала там, будто огромный бледный паук. Кэт закрыла глаза. Уговор есть уговор. Она мысленно приказала себе не шарахаться от Хэксби. Можно представить на месте супруга какого-нибудь молодого человека, скажем… просто для примера… Джеймса Марвуда – конечно, в те редкие моменты, когда он с ней приветлив и не раздувается от гордости как индюк.

– Ах! – снова сорвалось с губ Хэксби, и на этот раз его голос был полон грусти.

Рука мужа больше не давила Кэт на живот. Она открыла глаза. Хэксби неуклюже отодвинулся от нее, лег и повернулся к молодой супруге спиной. Забравшись под одеяло, он свернулся в клубок, прижав колени к груди.

– Задерни полог, жена, – глухо выговорил он. – И задуй свечи.